Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"

Автор книги: Ада Нэрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

В кабинете повисла мёртвая тишина. Эвелина видела, как спина Грейсона застыла, а пальцы, сжимающие бумаги, побелели.

– Я… я думал о доходности поместий, ваша светлость, – пробормотал управляющий.

– А я думаю о справедливости, – холодно произнёс Доминик. – И о долгосрочной перспективе. Разоришь фермера сегодня – завтра некому будет работать на этой земле. Твой план отклонён. Более того, распорядись выдать тем семьям ссуду на покупку нового поголовья и на ремонт изгородей. Под минимальный процент. И чтобы я больше не слышал о таких инициативах. Уходи.

Когда Грейсон, бледный и раздавленный, удалился, Эвелина не удержалась.

– Вы могли просто отказать, – тихо сказала она. – Зачем вы так?

Доминик, всё ещё смотря на дверь, которую закрыл управляющий, ответил не сразу.

– Потому что отказ остановил бы беспредел, но не исправил бы ситуацию, – сказал он наконец, поворачивая к ней усталое лицо. – Люди в беде не по своей вине. Им нужна не моя снисходительность, а шанс выкарабкаться. Жестокость – это слабость, прикрытая громкими словами. Справедливость требует большей работы. И большей силы.

Он произнёс это без пафоса, устало потирая переносицу. И в этот момент Эвелина увидела это с предельной ясностью. Его маска холодности, его репутация безжалостного дельца – это был щит. Щит, за которым скрывался не монстр, а человек с израненной, но непоколебимой системой принципов. Усталый, измотанный вечной войной, но глубоко, до мозга костей порядочный. Его доброта не была мягкой или сентиментальной. Она была жёсткой, как сталь, требовательной и действенной. Она не говорила о себе. Она просто была. В каждом его решении, в каждом поступке, который он совершал не ради показухи, а потому что иначе – нельзя.

И наблюдая за этими проблесками его истинной сути, Эвелина понимала, что влюбляется. Не в герцога, не в красавца, не в страстного любовника. А именно в этого сурового, усталого, невероятно сильного и до боли правильного человека, чьё сердце, оказалось, билось не льдом, а скрытым, раскалённым добром. И с каждым таким открытием её собственное сердце отдавало ему всё больше, крепко и безвозвратно.

Он не заметил этого сразу. Слишком долго его внутренний мир был полем боя, где каждый угол сознания занимали расчёты, карты врагов, списки уязвимостей, образ сестры и неутолимый гул ярости. Этот гул был его постоянным спутником – низким, ненавязчивым, но никогда не стихающим фоном, похожим на отдалённый рокот прибоя в раковине, приложенной к уху. Он научился жить с ним, думать сквозь него, даже черпать в нём силы для своей миссии. Это был звук его боли, и он стал частью его музыки.

Поначалу её присутствие было лишь новым, пусть и ценным, элементом на этой войне. Умным, проницательным, неожиданно твёрдым. Она была оружием, которое он сам выковал, союзником, чью преданность он с изумлением и благодарностью признал. Но затем что-то начало меняться. Изменение было настолько постепенным, настолько тихим, что он осознал его лишь постфактум, как человек, замечающий, что хроническая боль, к которой он привык, вдруг отступила.

Впервые он поймал себя на этом вечером, когда они, как обычно, сидели в его кабинете после какого-то светского вечера. Он в очередной раз пытался распутать клубок финансовых переводов, ведущих к одному из членов Тайного совета. Цифры плясали перед глазами, голова гудела от усталости, а тот самый внутренний гул, всегда обострявшийся к ночи, нарастал, превращаясь в навязчивый, раздражающий звон. Он отложил перо, провёл рукой по лицу, ощущая, как привычная волна беспокойства и гнева поднимается внутри, грозя снести все плотины самоконтроля.

И тогда он поднял глаза. Она сидела в своём кресле у камина, не читая, не занимаясь рукоделием. Она просто смотрела на огонь, её лицо было спокойным, профиль чётко вырисовывался на фоне пляшущих теней. Она была просто здесь. В его пространстве. В его тишине. И случилось странное: этот внутренний гул, этот рокот ярости и боли, начал стихать. Не исчез полностью – нет, он был слишком глубоко въевшимся, – но он отступил, смягчился, как буйные волны, успокаивающиеся в тихой, глубокой гавани.

Он просто смотрел на неё, и в его груди, вместо привычного спазма напряжения, возникло другое чувство – широкое, тихое, почти непривычное по своей неагрессивности. Это было успокоение. Глубинное, физическое ощущение, будто все его затянутые в узлы нервы понемногу разжимаются. В её присутствии не нужно было быть настороже. Не нужно было скрывать усталость, разочарование, сомнения. Она знала всё. Видела его ярость, его боль, его мстительность – и осталась. Более того, она сражалась на его стороне.

С того вечера он начал замечать это всё чаще. Во время ужина, когда он мысленно прорабатывал очередной ход против Кэлторпа, его взгляд сам собой искал её глаза через стол. И встречаясь с её спокойным, понимающим взглядом, он чувствовал не поддержку в битве, а нечто иное – подтверждение, что он не один в этой кромешной тьме. Что есть кто-то, кто видит его, а не только его титул, его богатство или его миссию.

Он начал делиться с ней тем, о чём никогда не говорил вслух. Не отчётами, не фактами – а мыслями. Сомнениями.

– Иногда мне кажется, что я рою тоннель в горе, которая в любой момент может обрушиться и похоронить нас обоих, – сказал он как-то поздно ночью, когда они лежали в темноте, и её спина была прижата к его груди. Он произнёс это в пространство между её лопатками, почти шёпотом, как признание, которого стыдился.

Она не обернулась. Её рука нашла его руку, обвившую её талию, и сжала её.

– Тогда мы будем копать вдвоём, – просто ответила она. – И выберемся. Или найдём в этой горе золото.

Он засмеялся тихо, горько, но в его смехе не было отчаяния. Было облегчение. Она не говорила пустых утешений. Она предлагала решение. Партнёрство. И это было сильнее любой жалости.

Однажды, разбирая особенно неприятные документы, связанные со смертью Изабеллы, он почувствовал, как старая, знакомая чернота накатывает на него, угрожая поглотить. Раньше в такие моменты он запирался в кабинете, пил коньяк в одиночестве и боролся с призраками, пока не падал от изнеможения. Теперь он просто отодвинул бумаги, встал и подошёл к окну. Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как яд прошлого разливается по жилам.

За его спиной раздался тихий звук. Он обернулся. Она поставила на стол рядом с документами чашку горячего чая. Не сказала ни слова. Не тронула его. Просто положила руку ему на плечо, крепко, по-товарищески, на секунду, а потом отошла, давая ему пространство, но оставаясь рядом. И этого простого, твёрдого прикосновения, этого молчаливого «я здесь» оказалось достаточно, чтобы чернота отступила, не сумев его сломить. Она стала его якорем. Той точкой опоры, которой у него не было все эти годы.

Он обнаружил, что ждёт этих моментов тишины с ней больше, чем головокружительного азарта их совместных операций. Ждёт, когда они, закончив обсуждение дел, просто сидят в тишине, каждый со своими мыслями, но связанные невидимой нитью понимания. В эти минуты война отодвигалась на второй план. Он был просто мужчиной, а она – женщиной, которая принесла в его опустошённый, выжженный мир не шум и суету, а глубочайшую, целительную тишину.

Он не говорил ей об этом. Не умел. Его язык был приспособлен для отдавания приказов, построения стратегий, холодного анализа. Слова нежности, признательности застревали у него в горле, казались слабыми и ненужными. Но он выражал это иначе. Тем, что засыпал, обняв её, впервые за многие годы не мучаясь кошмарами. Тем, что его рука сама находила её руку за завтраком. Тем, что он стал чаще прикасаться к ней просто так, без страсти – провести рукой по волосам, коснуться плеча, проходя мимо. Это был его язык. Язык молчаливого доверия. Язык человека, который нашёл в другом человеке не просто союзника в битве, а тихую гавань, где можно, наконец, перевести дух и вспомнить, что ты – живой. И что жить, оказывается, можно не только ради мести.

Испытание пришло не снаружи, не от врагов или интриг Себастьяна. Оно выросло изнутри их новой, хрупкой идиллии, как ядовитый цветок на плодородной почве слишком быстрого сближения. И семенами стали не различия в характерах, а сама суть их натур: её окрепшая, требовавшая действия воля и его всепоглощающая, почти инстинктивная потребность оградить её от малейшей угрозы.

Поводом стал, казалось бы, незначительный эпизод. Эвелина, через свою сеть доверенных служанок и торговцев, вышла на след горничной, которая раньше служила в доме одного из мелких соучастников Кэлторпа и была уволена при странных обстоятельствах. Женщина боялась, жила в трущобах, но, по слухам, видела и слышала нечто важное о переправке документов. Старый план, утверждённый Домиником, предполагал осторожное наблюдение и попытку подкупа через третьих лиц. Но служанка внезапно собралась уезжать к родне в другую губернию. Времени не было.

И Эвелина приняла решение. Не спросив его. Она переоделась в простое платье служанки и под вымышленным предлогом отправилась в тот самый бедный квартал с единственной сопровождающей – верной, но уже немолодой горничной Мартой. Её расчёт был прост: появиться как благотворительница из приюта, раздающая милостыню, незаметно выйти на нужную женщину и поговорить. Риск казался ей минимальным.

Она вернулась через три часа, взволнованная, но с сияющими глазами. Встреча прошла успешно. Женщина, тронутая участием «доброй барышни из благотворительного комитета», проговорилась о ключевой детали – о печати на одном из контрактов, которую она видела у своего бывшего хозяина. Эта деталь могла стать недостающим звеном.

Эвелина едва переступила порог особняка, как её встретил Лоуренс. Его лицо было не просто серьёзным – оно было пепельным от беспокойства.

– Его светлость ждёт вас в кабинете, – сказал он, и в его голосе звучало немое предостережение. – Он… осведомлён.

Она вошла, ещё не понимая масштаба надвигающейся бури. Доминик стоял посреди комнаты, спиной к камину. Он не был похож на того уставшего, но спокойного человека, который делился с ней мыслями по ночам. Перед ней снова был «Лорд Без Сердца» – статуя из льда и мрамора. Но лёд этот был пронизан трещинами гнева, а в мраморе глаз горел не холодный, а раскалённый добела огонь.

– Где ты была? – спросил он. Голос был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более страшным.

Она, всё ещё окрылённая успехом, начала рассказывать, не видя в его позе ничего, кроме привычной суровости. Она говорила о находке, о печати, о том, как ловко всё удалось.

– …и она даже не заподозрила! Мы теперь можем…

– ТЫ СОШЛА С УМА?

Его крик не был громким. Он был сдавленным, хриплым, вырвавшимся из самой глубины, как рычание раненого зверя. Он сделал шаг вперёд, и она наконец увидела, что его руки дрожат, сжатые в кулаки.

– Ты одна, переодетая, поехала в Грязный переулок? Без охраны? Без моего ведома? Ты рисковала не просто раскрыть себя! Ты рисковала ЖИЗНЬЮ!

Эвелина отпрянула, её воодушевление сменилось обидой.

– Я не была одна! Со мной была Марта! И я была осторожна! Я получила информацию, которая…

– Которую можно было получить иначе! – перебил он, и его лицо исказила гримаса нестерпимой боли. – Через день, через неделю, через месяц! Не ценой возможной твоей смерти! Ты думала об этом? Думала ли ты хоть секунду, что там мог тебя ждать не испуганная служанка, а наёмник с ножом? Что тебя могли вычислить, схватить, увести в ту самую тёмную подворотню, откуда не возвращаются?

– Я не беспомощный ребёнок! – вскричала она в ответ, её собственная ярость закипала от его тона, от этой унизительной гиперопеки. – Я справлялась и до тебя! Я управляла имением, я боролась с Грейсоном, я выдержала всё это! Ты не можешь держать меня под стеклянным колпаком! Я твой союзник, а не хрупкая фарфоровая кукла!

– Союзник следует плану! – рявкнул он, ударив кулаком по мрамору камина. Звук был оглушительным. – Союзник не идёт на самоубийственные авантюры, едва почуяв запах победы! Ты не понимаешь, с кем мы воюем? Это не деревенские сквайры! Это люди, которые убивали и будут убивать! Они уже пытались тебя убить! И ты… ты сама преподносишь им себя на блюде!

– А что, я должна сидеть сложа руки и ждать, пока ты соизволишь что-то сделать? – парировала она, её голос дрожал от несправедливости. – Пока ты будешь всё просчитывать до миллиметра? Жизнь идёт, Доминик! Иногда нужно рискнуть!

– Рисковать собой – это не храбрость, это безрассудство! – крикнул он, и в его крике впервые прозвучал неконтролируемый страх. Именно страх, а не гнев. – Я не могу… – он оборвал себя, с силой выдохнув, и провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него маску. – Я не могу потерять тебя. Поняла? Не могу.

Эти слова, вырванные яростью и болью, повисли в воздухе. Они оба замерли, осознавая, во что превратился их спор. Это была не битва стратегий. Это была ссора. Первая настоящая, грязная, болезненная ссора двух людей, которые вдруг осознали, как сильно они уже друг другу небезразличны, и как этот страх за другого может разорвать всё на части.

Эвелина видела, как он пытается взять себя в руки, как его плечи тяжело вздымаются. Её собственная обида начала таять, уступая место другому чувству – щемящему пониманию. Он не пытался её контролировать. Он был в ужасе. Так же, как в ту ночь после покушения. Его гиперопека была не проявлением власти, а искажённым криком его души, израненной потерей Изабеллы. Он боялся, что история повторится. Что он снова не спасёт.

Она сделала шаг к нему, её гнев испарился, оставив после себя лишь усталость и желание… не победить, а понять.

– Я не Изабелла, – тихо сказала она, глядя прямо в его глаза, полные бури.

Он вздрогнул, словно она ударила его. Его взгляд стал остекленевшим.

– Не говори этого, – прошептал он хрипло.

– Но это правда. Я не беззащитная девушка, попавшая в ловушку. Я сильна. И умна. И я на твоей стороне. Ты должен доверять мне не только в кабинете, но и на поле боя. Иначе… иначе какой из меня союзник? Какая из меня… – она запнулась, подбирая слово, – твоя женщина?

Он молчал, сжав челюсти, его взгляд блуждал по её лицу, ища подтверждения её слов.

– Ты рискуешь, – наконец выговорил он, но уже без прежней ярости, с усталой обречённостью.

– Мы оба рискуем, – мягко поправила она. – Каждый день. Просто риски разные. Ты рискуешь, запуская свои сложные схемы. Я рискнула сегодня, чтобы ускорить результат. Может, это было опрометчиво. Да, вероятно. Но… давай не будем кричать друг на друга. Давай… договоримся.

Это слово – «договоримся» – прозвучало в кабинете как заклинание. Оно не принадлежало ни миру войны, ни миру страсти. Оно было из мира близких людей. Из мира, где двое пытаются выстроить общую жизнь, а не просто общую стратегию.

Он глубоко вздохнул, и напряжение начало медленно покидать его плечи.

– Какие условия? – спросил он уже ровнее, но всё ещё настороженно.

– Я не буду действовать в обход тебя в вопросах, связанных с прямой безопасностью, – начала она. – Если нужно выйти в поле – мы обсуждаем план вместе. Заранее. Со всеми мерами предосторожности. Но и ты… ты не будешь пытаться запереть меня здесь из страха. Ты будешь видеть во мне не слабое место, а сильного партнёра, который иногда может предложить свой, более прямой путь. Даже если он кажется тебе слишком рискованным. Мы будем искать компромисс. Не приказ, а решение, с которым согласны оба.

Он долго смотрел на неё, и в его глазах буря постепенно утихала, сменяясь тяжёлой, утомлённой ясностью. Он кивнул, один раз, коротко.

– Хорошо, – сказал он просто. – Договорились.

Он не подошёл, чтобы обнять её. Не поцеловал. Он просто стоял, и в этой его сдержанности было больше истины, чем в любом страстном порыве. Они только что прошли через первую бурю не как любовники, а как двое людей, начавших строить что-то настоящее. И выстояли.

Позже, ночью, когда они лежали в постели, спина к спине, между ними всё ещё висела лёгкая тень пережитого. Но она была не холодной, а скорее прохладной, как воздух после грозы. Он первым нарушил молчание, не оборачиваясь.

– Прости, что кричал.

– Прости, что не предупредила, – ответила она в темноту.

Он перевернулся, обнял её, притянул к себе. И этот жест был уже не о страсти, а о чём-то более глубоком. О потребности быть ближе после размолвки. О прощении. О том, чтобы чувствовать, что другой человек – здесь, жив, и никуда не денется.

– Ты не Изабелла, – прошептал он ей в волосы, наконец приняв эту истину. – Ты – моя буря. И мой якорь. Одновременно. И я не знаю, что с этим делать.

Она рассмеялась тихо, прижимаясь к нему.

– Ничего не делай. Просто держись крепче.

В ту ночь они заснули, сплетясь в объятиях, и тень ссоры растаяла без следа. А на её месте родилось новое понимание: то, что между ними, – это не вспышка, ослепившая их на мгновение. Это было начало долгого, сложного, настоящего пути. Пути, на котором будут и ссоры, и компромиссы, и борьба, и поддержка. Пути двух сильных людей, которые выбрали идти вместе. И это осознание было страшнее и прекраснее любой страсти.

Глава 20

Их жизнь превратилась в идеально отлаженный, хотя и изматывающий, механизм, работающий в двух параллельных реальностях. Граница между этими реальностями проходила через порог их особняка, а вернее – через ту самую распахнутую настежь дверь между кабинетом и спальней. Днём они были масками. Ночью – сбрасывали их, и под личинами оставались только они сами: Доминик и Эвелина.

Утро начиналось в их общей реальности. За общим завтраком в солнечном будуаре они уже не просто обменивались новостями – они намечали цели. Он, просматривая утреннюю почву, делился сухими фактами: «Лорд Кэлторп сегодня выезжает в своё загородное имение. Значит, вечером в клубе его ближайшее окружение будет чувствовать себя свободнее». Она, попивая кофе, добавляла свои наблюдения: «Леди Харкорт вчера обмолвилась, что её муж, судья, крайне недоволен каким-то «давлением сверху» по поводу дела о банковской лицензии. Он может быть недоволен своими покровителями». Это был не романтический лепет, а краткий, деловой брифинг двух командиров перед высадкой на вражеский берег.

Потом начинался балет. Они расходились по своим гардеробным, чтобы облачиться в доспехи. На ней – платья, тщательно подобранные, чтобы производить нужное впечатление: то скромное и милое, чтобы расположить к доверию, то роскошное и холодное, чтобы подчеркнуть статус и отгородиться. На нём – безупречные фраки и тот непроницаемый, ледяной взгляд «Лорда Без Сердца». Они выезжали на светские рауты, приёмы, прогулки в парке, иногда вместе, иногда порознь, но всегда – с общей целью.

Их взаимодействие на людях было шедевром тонкой игры. Они могли весь вечер не обменяться и парой слов, находясь в разных концах зала, но быть на связи через мимолётные взгляды. Один взгляд Доминика, скользнувший по бокалу в её руке, мог означать: «Внимание, к тебе подходит нужный человек». Её едва заметный кивок в сторону камина: «Обсуждают важное, подойди ближе». Они научились читать микрожесты друг друга: как она слегка поправляла перчатку, когда слышала ложь; как он прикасался к переносице, когда информация была особо ценной. Они были двумя половинками одного шпионского механизма, работающего в самом сердце высшего общества.

Эвелина, под маской легкомысленной или набожной герцогини, вытягивала из светских львиц и болтливых чиновников сокровенные тайны, жалобы, сплетни, которые, как крупинки золота, позже складывались в картину коррупционных схем. Доминик, в свою очередь, ведя мрачные беседы о политике и финансах, зондировал почву, набрасывал невидимые сети, в которые сами того не желая, попадались его осторожные вопросы и намёки.

А затем наступал вечер. Карета увозила их из сияющего, лживого мира обратно в их крепость. Дверца захлопывалась, и маски начинали трескаться. В прихожей он уже помогал ей снять тяжёлый, расшитый бисером плащ, и его пальцы, холодные от вечернего воздуха, на секунду задерживались на её плечах – уже не светский жест, а жажда прикосновения. Они молча поднимались по лестнице, и напряжение долгого дня, необходимость постоянного контроля, начинали спадать, как туго затянутые шнуровки корсета.

Их настоящая работа начиналась теперь. В кабинете, куда они приходили уже не как герцог и герцогиня, а как Доминик и Эвелина. Он скидывал фрак, она – туфли. На столе вместо вечернего чая появлялся коньяк, а вокруг раскладывались плоды их дневной «охоты»: её устные отчёты, его пометки на полях газет, какие-то клочки бумаги с именами и цифрами.

Здесь не было места светским ужимкам. Здесь царила предельная концентрация.

– Итак, – начинал он, расстегивая воротник рубашки и подходя к доске, где была нарисована схема связей, – что у нас? Леди Харкорт говорила о давлении на мужа. Кэлторп уехал. Его человек, Брукс, остался в городе и, по словам нашего наблюдателя, встречался с чиновником из министерства юстиции.

– А я слышала от жены того чиновника, – подхватывала Эвелина, подходя ближе и указывая пальцем на схему, – что он в панике из-за какого-то аудиторского отчёта, который должен быть завершён на следующей неделе. И она боится, что его сделают «козлом отпущения».

Он смотрел на её палец, затем на её лицо, и в его глазах загорался не ледяной, а живой, острый огонь азарта.

– Связываем, – говорил он коротко. – Брукс давит на чиновника, чтобы тот «подправил» отчёт в пользу компании Кэлторпа до возвращения хозяина. Отчёт связан с делом о лицензии, которое беспокоит судью – мужа леди Харкорт. Получается цепь.

И они начинали строить гипотезы, спорить, искать слабые звенья. Их диалог был стремительным, точным, без лишних слов. Он мыслил масштабно, как полководец, видя всю карту театра военных действий. Она видела детали, человеческие слабости, психологические ниточки, за которые можно было дёрнуть. Их умы дополняли друг друга, создавая синергию невероятной эффективности. Они были идеальной командой. Командой, которую скрепляло не только общее дело, но и всё, что было за пределами этого кабинета.

Позже, когда анализ был закончен, планы намечены, напряжение окончательно уходило. Они оставались просто двумя уставшими, но возбуждёнными людьми, которые только что сообща разгадали часть сложнейшей головоломки. Коньяк допивался. Тишина становилась не рабочей, а интимной. Он брал её за руку, вёл из кабинета не в её покои, а в свои – в их общую теперь спальню. И там, в темноте, уже без единого слова о заговорах и врагах, они находили другой способ сбросить напряжение – в прикосновениях, в шёпоте, в страсти, которая была такой же яркой и захватывающей, как и их дневная игра, но при этом – тёплой, живой, настоящей.

Утром цикл повторялся. Они просыпались в общих объятиях, завтракали, строили планы, надевали маски и снова выходили в свет. Их двойная жизнь была изматывающим танцем на лезвии ножа, где один неверный шаг мог стоить всего. Но они танцевали его вместе, с идеальной синхронностью, потому что знали: что бы ни случилось днём в мире лжи и интриг, ночью, в их крепости, их ждёт правда, поддержка и сила, которую они черпали друг в друге. Они были не просто любовниками и не просто союзниками. Они были одним целым, действующим на двух разных сценах, и это делало их почти непобедимыми.

Кропотливая, изматывающая работа их «двойной жизни» начала приносить плоды – горькие, зловещие и неоспоримые. Те разрозненные ниточки, которые они собирали по крупицам в светских салонах и за счёт бессонных ночей за документами, начали сплетаться в единый, отвратительный узор. И в центре этого узора, как паук, сидел уже не абстрактный «заговор», а конкретное лицо с именем, титулом и невероятной властью.

Всё началось с, казалось бы, второстепенной детали. Эвелина, разговаривая с женой одного из биржевых маклеров, услышала жалобу на то, что муж постоянно нервничает из-за «деликатного поручения от высокопоставленного лица» – необходимости через цепочку подставных лиц в провинции перевести крупную сумму «без лишних вопросов». Вскользь упомянутое название банка в Ливерпуле зацепилось в её памяти. Она сообщила об этом Доминику.

Он, не подавая вида, запустил в действие свою сеть. Через два дня у него на столе лежали копии документов, добытые с риском для жизни одним из его самых ценных агентов. Это были переводы. Деньги шли из Ливерпула через несколько контор в Лондон, а оттуда – в карман известного столичного ростовщика, чьё имя уже фигурировало в их досье как «финансист» людей Кэлторпа.

Но это было только начало. Доминик, с лицом, похожим на каменную маску, сопоставил даты. Крупный перевод из Ливерпула пришёлся на период за две недели до покушения в Лесном спуске. А ровно через день после перевода, как выяснилось из допроса кучера и конюхов, в их усадьбе появился «новый помощник кузнеца» – молчаливый тип, который проработал всего несколько дней и бесследно исчез после поломки кареты.

– Это оплата, – тихо, но с такой силой, что слова будто вбивались гвоздями, произнёс Доминик. Он встал и подошёл к огромной карте связей, приколотой к стене. Красной нитью он соединил Ливерпул, имя ростовщика и лорда Кэлторпа. – Не просто финансирование схем. Это плата за конкретное дело. За убийство.

Эвелина сидела, ощущая, как холодная тяжесть опускается ей в живот. Теперь это было не абстрактное «кто-то хочет мне навредить». Теперь это имело почерк, подпись, цену. Её жизнь была оценена в конкретную сумму, переведённую через конкретный банк.

Но Доминик не остановился. Его ярость была холодной, методичной, превратившейся в хирургическую точность. Он заставил свою сеть копать глубже. Куда ушли деньги от ростовщика? Кто был конечным бенефициаром? Это была ювелирная, невероятно опасная работа – отследить теневые финансы человека, близкого к Тайному совету.

И вот, поздно вечером, когда в камине догорали последние поленья, Лоуренс принёс новый пакет. Его руки слегка дрожали. Документы внутри были горячими, в прямом смысле слова – их едва успели скопировать в конторе маклера перед тем, как подкупленный клерк скрылся.

Доминик разложил листы на столе под ярким светом лампы. Эвелина, затаив дыхание, смотрела через его плечо. Цифры, названия компаний, номера счетов… И вдруг его палец, обычно такой твёрдый и уверенный, дрогнул. Он остановился на одном имени. Не Кэлторпа. Имя было другим. Более высоким. Более весомым. И гораздо, гораздо более опасным.

– Лорд Харгрейв, – выдохнул Доминик, и в его голосе прозвучало нечто среднее между торжеством и ледяным ужасом. – Член Тайного совета. Глава комитета по колониальной торговле. Человек с безупречной, почти святой репутацией. Близкий ко двору.

Он откинулся на спинку кресла, и в его глазах отразился весь ужас открытия. Враг был не просто могущественным. Он был неприкосновенным. Тенью, отбрасываемой самим троном.

– Смотри, – он провёл пальцем по строке. – Деньги из Ливерпула, через ростовщика, через сеть подставных фирм, в итоге оседают в фонде, который формально занимается благотворительностью в колониях. Фонде, почётным попечителем которого является лорд Харгрейв. А фактическим распорядителем средств – его зять. Который, по нашим старым сведениям, имеет долги перед тем самым ростовщиком.

Пазл сложился с пугающей, безжалостной ясностью. Кэлторп был щупальцем, исполнителем. Но щупальце это было связано с огромным, глубоководным существом – лордом Харгрейвом. Покушение на Эвелину было не просто попыткой устранить помеху в делах Кэлторпа. Оно, вероятно, было санкционировано или, как минимум, одобрено на самом верху. Чтобы заткнуть рот, чтобы предупредить Доминика, чтобы сохранить в тайне всю гнилую финансовую пирамиду, которая кормила этих людей.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Опасность, которая раньше была размытой угрозой, теперь обрела форму и имя. Она стала осязаемой. Она сидела в том же самом здании Парламента, где решались судьбы империи. Она обладала властью, против которой даже титул герцога и его богатство могли оказаться бесполезными.

Эвелина смотрела на побледневшее, напряжённое лицо Доминика. Она видела не страх в его глазах, а холодную переоценку всех рисков. Враг был сильнее, чем они предполагали. Намного сильнее.

– Что это значит? – тихо спросила она, уже зная ответ.

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах бушевала буря.

– Это значит, что мы вышли на самого крупного зверя в этой игре. И он теперь знает, что мы унюхали его след. Успех ближе, чем когда-либо. Мы нашли источник яда. Но теперь этот источник знает, что на него охотятся. И он не станет просто прятаться. Он будет защищаться. Со всей своей мощью.

Он встал, подошёл к окну, смотря в ночную тьму, как будто пытался разглядеть в ней затаившегося противника.

– До сих пор это была война в тени. Скрытые удары, финансовая возня. Теперь… теперь это может выйти на свет. И он будет бить не по каретам. Он будет бить по репутации. По положению. Он будет пытаться уничтожить нас легально, используя своё влияние в судах, в прессе, в свете. А если это не сработает… – Он обернулся, и его лицо было жёстким, как высеченное из гранита. – Тогда он снова попробует то, что уже пробовал. Но уже не через подставных кузнецов. А напрямую.

Угроза повисла в воздухе, густая и сладковато-горькая, как запах миндаля перед ядом. Они стояли на пороге нового, куда более опасного этапа своей войны. Они держали в руках ниточку, ведущую к самому сердцу заговора. Но, дергая за неё, они рисковали разбудить чудовище, способное раздавить их одним движением лапы. Тишина в кабинете больше не была тишиной партнёрской работы. Она была тишиной перед бурей.

Себастьян, как ядовитый плющ, всегда умел прорасти в самой, казалось бы, неподходящей трещине. Затишье, последовавшее за ошеломительным открытием связи с лордом Харгрейвом, было обманчивым. Пока Доминик и Эвелина с предельной осторожностью выстраивали следующий ход, анализировали риски прямого столкновения с титаном из Тайного совета и укрепляли свои позиции, младший брат не спал. Его чуткое, извращённое обоняние на конфликты и слабости уловило перемены в воздухе.

Он заметил не только возросшую, почти лихорадочную деловитость в особняке, но и то, что нельзя было скрыть никакими предосторожностями: изменение в самой атмосфере между супругами. Ту лёгкость, то молчаливое понимание, которое теперь витало вокруг них даже во время деловых обсуждений, ту способность обмениваться взглядами, которые говорили целые тома. Их связь перестала быть договором или тактическим союзом. Она стала органичной. И это для Себастьяна было хуже любого провала в расследовании. Единство брата с этой женщиной делало Доминика сильнее, неуязвимее. А сильный, неуязвимый брат был Себастьяну не нужен. Ему нужен был раненый зверь, метущийся в клетке своих страданий, которым можно было манипулировать.