Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)
Глава 4
Две недели промчались как одна долгая, тревожная ночь, наполненная мерцанием шёлка, шелестом бумажных выкроек и безмолвными взвешиваниями каждой фразы в письмах от будущей свекрови, которых, к счастью, не последовало. И вот настало утро, которое должно было раз и навсегда разделить её жизнь на «до» и «после».
В её девичьей комнате в доме отца, уже казавшейся чужой, царила не радостная суета, а сосредоточенная, почти военная подготовка. Платье, доставленное из ателье герцога накануне, не висело на видном месте для всеобщего восхищения. Оно ожидало её на манекене, как доспехи перед турниром.
Это было творение из тяжелого серебристо-белого атласа, лишённое кружев, рюшей и вычурного декора. Линия – строгая, почти архитектурная. Высокий воротник обрамлял шею, длинные рукава сужались к запястьям. Лиф был закрытым, лишь тонкая вышивка серебряной нитью по подолу и манжетам, имитировавшая морозные узоры, намекала на роскошь. Оно не украшало. Оно облачало. Превращало Эвелину в монумент, в символ, в живую печать на их контракте. Когда горничная застёгивала последнюю пуговицу сзади, ткань с мягким шелестом сошлась, и Эвелина почувствовала, как тяжесть атласа придавила её плечи. Это был не вес платья. Это был вес титула.
В зеркале на неё смотрела не невеста. Смотрела будущая герцогиня Блэквуд. Бледная, с безупречно уложенными волосами, скрытыми под фатой из того же серебристого тюля, с глазами, в которых горел не свет счастья, а холодное, ясное пламя решимости. Она взяла в руки букет – не пышные розы, а строгие белые каллы и веточки мирта, связанные серебряной лентой. Холодное оружие флориста.
Внизу ждал отец. Граф Уинфилд в своём лучшем, но всё же чуть старомодном фраке казался одновременно растроганным и окончательно разбитым. Его глаза блестели влагой, когда он взял её руку и положил её на свой рукав.
– Дитя моё… – его голос сорвался. Он не знал, что сказать. Поздравить? Пожалеть? Поблагодарить за жертву? Он лишь сжал её пальцы. – Будь… будь счастлива.
Она знала, что это невозможно. Но кивнула. «Я буду осторожна, отец».
Карета герцога, громадная, лакированная, с фамильным гербом на дверце, доставила их к ступеням собора Святого Георгия. Не маленькой домашней часовне, а главному светскому собору Лондона. Здесь венчались короли. Зрелище должно было быть публичным, помпезным и неопровержимым.
И оно было. Высокий неф собора был залит светом, льющемся через витражи, но не теплом. Воздух гудел от сдержанного шёпота. Каждая скамья была занята. Здесь был весь цвет, вся плесень и весь блеск высшего общества Англии. Лица, повёрнутые к ней, выражали не умиление, а жадное, холодное любопытство. Они пришли не благословить, а засвидетельствовать. Увидеть, как павшая леди Уинфилд совершает головокружительный кульбит, хватаясь за самую прочную и самую холодную соломинку в королевстве. В первом ряду сидела леди Арабелла в нежно-голубом, с лицом ангела и глазами змеи.
И впереди, у алтаря, ждал он.
Герцог Доминик Блэквуд стоял спиной к толпе, безупречный и недвижимый, как колонна из черного мрамора. Его фигура во фраке казалась ещё более внушительной и отстранённой в этом божественном пространстве. Он не обернулся на звук её шагов. Не шелохнулся.
Музыка заглушила шёпот. Шаги Эвелины, мерные и твёрдые, отдавались эхом под сводами. Она не смотрела по сторонам. Её взгляд был прикован к спине мужчины у алтаря. Это была самая длинная прогулка в её жизни.
Отец передал её руку. Рука герцога в белой перчатке была твёрдой и прохладной. Он наконец повернул голову. Их взгляды встретились. В его серых глазах не было ни волнения, ни нежности, ни даже простой любезности. Была только концентрация. Взгляд полководца в день решающего сражения.
Архиепископ начал речь. Слова о любви, верности и божественном союзе звучали горькой иронией под его сводами. Настал момент клятв.
– Клянётесь ли вы, Доминик, любить, утешать, уважать и хранить её…
Голос герцога прозвучал громко, чётко, без тени дрожи. Но в каждой ноте слышалась не страсть, а точность.
– Клянусь.
Это прозвучало как «Согласен» под юридическим документом.
– Клянётесь ли вы, Эвелина…
Она вдохнула. Её голос, к её собственному удивлению, был таким же ясным и не дрогнул. Он заполнил собор, заставив на миг смолкнуть даже самых заядлых сплетников.
– Клянусь.
Она клялась соблюдать условия. И всё.
Обмен кольцами. Его пальцы были такими же холодными, как золото тяжелого, гранёного обручального кольца, которое он с бесстрастной эффективностью надел ей на палец. Её кольцо для него было простой широкой полосой платины. Без украшений.
– То, что Бог сочетал, да не разлучит человек…
И вот он настал – момент, которого с таким сладострастием ждал весь зал. Поцелуй.
Герцог повернулся к ней. Наклонился. В его движении не было порыва, только необходимая траектория. Его губы, сухие и прохладные, коснулись не её губ, а щеки, чуть ниже скулы. Контакт длился ровно столько, сколько требовалось, чтобы его заметили репортёры с камерами в дальнем конце нефа. Это был не поцелуй. Это была печать. Тихая, сухая, публичная виза, поставленная на их договоре.
Раздались сдержанные аплодисменты – больше из вежливости, чем от души.
Он выпрямился, снова взял её руку и повернул к залу. Лицо его оставалось бесстрастным. Её – застывшим в безупречной, легкой улыбке, которую она репетировала перед зеркалом. Они стояли так секунду, позволяя собравшимся вдоволь насмотреться на новую, самую странную и холодную пару сезона.
Обряд был завершен. Благословения не прозвучало. Но союз – скреплён. Перед Богом и людьми, которые были куда менее милосердны.
От собора до Блэквуд-Хауса путь пролегал в глухой, давящей тишине их кареты. Бархатные сиденья, герб на дверце, ровный стук копыт по брусчатке – всё кричало о невероятном статусе, в который она только что была возведена. Они сидели напротив друг друга. Он смотрел в окно на проплывающие улицы, его профиль был резок и бесстрастен. Она держала руки сложенными на коленях, чувствуя, как холод металла обручального кольца проникает под кожу. Ни слова не было произнесено. Церемония окончена. Начиналась следующая часть спектакля.
Блэквуд-Хаус, их лондонская резиденция, в день свадьбы предстал не мрачной цитаделью, а оправой для самого дорогого алмаза в королевстве. Гигантские ворота были распахнуты настежь, аллея, усыпанная лепестками роз (белыми, конечно), вела к парадному подъезду, где шеренги ливрейных лакеев замерли в безупречном поклоне. Но даже эта показная роскошь не могла скрыть истинной сути места: это была крепость, на один день принудительно украшенная для осады взглядами.
Главный бальный зал поражал не красотой, а мощью. Высоченные потолки с фресками, изображавшими триумфы древних герцогов, колонны из тёмного мрамора, гигантские камины, в которых пылали целые стволы деревьев. Всё было грандиозно, дорого, безупречно. И абсолютно бездушно. Цветы – белые орхидеи, каллы, гортензии – стояли в массивных серебряных вазах, как солдаты на параде. Длинные столы ломились под тяжестью фарфора, хрусталя и яств, которые больше напоминали архитектурные сооружения, чем еду: паштеты в виде лебедей, заливное с гербами, башни из экзотических фруктов. Музыка – живой оркестр, скрытый за пальмами в галерее, – исполняла безупречные менуэты и полонезы, но в её мелодиях не было ни капли радости, только церемонная торжественность.
Воздух был густ от запахов дорогих духов, воска, жареного мяса и тонкой, едкой пыли светского лицемерия.
Гости уже ждали. Море шёлка, бархата, бриллиантов и накрахмаленных воротничков. Когда они вошли – он, ведя её под руку с расстоянием в дюйм, предписанным этикетом, – волна почтительных поклонов и реверансов прокатилась по залу. Но за этой волной Эвелина ощутила другое. Взгляды. Сотни пар глаз, скользящих по ней, как руки оценщика по драгоценности сомнительного происхождения. Взгляды были разными: холодное любопытство старых аристократов, циничная оценка молодых повес, завистливое изучение дам, меривших богатство её туалета. Нигде – ни в одном уголке этого огромного пространства – она не увидела тёплого, искреннего поздравления. Это был не праздник. Это был смотр. Инспекция новой, неожиданной единицы в их сложной иерархии.
Они заняли свои места во главе стола. Действо началось.
И вот тут началась самая сложная часть. Игра. Герцог, не меняя своего ледяного выражения, исполнял роль безупречного супруга с механической точностью. Он наливал ей в бокал именно то вино, которое она едва успела предпочесть. Он галантно предлагал ей блюдо, прежде чем его отведал сам. Он наклонялся к ней, когда она что-то говорила, демонстрируя внимательность. Их диалоги, слышимые соседями, были образцами нейтральности:
– Цветы сегодня исключительны, не находите?
– Да. Управляющий знает своё дело.
– Музыкальный коллектив, кажется, из Королевской академии.
– Верно. Они играют здесь второй сезон.
Ни слова лишнего. Ни одного намёка на интимность или истинные чувства. Они были двумя великолепно отлаженными шестерёнками в публичном механизме их брака. Эвелина отвечала тем же. Её улыбка была лёгкой, едва касающейся губ. Её благодарности – сдержанными. Она ела мало, чувствуя, как каждый кусок встаёт комом в горле от всеобщего внимания.
Атмосфера была ледяной. Смех звучал приглушённо, беседы велись шепотом, полным намёков. Это было празднество, лишённое души, великолепный маскарад, где все маски были идеально пригнаны, но глаза под ними оставались холодными и оценивающими.
И тогда, сквозь толпу, как змея сквозь заросли, к ним пробилась она.
Леди Арабелла Стоун была одета в платье нежного персикового оттенка, который делал её похожей на райский плод. В волосах сверкала диадема, но ничто не сияло так ярко, как её голубые, полные ядовитого любопытства глаза. Она подошла с сияющей, сладчайшей улыбкой, совершив безупречный реверанс.
– Ваша светлость. Позвольте поздравить вас от всего сердца. – Её голос был подобен звону колокольчиков. – И вас, дорогая герцогиня. Какая невероятная… трансформация. Буквально на наших глазах. Вы выглядите абсолютно ослепительно. Хотя, с таким супругом, это неудивительно.
Каждое слово было отравленной конфетой. «Трансформация» намекала на скандал. «На наших глазах» – напоминала, что она была свидетельницей. «Ослепительно» звучало как насмешка над её холодным, строгим нарядом.
Эвелина почувствовала, как рука герцога под её локтем едва заметно напряглась. Но его лицо ничего не выражало.
Прежде чем он мог что-то сказать, Эвелина подняла взгляд. Она не улыбнулась в ответ. Её лицо приняло выражение вежливой, но бездонной отстранённости, которое она подсмотрела у самого герцога. Она слегка кивнула, как королева – подданной.
– Леди Арабелла. Как любезно с вашей стороны разделить с нами этот день. – Её голос был ровным, холодным, как горный ручей. – Ваше присутствие придаёт вечеру особую… завершённость. Ведь вы так близко были к самым началам этой истории. Практически её… соавтор.
Она сделала микроскопическую паузу, позволяя словам «соавтор» зависнуть в воздухе. Арабелла чуть помедлила с ответом, её идеальная улыбка на миг застыла.
– О, я лишь скромная свидетельница счастья, – парировала она, но прежней сладости в голосе уже не было.
– Свидетелей бывает много, – мягко, но неумолимо продолжила Эвелина. – Но лишь немногие оставляют такой… неизгладимый след в памяти. Благодарю вас за ваши поздравления.
Это был безупречный удар. Благодарность, обернувшаяся напоминанием о вине. Вежливость, за которой скрывалась стальная воля. Эвелина не оправдывалась, не злилась. Она царила. Она приняла ядовитый комплимент и вернула его отправительнице, обернув в лёд собственного достоинства.
Арабелла, поняв, что на этот раз не получит своего, сделала ещё один реверанс и отплыла прочь, унося с собой тень досады в своих идеальных локонах.
И в этот момент Эвелина мельком поймала взгляд герцога. Он смотрел на неё. Не на гостей, не на стол. На неё. И в глубине его серых, всегда бездонных и пустых глаз, промелькнуло нечто. Не улыбка, не одобрение в обычном смысле. Скорее, короткая, молниеносная вспышка признания. Как у мастера фехтования, увидевшего у ученика чистый, неожиданно точный выпад. Это длилось менее секунды. Затем его взгляд снова стал непроницаемым, он отвернулся, чтобы ответить на вопрос соседа.
Но этого было достаточно. Эвелина почувствовала странное, леденящее тепло где-то глубоко внутри. Это не была победа над врагом. Это было нечто большее – первое, крошечное подтверждение, что выбранная ею тактика верна. В этом мире ледяных масок и скрытых клинков её оружием должен стать не гнев, не страх, а такое же безупречное, стальное самообладание. И её первый выпад только что был отмечен самым строгим судьёй.
Приём длился ещё несколько мучительных часов. Но теперь у Эвелины, помимо тяжести титула, появилось и новое, странное ощущение – острота отточенного лезвия собственной воли, впервые испытанного в бою.
Бал, этот бесконечный маскарад льда и света, наконец подошёл к концу. Последние гости, наполненные дорогим шампанским и ещё более дорогими сплетнями, отбыли в своих каретах. Гул голосов сменился непривычной, звенящей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием догарающих поленьев в каминах и мягкими шагами слуг, гасивших свечи.
Герцог, стоявший рядом с Эвелиной у величественного камина в холле, где они формально прощались с гостями, обернулся к ней. Его лицо в дрожащем свете пламени казалось вырезанным из тёмного янтаря – красивым, твёрдым и непроницаемым.
– Вы, должно быть, утомлены, – произнёс он. Фраза была штампованной, лишённой настоящего участия, но безупречной с точки зрения формальной заботы. – Позвольте проводить вас.
Это не было предложением. Это было заявлением о следующем действии в распорядке дня. Он протянул руку, и она, автоматически, положила свои пальцы на его локоть. Прикосновение через слои ткани было таким же безличным, как рукопожатие с незнакомцем.
Они двинулись прочь от парадных залов. Шли молча. Звук их шагов – его уверенных, её более лёгких, но твёрдых – гулко отдавался в пустых, освещённых редкими настенными бра коридорах. Они миновали галерею с портретами, библиотеку, бильярдную. Дорога казалась бесконечной. Этот дом был лабиринтом, городом в городе, и Эвелина с ужасом осознавала, что без проводника может запросто заблудиться в его бесконечных переходах и анфиладах.
Они не поднимались по главной, парадной лестнице. Вместо этого он свернул в узкий, но не менее роскошный боковой проход, ведущий к менее помпезной, но всё же величественной лестнице из тёмного дуба. Они поднимались. Первый этаж, второй… На третьем этаже воздух стал ещё тише, ещё холоднее. Здесь явно не было дневной суеты. Это были приватные территории.
Наконец, он остановился перед высокой двустворчатой дверью из полированного ореха, украшенной лишь скромной, но изящной резьбой по краям. Это не были общие апартаменты для семейной пары. Это было отдельное, суверенное владение.
– Ваши покои, – сказал он просто, отпуская её руку. Он не стал открывать дверь, лишь указал на неё. – Ваша горничная, миссис Бартоломью, уже ждёт вас внутри. Она отвечает за это крыло и будет к вашим услугам.
Эвелина кивнула, не находя слов. Что можно сказать? «Спасибо, что не повёл меня в свою спальню»?
Он стоял, глядя на неё. В свете массивного серебряного канделябра, стоящего на консоли рядом, его черты казались ещё более отточенными и неприступными. Затем его губы, тонкие и чётко очерченные, приоткрылись, чтобы произнести прощальную формулу. И в этот момент он впервые с момента заключения контракта назвал её не «леди Эвелина», а…
– Доброй ночи, герцогиня.
Слово прозвучало не как комплимент, не как ласковое признание нового статуса. Оно прозвучало как напоминание. Как титул, взятый на службу. Как обозначение её роли в этом спектакле. «Герцогиня» – это была должность. Обязанность. Маска, которую она должна была носить безупречно. В его устах это было лишено всякой интимности, всякой теплоты. Это был ярлык. И в то же время – щит, который он ей даровал и который теперь требовал, чтобы она использовала его правильно.
Он слегка склонил голову, едва заметный, но безупречный жест, и, развернувшись, пошёл обратно по коридору. Его тёмная фигура растворялась в полумраке, удаляясь в противоположный конец длинной анфилады, где, как она поняла, находились его личные апартаменты. Между ними лежали десятки ярдов пустого, замершего пространства, несколько закрытых дверей и весь неписаный свод правил их соглашения.
Эвелина осталась стоять одна перед высокими дверями. Она услышала его шаги, затихающие вдали. Затем – тихий, но отчётливый, металлический щелчок где-то далеко. Дверь в его мир закрылась. Окончательно. Непроницаемо.
Она вздохнула, и звук собственного дыхания показался ей неприлично громким в этой тишине. Она повернула массивную бронзовую ручку и толкнула дверь. Та поддалась бесшумно, на хорошо смазанных петлях.
Перед ней открылись её новые владения. Роскошная, огромная гостиная в пастельных тонах, с камином, диванами, книжными шкафами. Всё безупречно, дорого, безвкусно… и абсолютно безлично. Как номер в самом дорогом отеле, который никогда не станет домом.
На пороге внутренних дверей, ведущих, видимо, в спальню, стояла пожилая, сухопарая женщина в строгом тёмном платье и белоснежном чепце – миссис Бартоломью. Она совершила глубокий реверанс.
– Ваша светлость. Добро пожаловать.
Эвелина переступила порог. Дверь сзади неё медленно, бесшумно закрылась сама, на пружине. Щелчка не было. Был лишь мягкий, заключительный звук вхождения в новую реальность. Её золотую, бесконечно одинокую клетку. Первая ночь в роли герцогини Блэквуд начиналась не в брачном ложе, а в ледяном, роскошном одиночестве. Игра, как напомнил ей его последний взгляд и холодное «герцогиня», шла исключительно на публике. За кулисами же царили тишина, порядок и непроницаемые границы.
Глава 5
Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и прерывистым. Эвелина проваливалась в него, как в холодную, мутную воду, и выныривала от каждого шороха в незнакомом доме – скрипа дерева, отдалённого шага за дверью, тиканья часов в гостиной. Проснулась она не от солнечного света – тяжёлые шторы из дамасского бархата не пропускали ни лучика, – а от тихого, но настойчивого стука в дверь.
– Ваша светлость? Разрешите войти. Восемь часов. Его светлость ожидает вас к завтраку в половине десятого.
Голос был женским, ровным, вежливым и абсолютно лишённым интонаций. Миссис Бартоломью. Горничная, приставленная к ней. Не Молли, её весёлая, болтливая служанка из дома отца, с которой они выросли вместе. Чужая.
– Войдите, – хрипло ответила Эвелина, садясь на кровати. Простыни были из тончайшего батиста, одеяло шёлковое, но они не пахли домом. Не пахли ничем, кроме легкого аромата лаванды – чужой, стандартной лаванды для белья.
Дверь открылась бесшумно. Миссис Бартоломью вошла, неся серебряный поднос с маленьким кофейником и чашкой. За ней шла молоденькая, испуганно-сосредоточенная девушка-камеристка с кувшином горячей воды.
– Доброе утро, ваша светлость. Кофе. Ванна уже приготовлена в смежной комнате.
Всё было продумано до мелочей. Не нужно было ни о чём просить, ни за чем посылать. Её личная воля в этих стенах становилась ненужной. Её обслуживали. И в этом обслуживании была страшная, унизительная отстранённость.
Пока она сидела в огромной мраморной ванне, пытаясь согреться в горячей воде, которая казалась прохладной от окружающего холода, камеристка молча, с потушенным взглядом, готовила одежду. Ни одного лишнего слова. Только шёпот ткани.
После ванны начался ритуал одевания. Это не было привычной суетой с Молли, которая могла покритиковать фасон или рассказать свежую сплетню из кухни. Это был церемониал. Миссис Бартоломью, с лицом, как изваяние, помогала ей надеть нижнее белье, чулки, многослойные нижние юбки. Каждое движение было выверенным, профессиональным и ледяным. Платье, выбранное, очевидно, не ею, а кем-то ещё (управляющей? самим герцогом?), было изящным, утренним, из светло-серого шерстяного крепа. Скромное, дорогое, безупречно соответствующее рангу молодой герцогини. И абсолютно безликое.
Когда последняя пуговица на лифе была застёгнута, а волосы убраны в строгую, но элегантную причёску (руки парикмахера были удивительно ловкими и безжизненными), Эвелина посмотрела в огромное трюмо. В отражении на неё смотрела незнакомая женщина. Холодная, прекрасная, одетая с безупречным вкусом кукла. Её собственные глаза казались чужими – слишком большими, слишком тёмными на бледном лице.
– Его светлость ожидает в Синей утренней комнате, – проинформировала миссис Бартоломью, словно диктуя маршрут делегации на переговоры.
Эвелина кивнула и вышла из спальни в гостиную своих апартаментов. При дневном свете они казались ещё более огромными и пустыми. Высокие потолки, дорогая мебель, расставленная с геометрической точностью, картины в золочёных рамах на стенах – пейзажи и натюрморты, ни одного портрета, ни одной личной вещи. Её собственный небольшой сундук с безделушками из дома, привезённый накануне, одиноко стоял в углу, нераспакованный, словно его присутствие здесь было досадной оплошностью.
Она подошла к одному из высоких окон и раздвинула тяжёлую портьеру. Внизу расстилался парк Блэквуд-Хауса. Безупречный, как гравюра. Строгие геометрические дорожки, подстриженные до миллиметра кусты, статуи в нишах из зелени. Ни единого сорняка, ни одного опавшего листа, который осмелился бы нарушить порядок. Даже природа здесь подчинялась железной воле. За высокой чугунной оградой виднелись крыши Лондона, но они казались частью другого, недоступного теперь мира.
Ощущение было физическим. Не просто одиночество. Плен. Тщательно замаскированный, роскошно обставленный, но от этого не менее реальный. Золотая клетка с бархатными стенами и решётками из правил и условностей. Воздух здесь был слишком чистым, слишком тихим. Нечем было дышать.
В груди у неё сжалось что-то холодное и тяжёлое. Это было не горе. Это было осознание. Осознание того, что её новая жизнь – это бесконечный лабиринт таких же безупречных, пустых комнат, таких же молчаливых слуг, таких же прогулок по выверенному парку под оценивающими взглядами. Год этого. 365 дней.
Лёгкий, почти неслышный кашель миссис Бартоломью напомнил о времени.
– Его светлость не любит, когда опаздывают к завтраку, ваша светлость.
Эвелина отпустила портьеру. Ткань мягко шурша, закрыла вид на парк. Она повернулась к двери, ведущей в коридор, в этот лабиринт. Её лицо в момент поворота, пойманное в зеркало, было спокойным и холодным. Маска герцогини Блэквуд была надета. Пора было выходить на сцену. Первый акт частной жизни, регламентированной контрактом, начинался с совместного завтрака. И ей предстояло играть свою роль так же безупречно, как всё было убрано в этом проклятом, идеальном доме.
Синяя утренняя комната оказалась небольшим, солнечным будуаром на первом этаже, с окнами, выходящими в восточную часть сада. Солнце падало на сиреневый паркет и отражалось в хрустале на сервированном столе. Здесь пахло кофе, свежими круассанами и воском для мебели. Комната была красивой, уютной и абсолютно нейтральной. Ни одной личной вещи. Идеальное место для деловых переговоров.
Герцог уже сидел во главе небольшого стола, когда Эвелина вошла. Он не встал, но слегка кивнул, указывая на стул напротив. Он читал газету, и Эвелина успела заметить заголовок, прежде чем он аккуратно сложил лист и отложил его в сторону. В заголовке мелькнуло её новое имя: «Герцогиня Блэквуд: самая загадочная свадьба сезона».
– Доброе утро, – произнёс он. Его голос был ровным, как всегда. Он был одет в безупречный тёмно-серый сюртук для утреннего приёма. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули.
Фраза была формальностью, и она ответила в том же духе.
– Доброе утро. Да, благодарю вас. Покои очень… комфортабельны.
Она села. Лакей, стоявший у буфета, тут же приблизился, чтобы налить ей кофе. Молчание длилось ровно столько, сколько потребовалось, чтобы разлить напитки, положить на тарелки еду и отойти. Оставшись в относительном уединении (слуга отошёл к стене, готовый появиться по первому знаку), герцог взял свой кофе.
– Поскольку наша совместная жизнь обретает практические очертания, – начал он, не глядя на неё, а созерцая пар в своей чашке, – следует уточнить правила игры. Устный контракт, если угодно, дополняющий письменный.
Эвелина положила ложку. Её внимание стало острым, как лезвие.
– Я слушаю.
– Публичная сфера, – сказал он чётко, как будто диктовал писцу. – Наше взаимодействие должно создавать картину гармоничного, взаимно уважительного союза. Это включает: обмен любезностями на людях, внимание к словам друг друга, лёгкие, необязывающие касания – помощь снять пальто, рука под локоть. Участие в светских мероприятиях как пара, если того требует протокол или моё расписание. Ваша осанка, выражение лица и темы для разговоров должны соответствовать вашему новому статусу и не вызывать вопросов.
Он сделал небольшую паузу, дав ей впитать информацию.
– Это означает, что любые личные разногласия, неудовольствия или… особенности нашего соглашения остаются за закрытыми дверями. Для внешнего мира мы – образец.
– Я понимаю, – тихо сказала Эвелина. – Маска должна быть безупречной.
Он кивнул, одобряя точность формулировки.
– Именно. Теперь что касается частной жизни. Здесь действует принцип суверенитета и эффективности. Мы уважаем личные границы друг друга. Ваши апартаменты – ваша территория, мои – моя. Вход только по приглашению или в случае крайней, неотложной необходимости. Общение между нами в стенах дома будет сводиться к обсуждению практических вопросов: расписания, хозяйственные дела, вопросы, касающиеся вашей благотворительной деятельности или публичных обязательств.
Он посмотрел на неё прямо, и в его серых глазах не было ничего, кроме холодной ясности.
– Мы не будем навязывать друг другу общество. Не будем делиться личными переживаниями или искать эмоциональной близости. Это не входит в условия нашей сделки и может привести к ненужным осложнениям. Четкость и дистанция – залог успешного выполнения контракта.
Эвелина почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Он очерчивал границы так же чётко, как архитектор размечает план здания. Никаких намёков на возможность чего-то большего. Никаких пробелов для непредвиденного. Это было… облегчающе. И бесконечно одиноко.
– Это разумно, – сказала она, и её собственный голос прозвучал удивительно спокойно. – Я предпочитаю ясность.
– Рад, что мы понимаем друг друга, – произнёс он без тени радости в голосе. Затем он отодвинул от себя чашку и взял со свободного стула рядом папку из тёмно-синей кожи. – Теперь к практическим вопросам. Ваше расписание.
Он открыл папку и извлёк несколько листов, заполненных аккуратным, убористым почерком. Передал их ей через стол.
– На первые четыре недели. Завтра, – он указал пальцем на верхнюю строку, не прикасаясь к бумаге, – визит портного для окончательной подгонки вашего нового гардероба. Послеполуденный приём графини Линдсей – чистая формальность, вас представят как мою супругу, достаточно пробыть полчаса. В среду – ваше первое заседание в комитете «Дамского общества помощи сиротам». Вы будете присутствовать в качестве почётного патрона от нашего дома. Я распорядился, чтобы вам предоставили годовые отчёты и текущие прошения для ознакомления.
Эвелина просматривала список. Каждый день был расписан по часам: визиты, ответные визиты, благотворительные собрания, уроки верховой езды в манеже (очевидно, считавшиеся необходимой частью образа), встреча с управляющим Бэнкрофтом для обсуждения хозяйственных счетов лондонского особняка (здесь её взгляд задержался – её пункт в контракте!), посещение Национальной галереи с группой других дам («для культурного обогащения и поддержания репутации»).
Это был не просто список дел. Это был её рабочий план. Инструкция по эксплуатации роли герцогини. В нём не было ни минуты на то, чтобы просто посидеть с книгой, прогуляться без цели или написать письмо отцу. Каждая минута была учтена, направлена на интеграцию её в высшее общество уже в новом, безупречном качестве.
– Это… весьма интенсивно, – наконец произнесла она, поднимая взгляд.
– Необходимо, – парировал он. – Нужно быстро и прочно закрепить ваш новый статус в общественном сознании. Пауза будет воспринята как неуверенность или, что хуже, как намёк на фиктивность союза. Кроме того, – он слегка откинулся на спинку стула, – занятость оставляет меньше времени для… рефлексии или нежелательных мыслей. Вы получаете то, о чём просили – обязанности. Вот они.
Он был беспощадно прав. Она хотела дела – он дал ей его в избытке. Он превращал её в публичный актив, эффективный и хорошо управляемый.
– А ваше расписание? – спросила она, больше из вежливости, чем из настоящего интереса.
– Моё время расписано на несколько месяцев вперёд, – ответил он просто. – Заседания в Палате лордов, дела имений, промышленные проекты. Наши пути будут пересекаться в основном на вечерних мероприятиях. О вашем присутствии на тех или иных из них вас будет заранее уведомлять мой секретарь, мистер Лоуренс.
Он допил кофе и поставил чашку на блюдце с тихим, но финальным звоном.
– У вас есть вопросы по расписанию?
Эвелина посмотрела на листы, на этот график, который должен был стать картой её новой жизни. Вопросов было много, но все они были не к нему, а к судьбе. Она покачала головой.
– Пока нет. Всё изложено предельно ясно.
– Хорошо. Тогда, пожалуй, на сегодня всё. Управляющий Бэнкрофт будет ждать вас в моём кабинете в три часа. – Он встал. Его движение было плавным и полным неоспоримой власти. – Приятного дня, герцогиня.
И с этими словами, оставив её за столом с недопитым кофе и папкой, полной чужих планов на её жизнь, он развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.
Эвелина осталась одна. Солнечный свет, такой яркий минуту назад, вдруг показался ей холодным. Она взяла папку и крепче сжала пальцами. Это был её якорь. Её поле битвы. И её тюремный график. Игра по его правилам началась не с бала, а вот здесь, за завтраком, с обсуждения расписания. И первым ходом было его полное и безоговорочное доминирование. Ей оставалось только подчиниться. Или найти в этих строках слабое место, лазейку для себя.
Она отпила остывший кофе, и горечь разлилась по языку, странным образом созвучная её настроению. Она собиралась встать и уйти в свои покои, чтобы пережить первый приступ отчаяния наедине, когда дверь в комнату снова бесшумно открылась.
