Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"

Автор книги: Ада Нэрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Глава 17

Утро после их ночного «разбора полётов» было наполнено новым, странным ощущением – ощущением цели. Эвелина проснулась не с тяжёлым чувством заточения, а с лёгким нервным возбуждением, будто перед важным экзаменом. Они с Домеником – нет, с Домиником – были теперь союзниками. И у неё была работа. Пусть опасная и подчиняющаяся жёстким правилам, но её работа. Это знание придавало твёрдости её шагам, когда она спустилась в зимний сад, чтобы позавтракать под скупым лондонским солнцем, пробивавшимся сквозь стеклянный купол.

Именно здесь, среди запаха влажной земли и экзотических растений, её и настиг Себастьян. Он появился бесшумно, как всегда, словно материализовался из тени высокой пальмы. Его появление было столь же неожиданным, сколь и предсказуемым – после её вчерашнего выхода в свет и явного потепления отношений с братом, он не мог оставаться в стороне.

– Прелестное утро, не правда ли, дорогая невестка? – произнёс он, его голос был гладким, как шёлк, и таким же скользким. – Хотя, полагаю, после вчерашних триумфов в обществе вы, должно быть, устали. Слышал, вы произвели фурор.

Эвелина отложила книгу, которую на самом деле не читала, а лишь делала вид, и подняла на него взгляд. Он был безупречно одет, в его улыбке играли ямочки, но глаза, как всегда, оставались холодными и насмешливыми.

– Фурор – громкое слово, лорд Себастьян, – ответила она с лёгкой, ничего не значащей улыбкой. – Я просто выполняла свой долг супруги герцога.

– Ах, этот пресловутый «долг», – вздохнул он, опускаясь в плетёное кресло напротив без приглашения. – Как же он может тяготить такое живое и, осмелюсь заметить, умное создание, как вы. Особенно когда супруг так… поглощён своими тёмными делами.

Крючок был заброшен. Открыто и без изящества. Эвелина почувствовала, как у неё внутри всё сжалось, но лицо она сохранила спокойным. Она вспомнила ночной разговор, карту связей, имя Изабеллы. Себастьян был частью этой игры, но на какой стороне? Завистливый младший брат, играющий в свои интриги, или сознательный союзник врагов Доминика? Нужно было выяснить.

– Тёмные дела? – повторила она, нарочито наивно склонив голову набок. – Герцог очень много работает. Управление таким состоянием – дело хлопотное. Я, признаться, мало что в этом понимаю.

Себастьян засмеялся, но в его смехе не было веселья.

– О, милая Эвелина, можно я буду называть вас так? Работа, состояние… это такая скучная, официальная ширма. Я говорю о том, что происходит в тени. О войне, которую мой доблестный брат ведёт против призраков прошлого. Войне, где люди – всего лишь разменные монеты. Он уже принёс в жертву… ну, вы знаете кого. А теперь, боюсь, ваша очередь стать пешкой на его шахматной доске.

Он наблюдал за ней, выискивая в её глазах страх, неуверенность. Эвелина заставила себя принять растерянное, чуть испуганное выражение.

– Я… я не понимаю, о чём вы. Жертва? Пешка? Вы пугаете меня, лорд Себастьян.

– Именно этого он и добивается! – воскликнул Себастьян с напускным жаром, наклоняясь вперёд. – Он окружает вас страхом, чтобы вы были покорны. Чтобы вы не задавали вопросов. Но я вижу в вас не куклу. Я вижу ум и характер. И мне жаль смотреть, как вы губите себя, связав судьбу с человеком, чья одержимость ведёт его – и всех вокруг – к пропасти.

Это был красивый спектакль. Спаситель, протягивающий руку заблудшей овечке. Эвелина внутренне возблагодарила судьбу за все те годы, когда ей приходилось скрывать свои истинные мысли и чувства в светском обществе. Её навыки притворства были отточены до блеска.

– Что… что он сделал? – прошептала она, делая глаза ещё шире.

Себастьян оглянулся, хотя вокруг, кроме безмолвных растений, никого не было.

– Он ведёт тайную войну с людьми, обладающими огромной властью. Не из благородных побуждений, поверьте! Из-за мстительности, из-за больного самолюбия! Он скупает долги, подкупает слуг, шантажирует чиновников. Он опутал паутиной пол-Лондона. И эти люди… они не станут терпеть. Они ответят. И тот инцидент с каретой – это не несчастный случай. Это было предупреждение. Им. Ему. А пострадали бы вы.

Он говорил с таким убеждением, что половина его слов могла быть правдой – правдой, увиденной в кривом зеркале его собственного восприятия. Эвелина слушала, кивая, изображая растущий ужас, но её ум работал с бешеной скоростью. Он знал про карету больше, чем следовало простому, отстранённому наблюдателю. И он связывал это с «войной» Доминика, что подтверждало их с мужем догадки.

– Но что мне делать? – спросила она, в голосе – надтреснутая нота. – Он же мой муж…

– Бегите, – сказал Себастьян с драматической простотой. – Пока не поздно. У вас ещё есть связи, родственники в провинции… Я мог бы помочь. Устроить всё тихо. Пока он занят своей охотой на ведьм, вы могли бы просто… исчезнуть. Начать новую жизнь, вдали от этой тьмы.

Он предлагал ей предательство. Бегство. И в его глазах светилось не столько желание помочь, сколько предвкушение – предвкушение удара, который он нанесёт брату, украв у него жену, даже если эта жена была лишь фиктивной.

– А… а эти люди? Те, с которыми он воюет? – спросила она, делая вид, что колеблется, ища больше информации, чтобы принять «решение». – Они действительно так могущественны? Кто они?

Себастьян, уверенный, что крючок вот-вот зацепится, разоткровенничался. Он не назвал имён – он был не настолько глуп. Но он начал живописать «силу и влияние» противников Доминика.

– Это не отдельные лица, дорогая. Это система. Целая прослойка в Советах, в судах, в торговых компаниях. Они контролируют потоки денег, как пауки в центре паутины. Мой брат, со всей своей яростью, борется с Гидрой – отруби одну голову, вырастут две. Возьмите, к примеру, всю эту историю с поставками для флота… – он махнул рукой. – Он пытается вскрыть аферу с лесом, думая, что нанесёт удар. Но он не понимает, что за одним подрядчиком стоит другой, а за тем – третий, и все они защищены высокими покровителями. Недавно, я слышал, он заинтересовался какой-то «Ост-Индской компанией». Наивно! Эта контора – всего лишь ширма. Настоящие бенефициары сидят так глубоко, что их не достать.

Эвелина едва не подавилась собственным дыханием. Он только что подтвердил ценность вчерашней информации и невольно указал на её важность. И он сделал это, пытаясь её запугать.

– И… и что будет, если он продолжит? – прошептала она.

– Будет война, – мрачно сказал Себастьян. – Война, в которой сожгут всё и всех на своём пути. И те, кто окажется рядом с ним, сгорят первыми. Вам я и предлагаю спастись. Подумайте. Я буду ждать вашего ответа.

Он встал, элегантно поклонился и растворился среди зелени так же бесшумно, как и появился.

Эвелина сидела неподвижно ещё несколько минут, её пальцы леденели на ручках кресла. Не от страха. От холодной ярости и осознания. Себастьян не был простым интриганом. Он был хорошо информирован. И его предложение «спасения» было настолько же искренним, насколько искренна лиса, приглашающая курочку в гости.

Она не колебалась ни секунды. Встала и пошла прямиком в кабинет Доминика. Она не постучала. Вошла.

Он сидел за столом, но не работал. Он смотрел на дверь, как будто ждал её. Его лицо было напряжённым.

– Себастьян был у меня, – сказала она без предисловий, закрывая дверь. – Он предлагал мне «спасение». Устроить моё бегство от вас.

На лице Доминика не дрогнул ни один мускул, но в его глазах вспыхнуло то самое ледяное пламя, которое она видела в ночь после инцидента с каретой.

– И что же вы ответили? – его голос был тихим и опасным.

– Я сделала вид, что колеблюсь и испугана, – сказала Эвелина, подходя к столу. – И выудила из него кое-что полезное. Во-первых, он напрямую связал покушение с каретой с вашей «войной». Во-вторых, он подтвердил, что «Ост-Индская компания» – важное звено. Назвал её «ширмой», за которой стоят высокие покровители. И в-третьих, он дал понять, что ваши противники – это не несколько человек, а укоренённая система в различных Советах и компаниях. И что они готовы к эскалации, если вы продолжите давить.

Она выложила всё, как на допросе, чётко и по делу. Доминик слушал, не перебивая. Когда она закончила, он откинулся на спинку кресла. Ледяной огонь в его глазах сменился чем-то иным – глубокой, безмолвной оценкой. Он смотрел на неё не как на женщину, которая могла предать, а как на агента, который только что блестяще провёл контрразведывательную операцию и добыл ценные сведения.

– Он предлагал вам спасение, а вы использовали его, чтобы добыть для меня информацию, – констатировал он наконец. В его голосе не было ни гнева на брата, ни облегчения. Было чистое, почти математическое признание факта.

– Вы предупреждали, что мне будут предлагать предательство, – сказала она просто. – Я лишь последовала вашим же инструкциям – наблюдала и слушала. И доложила.

Он молчал ещё какое-то время, его взгляд скользил по её лицу, ища следы лжи, колебаний. Не найдя.

– Себастьян, – произнёс он наконец с лёгким, усталым презрением, – всегда был мастером подножек в тёмном коридоре. Он играет в свою игру, суть которой – посеять хаос и урвать кусок побольше в суматохе. Он мог действовать по своей инициативе, а мог быть… намёком от тех самых «высоких покровителей». Проверкой вашей лояльности. Или попыткой вывести вас из игры, лишив меня союзника.

Он встал и подошёл к окну.

– Вы только что прошли эту проверку, Эвелина. С блеском. И не просто прошли – вы превратили её в свою победу. – Он обернулся к ней. В его позе не было уже той хищной готовности к обороне, что была раньше. Было… принятие. – С этого момента вы не просто мой агент по сбору слухов. Вы – мой доверенный союзник. Война, о которой я говорил, теперь в той же степени и ваша. И ваш вклад в неё только что оказался неоценимым.

Он вернулся к столу, открыл тот самый ящик и достал оттуда небольшой ключ – не от потайной двери, а от одного из ящиков письменного стола.

– Здесь будут лежать отчёты от моих людей, касающиеся общих дел. Вы имеете право их читать. Чтобы видеть полную картину.

Это было больше, чем доверие. Это было посвящение в круг избранных. Эвелина взяла ключ. Он был холодным и тяжёлым в её руке.

– Спасибо, – сказала она. И добавила, глядя ему прямо в глаза: – Я не собираюсь бежать, Доминик. Ни от войны, ни от вас.

Он кивнул, и в глубине его ледяных глаз, кажется, на мгновение мелькнула искра чего-то, что было очень далеко от ненависти и очень близко к уважению. Испытание на предательство было пройдено. И мост между ними, хрупкий и пока ещё опасный, стал прочнее на один, но очень важный камень.

После разговора с Себастьяном и последующего молчаливого, но красноречивого признания Доминика что-то в самой атмосфере особняка Блэквуд изменилось. Это была не резкая перемена, а скорее тонкая перенастройка, едва уловимое смещение центра тяжести. Эвелина больше не была заключённой, ожидающей в своей позолоченной клетке приговора или следующего покушения. Она была стратегическим активом, и с нею начинали обращаться соответственно.

Это проявилось во всём. Теперь, когда она спускалась к завтраку, рядом с её прибором уже лежала аккуратная папка с кратким досье на людей, с которыми ей предстояло пересечься на вечернем приёме. Лоуренс, чьё отношение к ней всегда было вежливо-отстранённым, теперь, передавая почту, иногда задерживался на секунду, чтобы тихо сообщить: «Герцог просил передать, что леди Хартфилд сегодня не в духе из-за проигрыша мужа в карты, это может сделать её язык острее». Это была не просто информация. Это было включение её в механизм.

Но самым важным и знаковым стал выработанный ими обоими ритуал. После каждого светского выхода – а они следовали один за другим с пугающей регулярностью: благотворительный аукцион, ужин у посла, премьера в опере – она направлялась не в свои покои, а прямиком в его кабинет. Дверь теперь была для неё всегда открыта в прямом и переносном смысле.

Он обычно уже ждал её, сняв строгий фрак, в одной рубашке с расстёгнутым воротником, у камина или за столом. На низком столике между двумя кожаными креслами неизменно стояли графин с выдержанным коньяком и два бокала. Сначала она отказывалась, но однажды он, не глядя на неё, налил немного в бокал и отодвинул в её сторону.

– Это не роскошь, а необходимость, – сказал он тогда сухо. – Разгружает ум и снимает напряжение лицевых мышц после часов улыбок. Выпейте.

И она выпила. Тёплая, обжигающая струйка сперва вызывала кашель, но затем разливалась по телу успокаивающим теплом, действительно смывая фальшь светского вечера. И начинался «разбор полётов».

Их беседы уже не были похожи на первые отчёты-доклады. Теперь это был настоящий анализ, диалог равных – не по статусу, но по интеллектуальному напряжению. Она рассказывала не только факты, но и свои впечатления, догадки, строила теории.

– Лорд Чедвик сегодня весь вечер избегал смотреть в сторону жены, но трижды перебрасывался словами с её сестрой, и это выглядело слишком уж невинно, – могла сказать она, прихлёбывая коньяк и грея ладони о бокал.

– У жены Чедвика огромные долги перед ростовщиком, который, как мы знаем, связан с Кэлторпом, – тут же парировал Доминик, не глядя в бумаги, будто карта всех связей Лондона была выжжена у него в памяти. – Возможно, они шантажируют его через жену, а он ищет утешение или сочувствие в неподходящем месте. Или ищет способ надавить в ответ.

– Или сестра жены – их агент, и они через неё контролируют ситуацию, – добавляла Эвелина, и в её глазах загорался азарт охотника.

Он начинал ценить не только её наблюдательность, но и её умение мыслить нестандартно, видеть человеческие мотивы там, где он видел лишь схемы и связи. В их диалогах появились острые, почти что дружеские шутки, которые посторонний никогда не понял бы.

– Ваш поклонник, сэр Элмонд, сегодня снова искал вашего общества, – как-то заметил Доминик с едва уловимой, но явной кислинкой в голосе после вечера в опере. – Похоже, вы произвели на него неизгладимое впечатление своей любовью к корабельному такелажу.

– О, я просто вдохновляюсь его эрудицией, – парировала Эвелина с абсолютно серьёзным лицом. – После разговора с ним о плотности мачт я чувствую себя готовой лично возглавить экспедицию в Индию.

Уголок его рта дёрнулся – самое близкое к улыбке, что она когда-либо видела. И в такие моменты между ними возникало молчаливое понимание, комфортная тишина, наполненная не напряжением, а почти что… товарищество, товарищество по оружию. Она ловила его взгляд на себе, когда думал, что она не видит, и в этом взгляде не было уже ни холодной оценки, ни раздражения. Было пристальное, заинтересованное изучение, будто он заново открывал для себя сложный и крайне полезный инструмент.

Однажды поздно вечером, после особенно утомительного бала, где ей пришлось кружиться в вихре сплетен и намёков, они сидели в кабинете в тишине. Коньяк был почти допит, огонь в камине догорал. Она чувствовала приятную, творческую усталость.

– Вы знаете, – сказала она задумчиво, глядя на язычки пламени, – раньше я думала, что высший свет – это просто тщеславие и пустая болтовня. Теперь я вижу, что это гигантская, живая карта. Каждый взгляд, каждое рукопожатие, каждый слишком громкий смех – это ход. Игра на доверии, на страхе, на алчности.

Доминик, сидевший напротив, оторвался от созерцания своего бокала.

– Вы начинаете видеть истинное лицо этого мира, – произнёс он тихо. – Оно уродливо. Но понимание его механизмов – единственный способ в нём не просто выжить, но и… диктовать свои условия. Вы учитесь этому быстрее, чем я мог предположить.

Это была высшая похвала. Он не просто констатировал её полезность. Он признавал её рост, её превращение из пассивной жертвы обстоятельств в активного игрока. И в его голосе звучало нечто, отдалённо напоминающее… гордость. Не за себя. За неё.

Прошло несколько недель такого странного, напряжённого, но невероятно насыщенного совместного существования. Эвелина чувствовала себя живой, нужной, своей остроте ума наконец-то нашлось достойное применение. Она была под защитой, но не в заточении. Она была под наблюдением, но не как подопытная – как ценный ресурс.

И вот однажды ночью, после разбора особенно удачного вечера, где ей удалось подслушать ключевой разговор о предстоящем перераспределении мест в Торговой палате, Доминик встал и подошёл не к графину, а к книжному шкафу. Он нажал на знакомую ей теперь скрытую пружину, и потайная дверь бесшумно отъехала.

Эвелина замерла, не понимая. Он жестоко пресекал любые её попытки даже приблизиться к этой двери с её стороны. Это была его территория, его граница.

Но на этот раз он не вошёл в проём. Он повернулся к ней, держа в пальцах маленький, изящный ключ из тёмного, почти чёрного металла.

– Встаньте, – сказал он негромко.

Она поднялась, подошла. Он взял её руку – его прикосновение было, как всегда, прохладным и твёрдым – и положил ключ ей на ладонь. Затем сомкнул её пальцы над металлом.

– Это ключ от двери с вашей стороны, – произнёс он, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был серьёзен, лишён иронии или холодности. – Теперь вы можете запирать её изнутри. И открывать, когда сочтёте нужным.

Эвелина не дышала, чувствуя, как холодок металла проникает сквозь кожу.

– Я… не понимаю, – честно выдохнула она. – Зачем? Вы же говорили, это для моей безопасности, чтобы вы могли прийти…

– Именно так, – перебил он. – И это остаётся в силе. Но безопасность – это не только физическая защита. Это и чувство контроля. Чувство, что у тебя есть выбор. Я лишил вас этого выбора, когда привёз вас сюда. Сейчас я возвращаю вам его часть.

Он отпустил её руку, но его взгляд не отпускал.

– Этот ключ – не приглашение в мои покои. Это символ. Символ того, что я доверяю вам не только как информатору. Я доверяю вам как человеку, который понимает степень опасности и не станет совершать безрассудств. Я доверяю вам ваше собственное пространство. Полностью. Вы можете заперться от всего мира. В том числе, – он сделал едва уловимую паузу, – и от меня.

Эвелина сжала ключ в ладони так, что его грани впились в кожу. Это был не просто кусок металла. Это было больше, чем доверие к её лояльности после истории с Себастьяном. Это было признание её права на автономию, на приватность в этом мире тотального контроля. Это было начало настоящего партнёрства, где уважение было взаимным.

Она подняла на него глаза, и в них стояли не слёзы, а та же самая твёрдая, ясная решимость, что он так ценил.

– Я никогда не запру её, чтобы не пустить вас, – сказала она тихо, но чётко. – Потому что знаю: если вы понадобитесь мне, вы придёте. А если вам понадоблюсь я… я буду здесь.

Он кивнул, один раз, коротко. Никаких лишних слов не было нужно. Они понимали друг друга. Лёд не растаял – он превратился в прочный, прозрачный мост, по которому теперь можно было идти навстречу, не боясь провалиться. Он вручил ей ключ от двери. А она, в тот миг, вручила ему что-то гораздо более ценное – своё безоговорочное доверие и готовность сражаться на его стороне. Не как пешка. Как полноправный союзник. Глава их вынужденного сожительства закончилась. Начиналась новая – партнёрства, рождённого в тихой войне под холодными звёздами Лондона.

Глава 18

Их мишенью стал сэр Годфри Вентрис, человек с лицом добродушного бухгалтера и душой коршуна. Он не был таким заметным, как лорд Кэлторп, но, как выяснилось из кропотливой работы Доминика и собранных Эвелиной крупиц, был тем самым незаметным механиком, который смазывал шестерёнки коррупционных схем. Именно он через сеть подставных лиц оформлял залоговые обязательства, именно его подпись стояла на переводных векселях, уводивших казённые деньги в карманы «Ост-Индской торгово-снабженческой компании». У него была слабость – он обожал быть признанным, обожал, когда его, выходца из небогатой семьи, принимали в высшем свете как своего. И он страстно коллекционировал редкие гравюры, тратя на них непозволительно большие суммы.

План родился во время одной из их ночных аналитических сессий, когда Эвелина, просматривая отчёты о расходах Вентриса, заметила странную закономерность.

– Смотрите, – сказала она, проводя пальцем по столбцу цифр. – Каждая крупная покупка гравюры у него совпадает по времени с проведением через его отдел выгодного для Кэлторпа платежа. С разницей в день-два. Как будто премия.

Доминик, сидевший рядом, наклонился, и его плечо почти коснулось её плеча. Запах его кожи, смешанный с ароматом старой бумаги и коньяка, стал для неё уже привычным, почти успокаивающим.

– Это не премия, – пробормотал он, его глаза сузились. – Это оплата. Но наличными неудобно, а купленная у определённого антиквара гравюра… её потом можно продать тому же антиквару обратно, уже за «чистые» деньги. Классический способ отмывания.

Они переглянулись. Взгляд был красноречивее любых слов. У них появилась ниточка. И они вместе начали тянуть за неё.

План был многоходовым, рискованным и изящным, как шахматная партия. Эвелина, через свои налаженные светские связи, «случайно» узнала, что некий заезжий итальянский граф (естественно, подставное лицо, снаряжённое Домиником) привёз в Лондон уникальную, ранее неизвестную гравюру работы Дюрера и ищет знатока для оценки и, возможно, продажи. Слух был пущен в том узком кругу, где вращался Вентрис.

Доминик же через своих людей создал идеальную легенду для «графа» и «направил» его на того самого антиквара, через которого Вентрис обычно скупал свои трофеи. Было важно, чтобы Вентрис сам проявил инициативу, почувствовал себя удачливым охотником, нашедшим редчайший экземпляр.

Всё сошлось. Вентрис, опьянённый возможностью заполучить шедевр и блеснуть перед покровителями, клюнул. Эвелина, играя роль легкомысленной герцогини, увлечённой искусством, «посоветовала» ему обратиться к известному, но очень дорогому и скандально честному эксперту из Парижа, чьё слово было законом в мире коллекционеров. Эксперт, разумеется, был также человеком Доминика. Он подтвердил подлинность гравюры, но запросил баснословную сумму за своё молчание и за то, чтобы не уведомить настоящих владельцев – якобы гравюра была украдена из частной коллекции в Венеции.

Вентрис оказался в ловушке. Он не мог купить ворованную вещь открыто. Но и отказаться не мог – «граф» уже намекнул, что если сделка сорвётся, он продаст гравюру конкуренту Вентриса в министерстве, что стало бы для того ударом по репутации. И тут Доминик запустил второй механизм. Через подконтрольную газету был пущен намёк о готовящейся проверке расходов определённых министерских чиновников на предмет соответствия их доходов.

Паника Вентриса была предсказуема. Ему срочно нужно было «отмыть» крупную сумму, чтобы объяснить возможные вопросы по будущим приобретениям. И он, как и рассчитывали, обратился к своей излюбленной схеме – провёл через свой отдел очередной сомнительный платёж в пользу компании Кэлторпа, получив от того огромный куш. Часть этих денег он тут же перевёл «графу» за гравюру, считая, что убил двух зайцев: приобрёл шедевр и легализовал доход.

Финальный акт был назначен на вечер в Картинной галерее лорда Элдриджа, куда Вентрис, не в силах удержаться, принёс свою новую драгоценность, чтобы в узком кругу «случайно» ею похвастаться. Эвелина и Доминик присутствовали оба. Она – в кругу дам, восхищаясь новыми портретами, он – ведя размеренную беседу с хозяином.

Когда Вентрис, пылая от гордости, уже доставал из футляра великолепную, но, разумеется, искусно сделанную подделку, в зал вошёл человек. Это был настоящий, всемирно известный эксперт по Дюреру, которого Доминик тайно привезли в город накануне. Он шёл прямо к группе Вентриса, ведомый «обеспокоенным» антикваром, который «только что узнал ужасную новоду».

Дальше всё произошло с катарсической быстротой. Эксперт, взглянув на гравюру, громогласно, на весь зал, объявил её блестящей, но подделкой, изготовленной не более года назад. Он указал на незаметные глазу дилетанта признаки, назвал возможных фальсификаторов. В зале повисла шоковая тишина, а затем поднялся гул. Вентрис стоял, как облитый ледяной водой, его лицо из багрового стало землисто-серым. Он был не просто опозорен как коллекционер. Вопрос, откуда у скромного чиновника такие деньги на покупку «шедевра», висел в воздухе, густой и неоспоримый.

И тут, как по нотам, появился курьер с экстренной депешей для сэра Годфри. Тот, дрожащими руками, вскрыл её и прочёл, что проверка из министерства финансов запрашивает срочные пояснения по только что проведённому им платёжному поручению на астрономическую сумму в адрес сомнительной компании. Его афера раскрылась. Полностью. Публично. И мгновенно.

Вентрис, не сказав ни слова, почти побежал к выходу, спотыкаясь, оставляя за собой шёпот, переходящий в откровенное осуждение. Его карьера, его репутация, его жизнь в высшем обществе были в тот же миг разрушены. И сделали это они. Вместе.

Эвелина, наблюдая за крахом их врага, чувствовала не злорадство, а холодную, чистую ярость правосудия. Она встретилась взглядом с Домиником через зал. Он стоял у колонны, его лицо было бесстрастным, но в его глазах горел тот самый синий, торжествующий огонь. Он едва заметно кивнул ей. Небольшой, но красноречивый жест: Миссия выполнена. Идеально.

Они не обменялись ни словом, покидая галерею. Они вошли в одну карету – их карету. Дверца захлопнулась, отгородив их от внешнего мира, и только тогда напряжение, сдерживаемое все эти часы виртуозной игры, начало спадать, сменившись странной, головокружительной эйфорией. Они сделали это. Их план, их совместное творение, сработало безупречно. Они были идеально синхронизированы, как два мастера, исполняющие сложнейшую симфонию, где каждый пассаж, каждый жест был предопределён и безукоризненно исполнен. В темноте кареты, под мерный стук колёс по брусчатке, между ними повисло не просто молчание понимания. Повисло нечто гораздо более мощное, заряженное адреналином победы и осознанием того, на какую невероятную высоту они взлетели вместе, как единое целое.

Карета, казалось, не ехала, а летела по ночному Лондону, и это ощущение полёта, освобождения, было не снаружи, а внутри них. Они молчали, но это молчание было громче любого крика. Оно было наполнено отзвуками только что пережитого триумфа, гулом восхищённого шепота в галерее, хрустальным звоном разбивающейся репутации Вентриса. Воздух в карете был густ от невысказанного, от адреналина, который пульсировал в их жилах одной и той же бешеной частотой.

Когда они вошли в особняк, привычная торжественная тишина холла не смогла их поглотить. Она отскакивала от них, как вода от раскалённого камня. Они шли по мраморным плитам, и их шаги отдавались не бесшумно, а твёрдо и уверенно, будто они были завоевателями, вернувшимися в свою цитадель. Лоуренс, вышедший навстречу, увидел их лица – её раскрасневшиеся щёки и сияющие глаза, его непривычно оживлённый, почти ликующий взгляд – и, не задавая вопросов, лишь мудро кивнув, растворился в тени, оставив их одних.

Они не пошли в кабинет привычным маршрутом. Они почти вбежали в него, и Доминик, обычно такой сдержанный в движениях, с силой распахнул дверь, которая с гулким стуком ударилась о стену. Эвелина, не снимая лёгкой вечерней накидки, прошла прямо к камину, где уже потрескивали заранее зажжённые дрова, и протянула к огню руки, хотя они и не были холодны. Они горели.

– Вы видели его лицо? – вырвалось у неё наконец, и голос её звучал хрипло от сдерживаемых эмоций. – Когда тот эксперт произнёс «подделка»… он выглядел так, будто ему всадили нож в самое сердце. Его мир рухнул в одно мгновение.

Доминик стоял посреди комнаты, скинув на ближайший стул свой тёмный плащ. Он расстегнул верхние пуговицы жилета, провёл рукой по волосам, нарушая их безупречную укладку.

– Он не просто потерял лицо, – сказал он, и в его голосе, обычно таком ровном, звучала низкая, торжествующая нота, которую она слышала впервые. – Он потерял всё. Карьеру, положение, доверие Кэлторпа. Он стал обузой. И его сбросят за борт, как балласт. Это был не просто удар, Эвелина. Это был разгром. Точечный, сокрушительный.

Он подошёл к столику с напитками, но на этот раз не к коньяку. Он налил два бокала шампанского, которое, видимо, было приготовлено заранее в ожидании успеха. Протянул один ей.

– За безупречную операцию, – сказал он, и его глаза в свете огня и канделябров горели не ледяным, а почти что золотым огнём.

Она взяла бокал, их пальцы ненадолго соприкоснулись, и это прикосновение, обычно намеренно избегаемое, в этот раз не вызвало отстранения. Оно вызвало искру, пробежавшую по коже. Они звонко чокнулись.

– За идеальное партнёрство, – ответила она и отпила. Игристая, холодная жидкость взорвалась во рту миллионом пузырьков, как и её чувства.

И тогда маски, которые они так тщательно носили даже наедине друг с другом – маска холодного стратега и маска сдержанной, умной союзницы – начали трескаться и спадать. Адреналин требовал выхода. И он вырывался смехом.

Эвелина засмеялась первой, отставив бокал и опустившись в кресло. Это был не светский смешок, а настоящий, грудной, почти беззвучный от напряжения смех.

– Боже, – выдохнула она, – этот момент, когда антиквар… этот жалкий человечек… вбежал в зал с таким трагическим лицом, будто мир кончался! Театральность высшей пробы!

Доминик, прислонившись к каминной полке, тоже рассмеялся. Его смех был глубже, тише, но в нём не было ни капли привычной иронии. Было чистое, почти мальчишеское удовольствие.

– Я думал, Вентрис упадёт в обморок прямо на гравюру, – сказал он, и его губы растянулись в непривычно широкой, открытой улыбке. – А ты… ты смотрела на него с таким наивным, сочувствующим ужасом! «Бедный, бедный сэр Годфри!» – это было шедеврально.

Он назвал её «ты». Не «Эвелина», не «леди Блэквуд». Просто «ты». И она даже не заметила, настолько это было естественно в эту минуту.

– А вы! – воскликнула она, указывая на него пальцем. – Вы стояли у колонны, такой невозмутимый, а в глазах у вас… я видела! Вы наслаждались каждую секунду!

– Конечно, наслаждался, – признался он без тени смущения, отпивая шампанское. – Это был наш совместный триумф. Наш. Я планировал, но без твоего умения вести игру в салоне, без твоего чутья на людские слабости… это было бы невозможно. Ты была идеальна.

Он снова сказал «ты». И его слова «ты была идеальна» прозвучали не как деловая оценка, а как нечто гораздо более личное, восхищённое. Они оба были раскованны, непринуждённы, как никогда. Они перебивали друг друга, вспоминая детали, жестикулировали, их разделяло всего несколько шагов пространства, но ощущалось, что никакого пространства между ними нет вовсе. Они были единым целым, разгорячённым победой дуэтом.