Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"

Автор книги: Ада Нэрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

– Герцогиня проявляет естественный интерес к истории земель, на которых живёт, – произнёс он, не меняя интонации. – Что, несомненно, более достойно внимания, чем некоторые другие виды времяпрепровождения.

Удар был точным и холодным. Себастьян лишь рассмеялся, но в его смехе прозвучала лёгкая досада.

– О, касательно времяпрепровождения – я как раз кое-что смыслю! И если ваш клуб устанет от пыльных фолиантов, я с радостью предложу альтернативу. Карты, например. Или светские сплетни. Я припас из Лондона целый ворох – свежих, сочных. – Он подмигнул Эвелине. – Например, о той самой леди Арабелле Стоун… Слышали, она в ужасной ярости из-за того, что некая тёмная лошадка из северной глуши обошла её в борьбе за самую завидную партию сезона? Говорят, она метает громы и молнии. Очень занимательно.

Он бросал эти слова, как кости, наблюдая за реакцией. Напоминал Эвелине о её прошлом, о сплетнях, о том, что она здесь – чужеродное тело. И одновременно тыкал Доминика в его нежелательное супружество, намекая на его мотивы.

Атмосфера в гостиной стала густой и невыносимой. Тёплый свет камина больше не согревал. Эвелина не знала, куда деть глаза. Она видела, как мышцы на скулах Доминика напряглись, единственный признак того, что слова брата достигли цели.

– Наши интеллектуальные потребности, как ты их назвал, пока удовлетворены, – отрезал Доминик, вставая. Его движение было плавным и полным неоспоримого авторитета. – И, думаю, на сегодня мы исчерпали тему. Герцогиня, вы, наверное, устали.

Это был не вопрос, а приказ, вежливо облечённый в форму заботы. Эвелина, с облегчением ухватившись за эту соломинку, поспешно встала.

– Да… да, пожалуй. Спокойной ночи, ваша светлость. Лорд Себастьян.

Себастьян, не вставая, махнул ей рукой.

– Спокойной ночи, очаровательная муза исторических изысканий! Не позволяйте мрачным мыслям нарушить ваш сон.

Доминик проводил её до двери коротким, кивком, но его взгляд, мельком встретившийся с её, был красноречив. В нём читалось раздражение, усталость и нечто вроде извинения за это вторжение. Но больше всего – предостережение. Предостережение о том, что их хрупкое перемирие существует в вакууме, который в любой момент может быть взорван извне.

Глава 13

Сводки из деревни лежали перед ней тяжелым, но приятным грузом. Записи от миссис Нотт о новых выздоравливающих, счета на лекарства, список детей, регулярно посещающих занятия в сарае. Эвелина снова перечитала последнюю строку, написанную уверенным, хоть и простым почерком акушерки: «Миссис Уилер сама встала на ноги, говорит, готова присмотреть за малышами соседки, пока та на поденке. Процветаем, миледи. Спасибо».

Это «спасибо», простое и безыскусное, заставило её сердце сжаться от тепла, столь редкого в этих холодных стенах. Именно это чувство и желание поделиться маленькой победой заставили её отложить отчёты на завтра. Сейчас. Пока чувство не выцвело, не растворилось в формальностях делового утра.

Кабинет герцога находился в западном крыле. В это время суток коридоры погружались в глубокий, немой мрак, нарушаемый лишь редкими островками света от настенных светильников. Из-под массивной дубовой двери наверняка пробивалась золотая полоска – он всегда работал допоздна. Она постучала, сбалансировав папку в руке.

– Войдите, – послышался из-за двери голос. Низкий, уставший, лишённый обычной отточенной холодности.

Она вошла. Воздух был густ от запаха воска, старой бумаги и кофе. За огромным столом, утопая в тени от высокой лампы, сидел Доминик. Он не глядел на неё, его взгляд был прикован к разложенным перед ним документам, но что-то было не так. Его поза была неестественно скованной, плечи не привычно прямыми, а словно застывшими в каком-то неудобном положении. Левая рука лежала неподвижно на столе, в то время как правая с пером замерла в воздухе. Он слегка пошевелился, чтобы поправить сорочку у ворота, и Эвелина увидела, как его лицо на миг исказила едва уловимая гримаса, мгновенно подавленная. Но она успела её заметить.

– Ваша светлость, – начала она, задерживаясь у двери. – Я не хотела прерывать. Я принесла отчёты из деревни. Их можно оставить до утра, если вы заняты.

Он наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни любопытства, лишь глубокая, вымотавшая его усталость.

– Нет, всё в порядке. Положите сюда, – он кивнул на свободный угол стола, не делая попытки взять папку сам.

Она приблизилась. При свете лампы она разглядела больше. Его пальцы, сжимавшие перо, были белее обычного, суставы выделялись. На лбу, у линии волос, блестела тонкая плёнка пота, не от духоты в комнате.

– Вы… всё хорошо? – спросила она, прежде чем успела обдумать слова. Вопрос повис в тишине, слишком личный, грубо врывающийся в установленные ими границы.

Он медленно опустил перо.

– Отлично, леди Блэквуд. Просто длинный день. Отчёты, говорите? Что-то срочное?

Голос был ровным, но в нём прозвучало металлическое напряжение, попытка отвести разговор в безопасное русло.

Она положила папку на указанное место.

– Ничего срочного. Напротив. Хорошие новости. Семья Уилер, та, где мать болела лихорадкой… ей значительно лучше. Она уже помогает соседям.

Он кивнул, отстранённо.

– Это похвально. Ваши… методы дают результаты.

Он снова попытался сменить положение, опираясь на спинку кресла, и сдержанный, резкий вдох вырвался у него сам собой. Он замолчал, стиснув зубы.

Эвелина сделала шаг назад, но её взгляд не отрывался от него. Сомнений не оставалось: он испытывал боль. Острую, изматывающую. И упорно игнорировал её, как будто она была ещё одним неудобным документом, который можно отложить в сторону.

– Вам не нужна помощь? – произнесла она тихо, почти шёпотом. – Может, позвать камердинера? Или… я могу помочь.

Его глаза, ледяные и острые, вонзились в неё.

– Помощь? – он повторил с лёгкой, но ядовитой насмешкой. – И в чём именно вы можете помочь? Расшифровать бухгалтерские книги? Составить меню? Оставьте это, сударыня. Это не входит в условия нашего контракта. Я справлюсь сам.

Он попытался отодвинуть стул, чтобы встать, доказать своё утверждение, но движение оказалось слишком резким. Он замер, застыв в полусогнутом положении, лицо побледнело. Рука непроизвольно потянулась к левому плечу, к тому месту, где под тонкой тканью сорочки угадывалась неестественная жёсткость, будто что-то стягивало кожу и мышцы.

Их глаза встретились, и в воздухе что-то надломилось, тот хрупкий мост осторожного перемирия, что они начали строить. Взгляд Эвелины был прикован не к его лицу, а к тому обрывку бледной кожи, выглядывавшему из-под белья. Он не был от операции. Это был след ярости, разрушения, глубокого насилия над телом.

– Это что… – вырвалось у неё прежде, чем разум успел наложить вето. Голос звучал приглушённо, полный неподдельного ужаса, не любопытства. – Что это за шрам?

Вопрос повис в густом, внезапно похолодевшем воздухе кабинета.

Доминик замер. Не просто прекратил движение, а будто превратился в статую, высеченную из зимнего мрамора. Всё напряжение, вся боль, которую он не мог полностью скрыть секунду назад, разом ушли внутрь, спрессовались в невероятную, абсолютную неподвижность. Каждый мускул его лица окаменел. Даже тень усталости испарилась, сожжённая холодным пламенем, что зажглось в глубине его глаз. Он медленно, с неестественной, почти зловещей плавностью выпрямился, игнорируя очевидную боль, которую должно было причинить это движение. Его рука опустилась от ворота, и он намеренно, с отчётливым усилием воли, повернулся к ней так, чтобы шрам скрылся из виду.

– Что это? – повторил он её слова. Его голос утратил последние следы усталости, став чистым, резким и абсолютно безжизненным, как удар льда о лёд. – Это, моя дорогая жена, – он сделал особый, ядовитый акцент на последнем слове, – всего лишь памятный сувенир. Напоминание о том, что не все мои враги столь же беззубы и безобидны, как светские сплетники на ваших милых приёмах.

Он произнёс это с лёгкой, циничной усмешкой, которая даже не пыталась быть искренней. Это была маска, натянутая на другую маску, и обе были непроницаемы.

– Но, уверяю вас, – продолжил он, и его тон стал гладким, как полированная сталь, – он полностью зажил. Не осталось ни малейшей чувствительности. Никакой трагедии, никакой героической истории, которая могла бы заинтересовать романтичную натуру. Просто старый изъян. Как пятно на обоях. Не стоит вашего внимания.

Эвелина стояла, словно оглушённая. Его слова, их тон, эта нарочитая легкомысленность были оскорбительны. Они кричали о лжи громче любой истерики.

– Я не интересуюсь романтикой, – возразила она тихо, но твёрдо, заставляя свой голос не дрогнуть. – Я вижу, что вам больно. Сейчас. В эту минуту. Вы едва могли пошевелиться.

– То, что вы видите или думаете, что видите, леди Блэквуд, – перебил он её, не повышая голоса, но с такой силой окончательности, что она невольно замолчала, – не имеет никакого значения. Моё физическое состояние не входит в круг ваших обязанностей, равно как и моё прошлое. Наш договор чёток и ясен. Вы управляете хозяйством, я обеспечиваю вам положение. Ничего более. Эта тема закрыта.

Он повернулся к столу, демонстративно взяв верхний документ из её папки. Его движения были теперь жёсткими, резкими, будто управляемыми одной лишь волей.

– Отчёты я просмотрю. Благодарю за своевременную доставку. Если в деревне нет ничего, что требовало бы немедленного финансирования или моего личного вмешательства… – он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе прямым указанием, – то, полагаю, на сегодня всё. Вечер поздний. Вам стоит отдохнуть.

Это было не предложение. Это был приказ, завуалированный в безупречно вежливую форму. Он снова стал тем Герцогом Блэквудом, «Лордом Без Сердца», который нанял её по контракту. Все проблески чего-то иного, усталость, мимолётное снятие маски – всё было заперто, заколочено наглухо, и дверь захлопнулась прямо перед её носом.

Эвелина поняла, что любые дальнейшие слова будут не просто бесполезны, но и опасны. Они отбросят их назад, к самому началу, к тем дням ледяного безразличия. В горле встал ком – от обиды, от гнева, от странного, щемящего сострадания, которое он так яростно отвергал.

– Конечно, – сказала она, и её собственный голос прозвучал чуждо и холодно в её ушах. – Спокойной ночи, ваша светлость.

Она не поклонилась. Просто развернулась и вышла из кабинета, тихо закрыв за собой тяжёлую дверь. Звук щеколды прозвучал как приговор.

На следующий день Эвелина пыталась погрузиться в рутину, но её мысли постоянно возвращались в тот тёмный кабинет, к ледяному голосу и тому бледному шраму, врезавшемуся в память чужой болью. Она чувствовала себя одновременно оскорблённой его грубостью и охваченной беспокойством, которое не могла объяснить сама себе. Он явно страдал, но выбрал вместо просьбы о помощи – насмешку и стену. Почему?

Она искала встречи с мистером Лоуренсом под предлогом согласования недельного меню и графика приёмов. Она застала его в небольшой канцелярии, примыкавшей к библиотеке, где он разбирал пачки писем.

– Доброе утро, мистер Лоуренс, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито. – Я хотела бы обсудить предстоящий обед в среду. Герцог упомянул о возможном визите управляющего из северных поместий, но не уточнил деталей.

Лоуренс отложил перо и поднял на неё взгляд. Его обычно невозмутимые глаза сегодня казались подёрнутыми лёгкой дымкой беспокойства.

– Доброе утро, ваша светлость. Да, мистер Броун должен прибыть к полудню. Герцог просил устроить деловую трапезу, без лишних церемоний. В красной столовой, пожалуйста.

– Прекрасно, – кивнула Эвелина, делая пометку в своём блокноте. Она помолчала, перелистывая страницы, как бы собираясь с мыслями. – Кстати, о герцоге… Мне показалось, вчера вечером он выглядел… не совсем здоровым. Я застала его за работой допоздна. Он жаловался на… на последствия старой травмы, кажется?

Она произнесла это как можно более небрежно, не глядя на Лоуренса, концентрируясь на своих записях. Но её периферийное зрение уловило, как пальцы старика резко перестали перебирать конверты.

В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тиканьем маятниковых часов на камине.

– Старой травмы? – наконец произнёс Лоуренс. Его голос потерял обычную плавность, в нём появилась трещина. – Он… он сказал это?

– Не совсем, – осторожно призналась Эвелина, теперь уже поднимая глаза. Она увидела, как лицо секретаря побледнело, а в глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Не за себя. За другого. – Он отшутился. Но было видно, что ему больно. Очень. Шрам… он выглядит ужасающе.

При слове «шрам» Лоуренс вздрогнул, словно его хлестнули по щеке. Он отвернулся, его взгляд уставился в стену, но видел явно не её.

– Он снова… Он не должен был сидеть так долго в одном положении, – пробормотал старик почти про себя, и в его голосе сквозь профессиональную сдержанность прорвалась глубокая, выстраданная годами тревога. – В сырую погоду, да после всех этих стрессов… Он никогда не даёт себе покоя. Никогда.

– Мистер Лоуренс, – тихо, но настойчиво позвала его Эвелина, чувствуя, как сердце колотится в груди. Она приблизилась к столу. – Что это за травма? Что случилось?

Секретарь закрыл глаза на мгновение, словно борясь с внутренней битвой. Долг повелевал ему молчать. Но забота о человеке, которого он знал мальчиком и служил ему мужчиной, та забота, что читалась в каждом штрихе его усталого лица, перевешивала.

– Если это шрам от… от той дуэли… – начал он, и слова вырывались с трудом, обжигая его самого. – То он, ваша светлость, не может отпустить прошлое… – он резко оборвал себя, глаза широко раскрылись, полные ужаса от собственной проговорки. Он вскочил со стула, опираясь на стол дрожащими руками. – Прошу прощения. Глубоко прошу прощения, ваша светлость. Мне… мне не следовало говорить. Ни слова. Это не моя история. И не ваше дело.

Он выглядел не просто смущённым. Он выглядел раздавленным, будто предал самое святое доверие.

– Дуэли? – прошептала Эвелина, и мир вокруг замер. Всё встало на свои места и одновременно перевернулось с ног на голову. Лёд в его глазах, его ярость, когда она вмешалась в дела Грейсона, его постоянная настороженность, эта броня из безразличия… Всё это обретало ужасный, трагический контекст.

Лоуренс молчал, его лицо было каменной маской раскаяния. Он не ушёл. Он застыл на месте, ожидая, вероятно, её гнева, её вопросов, но больше всего – собственного приговора за предательство молчания, которое хранил годами. Глава завершилась этим висящим в воздухе словом – дуэли – эхом, которое било в виски и обещало, что истина, скрывающаяся за ним, будет страшнее любого её предположения.

Молчание в канцелярии стало густым, тяжёлым, как смола. Слово «дуэль» висело между ними, и мистер Лоуренс, казалось, готов был проглотить собственный язык, лишь бы забрать его обратно. Но было поздно. Щель в стене пробита, и из неё сочилась тьма.

– Мистер Лоуренс, – голос Эвелины звучал тихо, но неумолимо, как капля, точащая камень. Она не спрашивала. Она констатировала. – Вы не можете остановиться на полуслове. Вы сказали «ни физически, ни…». Ничто. Его душа? Его покой? О какой дуэли речь? Это связано с… с его семьёй?

При упоминании сестры Лоуренс вздрогнул, как от удара. Его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Он не сел обратно, а скорее рухнул на стул, постарев на глазах.

– Вы… вы настойчивы, ваша светлость, – прошептал он, не глядя на неё. – И проницательны. Слишком проницательны для его же блага. И для вашего собственного.

– Моё благо это покой построенный на зыбком песке неведения, – парировала Эвелина, подходя ближе. Она не хотела его запугиод после того, как леди Изабелла ушла, – начал он наконец, обречённо, словно диктуя смертный приговор. – Горе его былвать, но и отступать не собиралась. – Я живу в этом доме. Я вижу последствия. Вчера я видела боль, которую он предпочёл скрыть за шуткой и оскорблением. Я имею право понять, с чем имею дело. Хотя бы для того, чтобы не наступить на те же грабли снова.

Лоуренс долго смотрел в пустоту, его пальцы нервно теребили край стола. Борьба в нём была почти физически зримой.

– Это было… через год после того, как леди Изабелла ушла, – начал он наконец, обречённо, словно диктуя смертный приговор. – Горе его было… невыносимым. А мир – отвратительным и жестоким. И тогда один… один господин, – он выдохнул это слово с таким презрением, что оно звучало как ругательство, – позволил себе публичные замечания. В клубе. Распускал грязные слухи. О том, что её смерть не была несчастным случаем. Что она… что она навлекла позор на семью и предпочла уйти сама. И что её брат, герцог, скрывает правду, чтобы спасти фамильную честь.

Эвелина застыла, ощущая, как холод ползёт по её спине. Она представляла это: молодой Доминик, уже израненный потерей, вынужденный слушать, как грязными языками пачкают память той, кого он любил.

– Он не мог этого оставить, – голос Лоуренса стал сухим, безжизненным, как при чтении протокола. – Вызвал его. Немедленно. Никакие уговоры не помогали. Он был в ярости, какой я никогда не видел ни до, ни после. Холодной, безмолвной ярости, которая не оставляет места разуму. Дуэль была на пистолетах. На рассвете.

Он замолчал, глотая воздух.

– Соперник выстрелил первым. Пуля попала сюда, – Лоуренс бессознательно прикоснулся к своему левому плечу, чуть ниже ключицы. – Раздробила кость, прошла навылет. Врачи потом говорили, что он чудом выжил. Потерял много крови. Но он… он не упал. Он поднял свой пистолет. Прицелился. И выпустил пулю прямо в сердце клеветника.

В комнате стало тихо. Тиканье часов звучало как отсчёт секунд, отделявших тот кровавый рассвет от нынешнего дня.

– Он убил его, – прошептала Эвелина, не как вопрос, а как осознание неотвратимой цены.

– Да, – коротко кивнул Лоуренс. – Защитил её честь. Окончательно и бесповоротно. Свет осудил его за жестокость, за нарушение негласного правила – стрелять в воздух. Но они не понимали… для него это не была дуэль. Это была казнь. Правосудие, которое, как он верил, не смогло свершиться иным путём.

– И шрам… и его боль теперь…

– Физическая рана срослась плохо, – перебил её Лоуренс, всё так же монотонно. – Врачи сделали, что могли. Но в сырость, при усталости, при стрессе… она напоминает о себе. А другая рана… – он впервые посмотрел прямо на Эвелину, и в его глазах стояла бездонная печаль, – та, другая рана, ваша светлость, никогда не затянется. Он потерял сестру. А затем, чтобы спасти её тень от грязи, он убил человека и навсегда похоронил часть себя самого. Тот юноша, каким я его помнил… он умер на той самой поляне вместе с тем негодяем.

Эвелине стало нечем дышать. Картина складывалась с пугающей, мучительной ясностью. Его ледяная маска – это не высокомерие. Это шрамы, выстроенные в стену. Его ярость, когда она вмешалась в дело с землями – это не контроль, это панический страх. Страх, что её действия, её неподчинение, привлекут внимание новых врагов, новых опасностей, которые он больше не в силах контролировать, потому что цена последней победы оказалась для него непосильной. Он не злился на неё. Он боялся за неё. И, возможно, боялся того, что ему снова придётся кого-то защищать. Или убивать.

Она нечаянно ткнула пальцем не просто в старую травму. Она ткнула в открытый нерв всей его трагедии, в его незаживающую вину и бесконечную боль. И он, вместо того чтобы закричать, надел маску циника и вытолкал её вон.

– Он… он никогда не говорит об этом, – тихо добавил Лоуренс, видя, как меняется её лицо. – Никогда. Это тайна. Для всех. Сегодня я совершил непростительное предательство.

– Нет, – вырвалось у Эвелины. Она покачала головой, её мысли метались, пытаясь переработать услышанное. – Вы не предали. Вы… дали мне ключ. Чтобы не ломать дверь, пытаясь войти.

Но понимание не приносило облегчения. Оно приносило тяжесть, почти неподъёмную. Она теперь знала, что скрывается за титулом «Лорд Без Сердца». И это знание не давало права на панибратство или жалость. Оно давало лишь огромную ответственность и щемящее сострадание, которое нужно было хоронить где-то глубоко внутри, потому что он ненавидел бы его больше всего на свете.

Она осознала, какую рану задела. Не физическую. Ту, что была гораздо, гораздо глубже.

Глава 14

Дела в деревне, некогда полные отчаяния, теперь обретали чёткий ритм и видимые плоды. Эвелина, просматривая записи миссис Нотт, обратила внимание на пометку о дальнем хуторе Фэров, где жила большая семья, чей старший сын недавно вернулся с севера с подозрением на чахотку. Были отправлены лекарства и еда, но личного визита ещё не было. Решение созрело быстро: нужно ехать самой, увидеть условия, поговорить с людьми, оценить, какая помощь нужнее всего.

Она застала герцога в одной из галерей, где он с каменным лицом выслушивал доклад управляющего Грейсона о поставках шерсти. Она подождала на почтительном расстоянии, пока тот не закончит и не удалится с низким поклоном.

– Ваша светлость, – начала она, когда Доминик, не глядя, сделал шаг в её сторону. – Я планирую посетить сегодня хутор Фэров. Это на самой границе ваших владений, к востоку. Дело требует личного присутствия.

Он остановился, его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на плотной папке в её руках. В его глазах не было ни одобрения, ни запрета, лишь привычная, уставшая оценка.

– Фэров? Дорога идёт через Лесной спуск, – заметил он ровным голосом, лишённым эмоций. – Длинный путь. На что-то конкретное рассчитываете?

– На понимание, – твёрдо ответила Эвелина. – Отчёты – это цифры. Я хочу видеть лица. Убедиться, что наша помощь доходит и не развращает. Это в интересах имения.

Он помолчал, его пальцы слегка постучали по мраморному подоконнику.

– Вам будет достаточно моего эскорта? Или вам требуется моё личное сопровождение? – в его тоне прозвучал лёгкий, почти неосязаемый металлический отзвук. Он проверял её, её мотивы.

– Эскорта будет вполне достаточно, – парировала она, не моргнув глазом. – Ваше время, я полагаю, куда ценнее моего.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр – не улыбка, а что-то вроде признания её ответа.

– Как скажете. Возьмите двоих всадников. И вернитесь до сумерек. Лесной спуск в темноте – не место для дамских прогулок.

– Согласна.

Поездка на хутор заняла большую часть дня. Приём был настороженным, но тёплым. Молодой человек, к её облегчению, оказался просто сильно простуженным и истощённым, а не чахоточным. Она распорядилась выделить семье тёплые одеяла и дополнительный паёк на зиму, пообещала прислать плотника починить прохудившуюся крышу. Обратная дорога началась позже, чем планировалось.

Сумерки сгущались, окрашивая сосновый лес в сизые, глубокие тона. Воздух стал холодным и влажным. Карета, старая, но ухоженная герцогская берлина, мерно покачивалась на ухабах лесной дороги. Эвелина, уставшая, но довольная, уже предвкушала чашку горячего чая у камина, как вдруг они подъехали к тому самому Лесному спуску – длинному, крутому излому дороги, где с одной стороны возвышался склон, поросший мхом, а с другой зиял обрыв, терявшийся в вечернем мраке под пологом деревьев.

Кучер, старый Джозеф, натянул вожжи, прикрикнул на лошадей, и они начали осторожное движение вниз. И именно в этот момент, на самом крутом участке, раздался звук – не громкий, но чёткий, сухой, словно ломают толстую сухую ветку. Это был скрежет, а потом резкий, страшный треск.

Карета дико дернулась, накренилась на правую сторону, ту самую, что была обращена к обрыву. Эвелина вскрикнула, ухватившись за подушку, чтобы не вылететь с сиденья. Лошади заржали от испуга. Послышались крики всадников эскорта. Карета, волоча что-то с грохотом по земле, проехала ещё несколько саженей, всё сильнее заваливаясь, и остановилась, упёршись чем-то в край дороги. Ещё фут – и они бы полетели вниз.

Сердце колотилось где-то в горле. Эвелина, дрожа, отодвинула занавеску. Один из всадников уже соскочил с коня, его лицо в сгущающихся сумерках было бледным от ужаса.

– Ось! – крикнул он, указывая. – Правая задняя ось, миледи! Переломилась пополам!

Джозеф, уже слезая, бормотал что-то невнятное, крестясь. Его руки тряслись. Когда Эвелина, с помощью гвардейца, выбралась из покалеченной кареты, он подошёл к ней, снимая шляпу, и в его глазах стоял не страх, а недоумение и ужасная догадка.

– Миледи… клянусь всеми святыми, – его голос срывался. – Перед выездом я сам всё проверял. Каждую заклёпку, каждое колесо. С молодости служу, такого не бывало. Ось была цела. Цела, говорю вам! Она не могла… сама собой… в такое место…

Он не договорил. Его взгляд, полный немого ужаса, перебежал с обрыва на обломок толстого, просмолённого дерева, торчащий из-под кузова, как сломанная кость. Это был не износ. На изломе, даже в полутьме, была видна относительно свежая древесина. Кто-то сильно надпилил ось, чтобы она лопнула под нагрузкой именно здесь, именно сейчас.

Тишина леса внезапно стала враждебной. Каждый шорох, каждый крик ночной птицы отдавался в ушах предостережением. Эвелина обернулась, глядя на тёмную чащу. Кто-то только что попытался убить её. И это не было несчастным случаем.

Обратный путь в замок был похож на похоронную процессию. Эскорт, обычно бдительный, но спокойный, теперь двигался в плотном, угрюмом молчании, всадники с подозрением вглядывались в каждый куст, каждую тень, отбрасываемую факелами. Эвелина ехала на лошади одного из гвардейцев, её собственное платье было в пыли, волосы выбились из причёски, а по спине время от времени пробегали ледяные мурашки, не от вечерней прохлады, а от осознания того, как тонка была грань между жизнью и той тёмной бездной под Лесным спуском.

Замок Олдридж, всегда возвышавшийся мрачным и неприступным, на этот раз показался не убежищем, а огромной ловушкой, в стенах которой притаилась неизвестная угроза. Факелы у ворот осветили её бледное, запачканное лицо, и привратник, заметив отсутствие кареты и общий вид процессии, широко раскрыл глаза, бросившись открывать тяжёлые створки.

Она прошла прямо в его кабинет, не заботясь о приличиях. Её сопровождали двое стражников и бледный, как полотно, кучер Джозеф. Доминик был там. Он стоял у камина, спиной к огню, читая какую-то депешу. При её появлении он медленно поднял голову.

Его взгляд скользнул по её перепачканному платью, по растрёпанным волосам, по лицу, на котором ещё читался испуг, затем перешёл на стражников и, наконец, на кучера. Он не произнёс ни слова. Не спросил, что случилось. Он просто смотрел, и этого молчаливого, всепоглощающего внимания было достаточно, чтобы воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как перед грозой.

– Нас… нас подстерегли, – начала Эвелина, и её голос, к её собственному раздражению, прозвучал сдавленно. – На Лесном спуске. Сломалась ось. Мы едва не сорвались.

Он отложил бумагу. Медленно, с такой неестественной, хищной плавностью, что стало не по себе. Его лицо не изменилось ни на йоту. Ни одна мышца не дрогнула. Щёки не втянулись, брови не сдвинулись. Оно превратилось в идеальную, бесстрастную маску из бледного мрамора. Но глаза… его глаза были больше не ледяными. Они горели. Холодным, синим, бездонным пламенем, в котором не было ни капли человеческого тепла, только концентрация такой чистой и абсолютной ярости, что Эвелине захотелось отступить на шаг.

Он всё ещё не говорил. Он медленно перевёл этот ледяной взгляд на кучера.

– Говори, – произнёс Доминик. Одно-единственное слово. Тихий, ровный приказ, от которого старый Джозеф вздрогнул всем телом.

Кучер, заикаясь и путаясь, выпалил всё: о тщательной проверке, о странном, слишком уж чистом изломе, о своём уверенном «не могла сама сломаться».

Когда тот замолчал, в кабинете воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Казалось, даже пламя в камине замедлило свой танец, покорённое этой леденящей атмосферой.

Тогда Доминик пошевелился. Он не вышел из-за стола. Он просто слегка наклонился вперёд, положив кончики пальцев на полированное дерево.

– Капитан, – его голос был низким, чётким, без единой эмоциональной ноты, и оттого в десять раз более страшным. Обращался он к старшему из стражников. – Немедленно. Замкнуть поместье. Никто не входит, никто не выходит. Никто. Ни возчики, ни служанки, ни сам управляющий. Все ворота, все калитки. Поставить двойные замки. Всю прислугу собрать в большом зале и держать там под охраной до особого распоряжения.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– Лоуренс, – даже не повернув головы к дверям, куда только что вошёл встревоженный секретарь, он продолжил. – Разбуди мастера из деревни, кузнеца и того, кто отвечает за колёсную мазь. Доставь их сюда. Немедленно. Отдельно. Они осмотрят обломки на месте. И допроси сам кучеров, конюхов, всех, кто имел доступ к каретам за последнюю неделю. Каждого поодиночке. Я хочу знать, кто, когда и под чьим присмотром.

– Сейчас же, ваша светлость.

– И найди Грейсона, – добавил Доминик, и в его голосе, наконец, прозвучала первая, еле уловимая прожилка чего-то тёмного и опасного. – Приведи его. Ко мне. Сейчас.

Лоуренс кивнул и бесшумно исчез. Капитан, отдав честь, развернулся и вышел, его шаги гулко отдавались в коридоре. В кабинете остались они вдвоём: Эвелина, всё ещё стоявшая посреди комнаты в пыльном платье, и он – статуя холодного, сконцентрированного гнева.

Он наконец посмотрел на неё. Этот взгляд был не для жены, не для делового партнёра. Это был взгляд полководца, оценивающего слабое звено в своей обороне, или хищника, почуявшего, что на его территорию посмел посягнуть другой.

– Вы, – сказал он тем же безжизненным тоном, – пойдёте в свои покои. И останетесь там. Пока я не скажу иначе. Вас будет сопровождать охрана. У дверей и под вашими окнами. Вы не сделаете ни шагу без моего ведома. Понятно?

Это не был вопрос. Это был приговор. В его тихой, размеренной ярости не было ни капли заботы. Была только холодная, беспощадная решимость и обещание того, что тот, кто это сделал, пожалеет о том дне, когда родился. Эвелина, глядя на него, впервые увидела не герцога, не «Лорда Без Сердца», а нечто древнее и пугающее: опасного зверя, которого тронули в самое логово. И этот зверь только что очнулся от сна.

Тишина в кабинете была звенящей, плотной, словно её можно было потрогать. Эвелина стояла, ощущая на себе этот взгляд – холодный, расчётливый, лишённый всего человеческого. Она только что увидела, как рождается буря в глазах человека, привыкшего повелевать, и теперь предстояло принять её последствия. Он не двинулся с места, но его воля заполнила собой всё пространство.

Он дождался, пока шаги капитана и Лоуренса окончательно затихнут в коридорах, и только тогда нарушил молчание. Его голос по-прежнему звучал тихо, ровно, но в нём появилась новая нота – окончательная, не терпящая даже тени дискуссии.