Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"

Автор книги: Ада Нэрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Дорога в Нортвуд казалась бесконечной и призрачной. Карета тряслась на колеях проселочной дороги, погружаясь во всё более густой предрассветный мрак. Лес по сторонам смыкался стеной чёрного бархата, изредка разрываемого бледными лунными бликами. Доминик не выпускал её руки. Его взгляд был прикован к окну, но он видел не пейзаж, а мысленно прорисовывал карту местности, считал повороты, оценивал уязвимости. Эвелина молчала, её слух был напряжён до предела, ловя каждый скрип колёс, каждый шорох за стенами кареты. Оба их охранника внутри сидели неподвижно, как изваяния, но их руки лежали на рукоятях пистолетов.

Наконец, карета свернула с дороги на едва заметную, заросшую травой колею. Спустя несколько минут тряски сквозь чащу они выехали на небольшую поляну. В её глубине, тонущий в тени вековых дубов, стоял тот самый охотничий домик. Небольшое, одноэтажное строение из тёмного камня и тёмного же дерева, с поникшей трубой и слепыми, заколоченными наглухо окнами. Ни одного огонька. Ни единого звука, кроме шелеста листьев на ветру и отдалённого крика ночной птицы.

Тишина была неестественной. Гробовой.

Карета остановилась в двадцати шагах от крыльца. Доминик замер, его пальцы сжали её руку ещё сильнее.

– Сиди здесь, – приказал он Эвелине шепотом, но в его глазах читалось: Пожалуйста.

Он кивнул одному из охранников, и тот бесшумно выскользнул наружу, растворившись в тени деревьев, чтобы осмотреть периметр. Второй остался в карете, его пистолет теперь был наготове.

Доминик, не выпуская из поля зрения дверь домика, медленно вышел сам. Он стоял рядом с каретой, его фигура была напряжена, как у зверя, готового к прыжку. Прошла минута. Две. Охранник вернулся, подойдя почти вплотную.

– Никого не видно, ваша светлость. Но… у двери свежие следы сапог. Не один человек. И дверь приоткрыта.

Это было всё, что нужно было услышать. Ловушка. Но где? И в какой момент она захлопнется?

Доминик обернулся к карете, его лицо в предрассветном полумраке было жёстким.

– Всё. Мы уезжаем. Сейчас же.

Но было уже поздно.

Из леса, бесшумно, как призраки, вышли люди. Их было не трое и не пятеро. Их было больше десятка. Они возникли повсюду: из-за деревьев, из кустов, сзади кареты. Они не бежали, не кричали. Они просто вышли и встали, блокируя все пути отхода. Их одежда была тёмной, без опознавательных знаков, лица скрывали низко надвинутые шляпы или капюшоны. В их руках были не пистолеты, а короткие карабины и толстые дубинки.

Охранник в карете рванулся было наружу, но тут же рухнул на землю, сбитый ударом приклада в висок от того, кто подкрался с другой стороны. Второй охранник, тот что был снаружи, выхватил пистолет, но раздался сухой щелчок курка – осечка. И прежде чем он успел сообразить что-либо, на него набросились двое, повалили на землю и обездвижили.

Доминик инстинктивно шагнул, чтобы прикрыть собой дверцу кареты, где сидела Эвелина. Его рука потянулась к скрытому под камзолом кинжалу. Но противник был слишком многочисленен, слишком организован. Они не стреляли. Они просто окружили.

И тогда из темноты у двери домика вышел ещё один человек. Он был одет не как его подручные, а в тёмный, дорогой сюртук. Его лицо было закрыто, но осанка, манера держаться выдавали в нём не наёмного головореза, а человека, привыкшего командовать. Главарь.

– Герцог Блэквуд, – произнёс он. Его голос был спокоен, вежлив, почти скучающ. – Мы ждали вас. Входите, пожалуйста. Ваш… перебежчик вас заждался.

– Где Гловер? – холодно спросил Доминик, не двигаясь с места. Он оценивал шансы. Их не было. Карета была ловушкой сама по себе. Бежать в лес – значит оставить Эвелину. Сражаться – верная смерть для них обоих.

– Мистера Гловера, к сожалению, не удалось уговорить ждать, – развел руками главарь. – Но мы сохранили для вас кое-что более ценное. Ваше собственное будущее. А точнее – будущее леди Блэквуд.

При этих словах Доминика пронзила ледяная молния ужаса. Он почувствовал, как за его спиной Эвелина замерла, прислушиваясь.

– Выходите, сударыня, не заставляйте людей проявлять грубость, – сказал главарь, обращаясь уже к карете.

Дверца открылась. Эвелина вышла. Она была бледна, но держалась с потрясающим достоинством, подняв голову. Она встала рядом с Домиником, почти касаясь его плеча.

– Что вам нужно? – спросила она, и её голос не дрогнул.

Главарь с лёгким, почти восхищённым кивком оценил её.

– Прямота. Мне нравится. Что нам нужно? Демонстрация. Мой наниматель хочет, чтобы герцог понял несколько простых вещей. Что его безопасность – иллюзия. Что его планы известны. Что его… привязанности могут стать его же оружием. – Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. – Поэтому мы поступим так. Вы, леди Блэквуд, поедете с нами. В комфортное, безопасное место. А вас, герцог, мы отпустим. Чтобы вы могли всё обдумать. Оценить ситуацию. И принять верное решение.

– Какое решение? – прошипел Доминик. Вся его ярость, весь ужас были спрессованы в этом шёпоте.

– Решение отказаться от ваших нынешних… изысканий. Публично снять все необоснованные обвинения с лорда Харгрейва. Распустить вашу сеть соглядатаев. И вести себя как подобает уважаемому аристократу, занятому своими поместьями. Когда мы убедимся в вашей искренности, леди Блэквуд будет возвращена вам. Неповреждённой. Пока.

Это было даже не требование. Это была констатация нового порядка вещей. Эвелину использовали как заложницу, чтобы вынудить его капитулировать. Цель была не в убийстве, а в сломе его воли.

– Нет, – сказала Эвелина твёрдо, прежде чем Доминик успел что-то ответить. – Он этого не сделает. А вы не посмеете меня тронуть. Слишком много глаз будет искать меня.

Главарь усмехнулся.

– О, мы не причиним вам вреда. Если герцог будет сговорчив. А что касается глаз… леди Блэквуд просто отправится в долгое путешествие для поправки здоровья. На воды. В Швейцарию, например. Очень романтично. К сожалению, по дороге с ней случится несчастье. Карета упадёт в ущелье. Останки будут неопознаваемы. Очень печально. – Он говорил об этом с таким ледяным спокойствием, что кровь стыла в жилах.

Доминик больше не мог слушать. Примитивная, всепоглощающая ярость, та самая, что когда-то заставила его вызвать на дуэль клеветника, вспыхнула в нём с новой силой. С криком, в котором смешалась боль, отчаяние и безумие, он ринулся вперёд. Не к главарю – к тем двоим, что стояли ближе всего к Эвелине.

Его удар был стремительным и смертоносным. Кинжал вспорхнул в его руке и вонзился в горло первому наёмнику. Тот рухнул без звука. Второй не успел даже вскрикнуть – Доминик, используя инерцию, выхватил у падающего карабин и ударил прикладом в лицо. Кость хрустнула.

Но на этом всё и кончилось. Он был один против десятка профессионалов. Кто-то ударил его дубинкой по спине. Боль, острая и оглушающая, пронзила тело, заставив его споткнуться. Другой нанёс удар по ногам. Он упал на колени, но всё ещё пытался подняться, его взгляд, полный животной ярости, искал Эвелину.

Он видел, как двое грубых мужчин схватили её за руки. Видел, как она отчаянно сопротивлялась, кусаясь, пытаясь вырваться. Видел, как один из них поднёс к её лицу смоченную чем-то тряпку. Её глаза, полные не страха, а яростного, безмолвного протеста, встретились с его взглядом на долю секунды. Потом её веки дрогнули, тело обмякло, и её безжизненно поволокли к другой, закрытой повозке, стоявшей в глубине леса.

– НЕТ! – его крик разорвал тишину леса, полный такой первобытной муки, что даже некоторые наёмники невольно отшатнулись.

Главарь подошёл к нему, спокойно отшвырнув карабин в сторону.

– Эмоции – плохой советчик, герцог. Запомните это. У вас есть три дня, чтобы объявить о прекращении своего расследования. Мы свяжемся с вами. А пока… подумайте. Очень тщательно.

Он кивнул, и двое мужчин грубо подняли Доминика с земли. Он не сопротивлялся. Всё его тело горело от боли, но это было ничто по сравнению с ледяной пустотой, разверзшейся у него в груди. Они отволокли его к его же карете, швырнули внутрь. Он упал на сиденье, ничего не видя, не слыша.

Через мгновение дверца захлопнулась. Послышались команды, шаги, и вскоре поляна опустела. Остались лишь они – двое обездвиженных охранников, тело убитого наёмника и он, запертый в деревянном ящике, который привёз его прямиком в ад.

Карета стояла неподвижно. Их увезли. Её увезли. Исчезли в предрассветном тумане, не оставив следов. Ловушка захлопнулась идеально. И он, «Лорд Без Сердца», сидел в темноте, впервые за много лет чувствуя, как по его щекам катятся горячие, беспомощные слёзы бессилия и всепоглощающего ужаса. Он проиграл. По всем статьям. И ставкой в этой игре была она. Его Эвелина.

Глава 24

Путь назад в Лондон был похож на путешествие по дну океана – в темноте, под чудовищным давлением, в полной, оглушающей тишине. Его оставили в лесу, в карете с разбитым окном и связанными охранниками, которые пришли в себя раньше него. Слова главаря звенели в его ушах, как похоронный колокол: «У вас есть три дня». Но это не были три дня на раздумья. Это были три дня на медленное удушение, на то, чтобы осознать всю глубину поражения, на мучительные попытки что-то предпринять, зная, что каждое его движение отслеживается.

Их отвезли в город те, кого он считал своими людьми, но в глазах которых он теперь читал не только преданность, но и немой ужас за собственную жизнь. Особняк Блэквуд, всегда бывший для него крепостью, теперь казался великолепной гробницей. Он вошёл в прихожую, и пустота, которая встретила его, была громче любого взрыва. Не было её лёгких шагов на лестнице, не слышно было её голоса, обсуждающего с Лоуренсом меню. Воздух был мёртв. Он стоял посреди мраморного холла, покрытый пылью дороги, с рассечённой бровью и пустотой в груди, куда, казалось, провалилось всё: ярость, расчёт, сама воля к жизни.

Лоуренс, бледный как полотно, уже знал. В его сети просочились слухи, а может, кто-то из уцелевших успел послать весточку. Старый секретарь не задавал вопросов. Он просто подошёл, и в его глазах стояла такая скорбь и такое понимание, что Доминик, к своему собственному ужасу, почувствовал, как в горле встаёт ком. Он отвернулся, не в силах вынести этот взгляд.

Его отвели в кабинет. Кто-то принёс воды, бренди. Он отпихнул бокал. Алкоголь не мог заткнуть ту дыру, что зияла внутри. Он сел за свой стол, уставившись в пустоту. Где она сейчас? В тёмном погребе? В качающейся на волнах барже? Жива ли? Боится ли? Думает ли о нём с упрёком за то, что позволил ей поехать? Мысль о её страхе была для него больнее всех ударов дубинкой.

Он попытался думать как стратег. Нужно было мобилизовать все ресурсы. Всю сеть. Но с кем говорить? Кому доверять? Себастьян? Его странное, избегающее поведение последних дней теперь складывалось в ужасающую картину возможного предательства. Свои же люди? Но как узнать, кто из них не куплен Рейсом? Граф продемонстрировал, что знает его тайные убежища. Значит, утечка была на самом высоком уровне, там, где знали о Нортвуде.

Он был в осаде в собственном доме. И враг держал в заложниках не крепостную стену, а самое его сердце.

Прошло несколько часов. Он сидел в темноте, не зажигая ламп. По его приказу Лоуренс принёс все досье на Рейса, все финансовые выкладки, все улики, которые они собирали годами. Он смотрел на эти бумаги, и они казались ему теперь бесполезным хламом. Что толку в доказательствах, если их нельзя предъявить? Рейс контролировал суды, влиял на министров, его щупальца были везде. Публичное обвинение без железной, абсолютной поддержки сверху превратилось бы в фарс и привело бы к немедленной расправе над Эвелиной.

Безнадёжность, густая и липкая, пыталась захлестнуть его. Он проиграл. Он должен был сдаться. Распустить сеть. Отозвать обвинения. Молить о её возвращении. И тогда… тогда он, возможно, получил бы её назад. Но какой ценой? Ценой торжества убийцы его сестры. Ценой вечного страха, что в любой момент Рейс снова нажмёт на этот рычаг. Ценой его собственного уничтожения как человека чести. Он смотрел на портрет Изабеллы, висевший в тени. Он не смог защитить её. И теперь не мог защитить Эвелину.

Но тут, в самой глубине отчаяния, вспыхнула искра. Не надежды. Безумия. Если ты не можешь играть по правилам врага… нужно сжечь игровое поле. Если ты не можешь победить его в его системе… нужно призвать силу, которая стоит над любой системой. Силу, перед которой даже граф Рейс с его влиянием в Тайном совете был всего лишь подданным.

Король.

Идея была настолько безумной, настолько отчаянной, что на мгновение даже вывела его из оцепенения. Обратиться к королю? Раскрыть всё? Это было всё равно что поднести зажжённый факел к пороховому погребу, в котором ты сам же и сидишь. Он рисковал всем: своим положением, своим титулом, свободой (самовольная слежка, подкуп чиновников, создание частной шпионской сети – всё это было далеко не законным). Он рисковал тем, что король сочтёт его опасным смутьяном или, того хуже, сумасшедшим, и предаст его суду. А Рейс тем временем уничтожит Эвелину.

Но что было альтернативой? Медленная капитуляция. Пожизненное рабство. И вечный страх за неё.

Он встал. Его тело ныло, но боль эта была теперь ничто, фон. Он подошёл к потайному сейфу, встроенному в стену за картиной. Открыл его. Там, среди прочих документов, лежал небольшой пергамент с королевской печатью – жалованная грамота его прадеду, дававшая дому Блэквуд право на личную аудиенцию у монарха без предварительного прошения и вне очереди, в случае крайней нужды рода. Этим правом не пользовались больше ста лет. Оно было реликвией, почти мифом.

Он взял его. Пергамент был тяжёлым в его руках. Он подошёл к столу, взял лист самой лучшей, тончайшей бумаги с фамильным водяным знаком. Взял перо. И написал одно-единственное слово. Не «помогите». Не «спасите». Не перечень преступлений. Только её имя, выведенное его твёрдым, ясным почерком, будто врезанное в бумагу:

ЭВЕЛИНА

Он сложил лист, запечатал его своим перстнем с гербом – не сургучом, а оттиском в воске. Вложил его вместе с королевской грамотой в толстый конверт из плотной кожи.

Позвал Лоуренса.

– Эту депешу, – его голос звучал хрипло, но с новой, стальной решимостью, – нужно доставить во дворец. Лично в руки лорду-камергеру. Только ему. Ссылаясь на это право, – он указал на грамоту. – И сказать, что герцог Блэквуд умоляет о немедленной аудиенции по делу жизни и смерти рода. Не страны. Рода.

Лоуренс взял конверт, его пальцы дрожали. Он понимал значимость жеста. Это был прыжок в бездну.

– Ваша светлость… вы уверены? Это…

– Это единственный ход, который у меня остался, – перебил его Доминик. – Или король нас спасёт, или нас уничтожит окончательно. Но я больше не буду играть в кошки-мышки с этим тщедушным пауком. Он хочет войны? Он получит войну. Но на том поле, где я вызову на дуэль не его, а саму систему, которую он сжёг. Теперь иди. И пусть никто не знает, куда и зачем ты поехал.

Лоуренс кивнул и бесшумно вышел.

Доминик остался один. Он подошёл к окну, глядя на сад, где они с Эвелиной иногда гуляли по утрам. Он поставил на кон всё. Свою честь, свою свободу, своё будущее. Но всё это было прахом без неё. Это был безумный риск. Абсолютный и безрассудный. Но в этой безумной ставке была последняя, отчаянная надежда. Он послал королю не доказательство. Он послал ему крик своей души, зашифрованный в одном имени. Поймёт ли монарх? Откликнется ли? Или этот клочок бумаги с её именем станет его собственным смертным приговором?

Он не знал. Он только знал, что больше не может ждать. Три дня? У него не было и трёх часов. Каждая минута промедления была пыткой. И если ему суждено было сгореть, то он сгорит ярко, пытаясь вытащить её из тьмы, даже если для этого придётся призвать на помощь само солнце.

Ожидание было хуже любого допроса. Доминика провели не в парадные залы, а через лабиринт служебных коридоров, в маленькую, аскетичную приёмную, лишённую каких-либо украшений. Там он просидел один больше часа. Каждая секунда была пыткой. Его разум рисовал чудовищные картины, но он подавлял их железной волей. Он не мог позволить себе роскоши паники сейчас. Каждая мысль, каждое слово должны были быть подчинены одной цели.

Наконец, дверь открыл не лакей, а человек в простой, но безукоризненной форме офицера королевской гвардии.

– Его Величество примет вас. Один. Без документов.

Доминик встал, оставив на столе толстую папку с копиями доказательств. Он шёл за гвардейцем по безмолвным, пустым коридорам, ведущим в самое сердце власти. Их привели не в тронный зал для официальных приёмов, а в кабинет короля – длинную, высокую комнату, заставленную книжными шкафами и картами. У большого стола у окна, спиной к свету, сидел монарх.

Он не был похож на парадные портреты. Король выглядел усталым, даже измождённым. Его лицо, обрамлённое седеющими бакенбардами, было испещрено морщинами забот, а не лет. Но глаза… глаза были живыми, пронзительными и невероятно утомлёнными. Они изучали Доминика с холодным, безразличным любопытством, с каким изучают неожиданно прервавшую доклад муху.

Гвардеец бесшумно удалился, закрыв дверь. Они остались одни. Монарх не предложил сесть. Не поприветствовал. Он просто ждал.

Доминик не стал кланяться с обычной церемониальностью. Он сделал короткий, резкий поклон головой, как солдат перед командиром.

– Ваше Величество. Благодарю за аудиенцию.

– Герцог Блэквуд, – голос короля был сухим, без интонации. – Вы потребовали встречи по праву, которым не пользовались столетие. Вы прислали мне письмо с одним словом. Объяснитесь. И имейте в виду, что моё время дорого, а терпение – не безгранично.

Это был его момент. Последний выстрел из последнего орудия. Доминик сбросил все маски. Не было больше «Лорда Без Сердца», холодного аристократа, расчётливого стратега. Перед королём стоял человек, израненный, загнанный в угол, но не сломленный. Его доклад был не оправданием, не просьбой о помощи. Это был отчёт командира, сдавшего позиции, но предупреждающего о масштабном вражеском наступлении.

– Ваше Величество, в течение последних семи лет я вёл необъявленную войну против коррупционной сети, опутавшей высшие эшелоны вашего правительства, – начал он, и его голос звучал низко, ровно, но каждая фраза была отчеканена из стали. – Целью моей мести была смерть моей сестры, леди Изабеллы Блэквуд. Её гибель не была несчастным случаем. Она была убита по приказу лорда Кэлторпа, чтобы замять скандал с растратами. Это установленный факт. Но Кэлторп был лишь исполнителем.

Он делал паузы, давая словам осесть. Король не шевелился, лишь его пальцы слегка постукивали по столешнице.

– Моё расследование вывело меня на человека, который покрывал Кэлторпа, финансировал его тёмные дела и получал с них львиную долю доходов. Это граф Малькольм Рейс. Член вашего Тайного совета. С помощью подставных компаний, взяток и шантажа он создал финансовую паутину, через которую отмываются казённые деньги, продаются государственные контракты и устраняются неугодные. У меня есть доказательства переводов, поддельных отчётностей, свидетельские показания.

Он выложил на стол не папку, а то, что держал в памяти. Назвал даты, суммы, имена покойных или исчезнувших свидетелей, номера счетов в иностранных банках. Он говорил не как обвинитель, истекающий ядом, а как бухгалтер, констатирующий чудовищный дефицит чести и закона.

– Три дня назад, понимая, что я близок к разоблачению, граф Рейс пошёл на открытый шаг. Используя информацию, добытую через… уязвимость в моём ближайшем окружении, – он с трудом выговорил это, не называя имени Себастьяна, – он заманил меня и мою супругу, леди Эвелину Блэквуд, в ловушку в моём же охотничьем домике в Нортвуде. Моих людей нейтрализовали. Мою жену, – его голос на миг дрогнул, но он взял себя в руки, – мою жену силой похитили. Мне был поставлен ультиматум: прекратить расследование, снять все обвинения с подставной фигуры – лорда Харгрейва – и распустить мою сеть информаторов. Взамен пообещали сохранить ей жизнь. Пока.

Он замолчал, переводя дыхание. Он выложил всё. Раскрыл свою тайную, незаконную деятельность. Признался в создании частной шпионской сети. В слежке за высокопоставленными лицами. Во всём, за что его могли лишить титула, состояния и свободы. Риск был тотальным. Но он смотрел на короля, не отводя глаз, и в его взгляде не было ни страха, ни вызова. Была лишь голая, невыносимая правда и требование справедливости, обращённое к последней инстанции в королевстве.

– Я понимаю, что мои методы выходят за рамки закона, Ваше Величество. Я готов нести за это ответственность. Но прежде чем вы вынесете мне приговор, взгляните на суть. Человек, пользующийся вашим доверием в Тайном совете, – убийца, коррупционер и похититель. Он считает себя выше закона. Настолько выше, что посягнул на членов высшей аристократии, чтобы заставить их молчать. Он не остановится. Сегодня это – я. Завтра это может быть любой, кто встанет на его пути или просто покажется ему опасным. Он – раковая опухоль в самом теле вашего государства. А моя жена… – он снова сделал паузу, сжав челюсти, – моя жена – заложница в этой войне, которую я начал из-за личной мести, но которая переросла в нечто большее. Я прошу не о пощаде для себя. Я прошу о спасении невиновной женщины и о том, чтобы вы увидели врага, притаившегося в вашей же тени.

Он закончил. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных часов. Он стоял по стойке смирно, отдав свою судьбу, судьбу Эвелины и итог многолетней борьбы на суд одного человека. Теперь всё зависело от того, что король увидел в его докладе: мятежного вассала, опасного самозванца… или последнюю надежду на очищение своих же рядов.

Молчание после его речи было густым, тяжёлым, наполненным невысказанным громом. Король не двигался. Его усталое лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине глаз, тех самых, что видели заговоры и предательства десятилетиями, что-то изменилось. Исчезло первоначальное холодное раздражение. Появилось нечто иное – сосредоточенная, хищная внимательность.

Он не спешил. Медленно откинулся в кресле, сложив пальцы перед собой.

– Семь лет, – произнёс он наконец. Его голос по-прежнему был сух, но теперь в нём появилась отточенная, скальпельная резкость. – Семь лет вы вели частную войну на территории моего королевства. Создали шпионскую сеть. Подкупали чиновников. Собирали компромат. Без моего ведома. Без санкции Тайного совета. Вы понимаете, что одно только это – основание для обвинения в государственной измене, герцог?

Это был не упрёк, а констатация. Проверка. Доминик не опустил глаз.

– Понимаю, Ваше Величество. Но официальные каналы были для меня закрыты. Люди, которым я мог бы довериться, были либо куплены, либо запуганы Рейсом. Моя сестра не получила правосудия через закон. Закон был обращён против неё.

– И вы решили стать законом сами, – резко парировал король. – Опасная претензия. И где доказательства ваших громких заявлений? Имена свидетелей? Оригиналы документов?

– Свидетели либо мертвы, либо исчезли по приказу Рейса, – ответил Доминик, и в его голосе впервые прорвалась сдержанная ярость. – Документы, которые у меня были, могли быть уничтожены в Нортвуде. Но следы остаются. Проверьте счета «Ост-Индской торгово-снабженческой компании» в Ливерпульском банке. Проследите цепочку переводов через контору ростовщика Голдсмита в Лондоне. Запросите отчётность по колониальному фонду под патронажем лорда Харгрейва за последние пять лет. Вы увидите одинаковые суммы, уходящие в одни и те же офшорные фирмы на континенте. Финансовая схема как отпечаток пальца. Она не исчезает.

Король внимательно слушал, его пальцы перестали постукивать.

– Вы утверждаете, что граф Рейс организовал похищение вашей жены. На каком основании? У вас есть хоть один свидетель, который видел его людей? Письмо с угрозами с его подписью?

– Нет, – честно признал Доминик. – Его люди – профессионалы. Они не оставляют следов. Основание – логика. Кому выгодно остановить моё расследование именно сейчас? Кто обладает властью, чтобы нейтрализовать мою охрану и знать о тайном убежище? Только тот, кто стоит во главе той самой сети, которую я раскрывал. Рейс предупреждал меня раньше. Через мелкие пакости, давление на союзников. Это его почерк. Он действует из тени, но всегда оставляет понять, кто хозяин положения.

Король поднялся из-за стола и медленно прошелся к окну, глядя на дворцовый сад. Его спина, прямая и узкая в простом сюртуке, была напряжена.

– Допустим, я поверю вам на слово. Допустим, Рейс действительно гнилой фрукт. Почему я должен рисковать скандалом в самом Тайном совете, обвинением одного из самых влиятельных людей королевства, основываясь на словах другого аристократа, который семь лет водил меня за нос со своей тайной войной? Что мешает мне просто арестовать вас за самоуправство и забыть об этой истории? – Он обернулся, и его взгляд был теперь острым, как игла. – Успокойте мои сомнения, герцог. Дайте мне причину, почему ваша правда важнее стабильности, которую олицетворяет граф Рейс, как бы гнил он ни был внутри.

Это был самый главный вопрос. Вопрос не о мести, не о справедливости для Изабеллы или Эвелины. Вопрос о балансе власти, об угрозе трону. Доминик понял это. Он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее весомым.

– Потому что стабильность, которую он олицетворяет, – ложная, Ваше Величество. Это стабильность гниющего дерева, которое выглядит крепким, пока на него не опереться всем весом. Он не лоялен вам. Он лоялен только своей жажде власти и богатства. Он уже посягнул на неприкосновенность пэра королевства. Он похитил леди Блэквуд не где-нибудь, а на моей земле, демонстративно, чтобы показать, что для него нет священных границ. Если сегодня он может сделать это с герцогом Блэквудом, завтра он может решить, что кто-то из ваших ближайших родственников… слишком много знает или слишком мешает. Он – не слуга короны. Он – паразит, который считает корону своей кормушкой. И чем дольше он остаётся в тени, тем сильнее он становится и тем опаснее будет его падение для всего здания государства. Я предлагаю вам не скандал, а хирургическую операцию. Удалить опухоль, пока она не метастазировала.

Он выдохнул и добавил, уже почти шёпотом, срывающимся от нахлынувшей боли, которую он больше не мог скрыть:

– И потому что… потому что там, в темноте, ждёт женщина, которая не сделала ничего, кроме того, что стала моей женой и поверила в моё дело. Она не пешка в политике. Она живой человек. И её жизнь, её страх сейчас – это цена вашего решения. Я не прошу за себя. Я умоляю за неё. Как монарх, как глава этого государства, вы несёте ответственность и за её безопасность. Рейс перешёл черту, посягнув на то, что под вашей защитой. На одного из ваших вассалов и его семью. Если это сойдёт ему с рук, то какой будет следующий шаг? Кто будет чувствовать себя в безопасности?

Король смотрел на него долго, очень долго. Он видел перед собой не холодного, расчётливого интригана. Он видел человека, доведённого до крайней черты. Видел боль от потери сестры, превратившуюся в холодную ярость. Видел отчаянную, животную тревогу за любимую женщину. Видел гордость, принесённую в жертву, и готовность принять любое наказание, лишь бы спасти её. Это была не игра за власть. Это была исповедь.

Наконец, король медленно кивнул, как будто про себя что-то решив.

– Вы ставите меня в безвыходное положение, Блэквуд, – сказал он, и в его голосе не было уже ни гнева, ни подозрения. Была лишь усталая тяжесть власти. – Вы приходите ко мне с незаконно добытыми уликами, с признанием в преступлениях, и просите меня поверить вам на слово против одного из столпов моего правления. Вы рискуете всем. И вынуждаете рисковать меня.

Он вернулся к столу и сел.

– Но вы правы в одном. Черта была перейдена. Открытое похищение жены герцога – это вызов не только вам. Это вызов мне. Это говорит о том, что кто-то в моём окружении считает себя неподсудным. И это… это я допустить не могу. Стабильность, построенная на страхе и вседозволенности, не есть стабильность. Это гниль, которая рано или поздно приводит к обрушению.

Он умолк, обдумывая следующий шаг. Доминик стоял, не дыша, чувствуя, как в груди бьётся бешеным галопом единственная надежда, прорвавшаяся сквозь ледяной отчаяние. Король увидел. Увидел не мстителя, а вассала, защищавшего своё гнездо от ядовитой змеи, заползшей в самые высокие покои. И в этом – был шанс.

Решение, которое принял король, не было выражено словами милости или гнева. Оно было воплощено в действии – быстром, тихом и безжалостно эффективном. Он не давал обещаний, которые мог бы не сдержать. Он не произносил громких речей о справедливости. Он просто стал действовать как верховный арбитр, чей авторитет был выше любых интриг.

Он нажал на почти незаметную кнопку, вмонтированную в край стола. Через мгновение в кабинет вошёл тот же офицер гвардии, что провожал Доминика. Он стоял навытяжку, лицо – каменная маска, лишённая любопытства.

– Капитан, – сказал король, и его голос теперь звучал иначе – это был не усталый голос правителя, а отточенная команда полководца. – Две задачи. Первая: немедленно задействовать группу «Тишина». Их цель – найти и обеспечить полную безопасность леди Эвелины Блэквуд. Она была похищена предположительно людьми графа Рейса. Приоритет – её жизнь и здоровье. Использовать любые ресурсы, но действовать без шума. Никакого контакта с людьми герцога. Отчитываться только мне.

Капитан кивнул, не задавая вопросов. «Группа «Тишина» – это были не просто гвардейцы. Это были королевские тени, элита разведки и спецопераций, подчинявшаяся исключительно монарху. Их существование было государственной тайной. Тот факт, что король задействовал их, был красноречивее любых клятв.

– Вторая задача, – продолжил король. – Доставить графа Малькольма Рейса во дворец. Не арестовывать. Вежливо пригласить на срочную частную аудиенцию. Сейчас же. Если откажется или задержит – применить разумное принуждение. Доставить его в зелёный кабинет. Ожидать моего прибытия. Я хочу видеть его через час.

Второй кивок капитана. Он повернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Приказы были отданы. Маховик королевской машины правосудия, медленный и неповоротливый в обычных условиях, начал раскручиваться с пугающей скоростью.

Только тогда король перевёл взгляд обратно на Доминика. В его глазах не было ни одобрения, ни сочувствия. Была лишь холодная оценка.

– Вы поставили на кон всё, что у вас было, герцог Блэквуд, – произнёс он ровно. – Вашу репутацию, вашу свободу, вашу судьбу. И моё время. Теперь ваш ход окончен. Игра вышла за пределы вашей доски. Её продолжу я.