Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)
Глава 26
Тишина, последовавшая за бурей, длилась ровно месяц. Тридцать дней внешнего спокойствия, в течение которых Лондон, казалось, зализывал раны, нанесённые невидимой войной в своих же аристократических гостиных. Тридцать ночей, когда герцог Доминик Блэквуд и его герцогиня Эвелина, наконец позволившие себе сделать вдох полной грудью, начали верить, что самое страшное осталось позади. Заброшенная ферма в Эшдауне стала мрачным воспоминанием, шрамом, который начинал затягиваться под лаской взаимного тепла и тихих разговоров в полумраке библиотеки. Они позволили себе иллюзию победы – иллюзию, которую их старый враг, граф Малькольм Рейс, выпестовал и взрастил с адским терпением, словно ядовитый гриб в тени старого пня.
Граф Рейс не был сломлен. Он был отодвинут, прижат к стене, вынужден отступить. Королевская воля, обрушившаяся на него после исповеди Доминика, лишила его открытой власти, политического влияния, значительной части состояния. Но не лишила хитроумия змеи, загнанной в угол. Не лишила той паутины тёмных связей, что годами плелась в подвалах министерств и в кабинетах с зашторенными окнами. Он избежал эшафота и Тауэра, но не избежал жгучего, всепоглощающего желания мести. И месяц тишины был ему нужен не для того, чтобы скорбеть о потерянном, а для того, чтобы ковать своё последнее, самое изощрённое оружие. Он понял одну простую вещь: чтобы уничтожить «Лорда Без Сердца», нужно было не просто убить его физически. Нужно было разбить ту хрустальную крепость ледяного достоинства, что защищала его душу. Нужно было отнять у него всё, что он, сам того не ведая, позволил себе полюбить: его доброе имя, его свободу, его титул. И ту женщину, что стала его главной слабостью и силой.
И вот, в хмурое утро, когда небо над Лондоном нависло низко и серо, словно свинцовая крышка, механизм мести пришёл в движение.
Заседание Тайного совета в тот день было назначено на ранний час, что само по себе являлось дурным предзнаменованием. Воздух в позолоченном зале Сент-Джеймсского дворца был тяжёл от запаха старого воска, пыли с бархатных портьер и скрытого напряжения. Члены совета, облачённые в тёмные, строгие камзолы, перешёптывались вполголоса, бросая украдкой взгляды на тяжёлые дубовые двери. Король, восседавшим на невысоком троне в глубине зала, выглядел уставшим и невероятно старым; морщины у его глаз легли глубже, а пальцы, лежавшие на резных львиных головах подлокотников, были бескровно-белы. Он знал. Он знал, что должно произойти, и эта знание тяготило его, как свинцовый плащ, но даже королевская воля иногда должна склониться перед видимостью закона, перед грубой силой интриги, выставленной напоказ.
Герцог Доминик Блэквуд вошёл последним. Его чёрный сюртук был безупречен, осанка – прямой линией вызова. Он шёл тем мерным, неспешным шагом, каким шёл на дуэль или в бой. Рядом с ним, чуть позади, в платье глубокого синего цвета, цвета верности и тревоги, шла Эвелина. Её рука лежала на его согнутой в локте руке, и под тонкой перчаткой она чувствовала стальную напряжённость его мускулов. Они не обменялись ни словом. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано в тишине их спальни на рассвете, в долгом, безмолвном взгляде, которым они провожали друг друга утром.
Их места были в первом ряду, прямо перед королевским помостом. Доминик помог Эвелине сесть, и лишь затем опустился рядом, его профиль, высеченный из мрамора, был обращён к трону. Он видел, как граф Рейс, занявший место в самом дальнем углу, в тени колонны, наблюдает за ним. Взгляд Рейса был лишён прежней надменности; в нём горел холодный, мерцающий огонь абсолютной, бескомпромиссной ненависти.
Церемония началась с чтения протоколов, скучных и монотонных. Затем слово взял лорд-канцлер, сухой и педантичный старик. Он говорил о торговых договорах, о поставках зерна, о спорах по поводу огораживания земель. Голос его был похож на жужжание мухи о стекло. Эвелина чувствовала, как тревога, сжавшая её сердце в ледяной ком, начинает понемногу отступать. Может быть, она ошиблась? Может быть, это просто обычное заседание?
И тогда слово попросил граф Рейс.
Он поднялся со своего места медленно, с видом человека, несущего непосильную ношу. Его некогда богатые одежды теперь казались поношенными, лицо осунулось, но в глазах по-прежнему жил острый, цепкий ум. Он не сразу заговорил, дав своему виду произвести нужное впечатление – впечатление раскаявшегося грешника, вынужденного совершить ужасный, но необходимый долг.
– Ваше Величество, милорды, – начал он, и его голос, тихий и надтреснутый, заставил замолчать последний шёпот в зале. – То, что я должен поведать вам сегодня, причиняет мне невыразимую боль. Я говорил ранее о своих ошибках, о тех связях, что ослепили меня. Король, в своей бесконечной милости, даровал мне шанс искупления. И в процессе этого искупления, следуя долгу перед короной и отечеством, я… наткнулся на нечто. Нечто столь чудовищное, что поначалу отказывался верить собственным глазам.
Он сделал паузу, переводя взгляд на Доминика. В зале повисла гробовая тишина.
– Наш уважаемый коллега, герцог Блэквуд, – продолжил Рейс, и каждое слово падало, как капля ледяной воды, – долгие годы пользовался доверием короны. Его служение казалось безупречным. Его холодная отстранённость многими принималась за высшую степень порядочности. Но, милорды, под этой ледяной маской скрывалось иное. Скрывался человек, чьи амбиции простирались куда дальше границ нашего королевства. Человек, чья ненависть к… определённым лицам при дворе переросла в нечто большее – в ненависть к самой короне, что этих лиц терпела.
Доминик не пошевелился. Только уголок его рта дрогнул в едва уловимой, презрительной усмешке. Эвелина же почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она инстинктивно схватилась за край кресла, её пальцы впились в бархат.
Рейс кивнул своему секретарю, тщедушному человечку с лицом церковной мыши, который тут же поднёс к нему лакированный ящик. Граф открыл его с театральной медлительностью и извлёк несколько листов бумаги.
– Эти документы, – провозгласил он, поднимая их так, чтобы все могли видеть аккуратные печати и строки вычурного почерка, – были перехвачены моими верными людьми. Они представляют собой тайную переписку между неким, якобы частным, лицом в Лондоне и резиденцией принца фон Штайнбурга в Гааге. Принц, как вам известно, является не только главой влиятельнейшего голландского торгового дома, но и доверенным лицом… Его Величества Императора Священной Римской империи. В этих письмах подробно обсуждаются условия предоставления займов, поставок оружия и даже… высадки десанта в обмен на определённые территориальные уступки после «смены власти». Подписи, милорды, скреплённые личной печатью герцога Олдриджа… то есть, герцога Блэквуда.
В зале поднялся гул, похожий на рой разгневанных пчёл. Лорды вскакивали с мест, кричали, требуя тишины и порядка. Король, не меняя выражения лица, тяжело опустил свой скипетр на пол, и звонкий стук дерева о мрамор заставил всех замолчать.
– Это ложь, – прозвучал в наступившей тишине голос Доминика. Он не повышал тона. Он просто констатировал факт. – Подделка, грубая и бездарная.
– О, я так и думал, что вы это скажете, – с притворной печалью покачал головой Рейс. – Поэтому я привёл свидетеля. Человека, который долгие годы вёл вашу личную переписку. Человека, чья совесть не позволила ему молчать дольше.
И в зал, сопровождаемый двумя гвардейцами, вошёл мистер Лоуренс.
Эвелина едва сдержала вскрик. Старый секретарь, её первый друг в замке, её проводник и союзник, шёл, не поднимая глаз. Его лицо было серым, как пепел, руки дрожали. Он остановился перед советом, и его тихий, прерывающийся голос был едва слышен.
– Я… я подтверждаю, – прошептал он. – Печать… герцога. Она хранилась в его личном сейфе. Я видел… я видел, как он сам… оттискивал её на этих письмах. Три ночи назад. Я больше не мог… я не мог молчать.
Это была высшая степень предательства. И высшая степень мастерства Рейса – найти самую уязвимую точку и надавить на неё. Эвелина не знала, что заставило Лоуренса пойти на это – угрозы, шантаж, обещания. Но результат был налицо.
Король закрыл глаза на мгновение, а когда открыл, в них читалась лишь усталая решимость.
– Герцог Доминик Блэквуд, – произнёс он, и его голос прозвучал гулко и торжественно, как погребальный колокол, – вы слышите выдвинутые против вас обвинения в государственной измене, сношениях с иностранной державой с целью свержения законной власти. Что вы можете сказать в своё оправдание?
Доминик медленно поднялся. Он был на голову выше большинства присутствующих, и его фигура в тот момент казалась высеченной из одинокого утёса, о который вот-вот разобьётся буря.
– Ничего, Ваше Величество, – сказал он с ледяной ясностью. – Перед лицом такой лжи и такого театра любое оправдание бессмысленно. Моё служение короне и моя честь говорят сами за себя. Или говорили. До сегодняшнего дня.
– Ваша честь, милорд, – вкрадчиво вставил Рейс, – похоже, была всего лишь удачной мистификацией.
Король вздохнул.
– В соответствии с законом и на основании представленных свидетельств… я вынужден санкционировать ваш арест, герцог. Вы будете содержаться под стражей в Тауэре до суда пэров.
Он кивнул капитану гвардии. Тяжёлые шаги зазвучали по мрамору. Четверо гвардейцев в алых мундирах приблизились к Доминику.
В этот момент время для Эвелины замедлилось, превратившись в череду мучительных, ярких картин. Она видела, как мускулы на спине Доминика напряглись под тканью сюртука – древний инстинкт борца, готовящегося к схватке. Видела, как его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. Он мог бы сопротивляться. Мог бы уложить этих четверых на пол одним движением. Это был бы красивый, яростный конец.
Но он не сделал этого.
Вместо этого он повернул голову. И его взгляд встретился с её взглядом.
Этот взгляд прошёл сквозь шум, сквозь враждебные лица, сквозь всю пропасть обрушившейся катастрофы. В нём не было страха. Не было паники. Была лишь бесконечная, вселенская усталость – усталость воина, сражавшегося слишком долго в одиночку. Была бездна боли, которую она одна знала и понимала. Было горькое сожаление – не за себя, а за неё, за ту жизнь, которую они едва начали строить. И было… предупреждение. Ясное, как клинок: «Остерегайся. Они не остановятся на мне. Ты следующая. Живи. Беги». И прощание. Молчаливое, вечное прощание человека, который не верит, что они увидятся снова на этом свете.
Эвелина не могла вымолвить ни слова. Слёзы, горячие и солёные, подступили к горлу, но она сжала зубы до боли, не позволяя им пролиться. Она кивнула. Едва заметно. Но он увидел. Увидел её ответ: «Я поняла. Но я не сдамся. И я не убегу».
Гвардейцы взяли его под руки. Он не сопротивлялся, позволил вести себя, но его осанка по-прежнему оставалась осанкой повелителя, а не пленника. Когда он проходил мимо кресла Рейса, он на мгновение остановился и посмотрел прямо в глаза своему врагу. И в этом взгляде, лишённом всякой злобы, было нечто более страшное, чем ненависть: абсолютное, непоколебимое презрение. Презрение к тому, кто опустился столь низко. Рейс не выдержал этого взгляда и потупился.
И вот его повели к выходу. Тяжёлые дубовые двери распахнулись, впустив полосу бледного дневного света, и на его мгновение силуэт чёрного сюртука и гордо поднятой головы вырезался на этом фоне, как на гравюре, изображающей падение титана. Затем двери захлопнулись с глухим, окончательным стуком.
Зал взорвался хаосом голосов. Но для Эвелины всё это превратилось в отдалённый, невнятный гул. Она сидела, не двигаясь, глядя на пустое место рядом с собой. На обивке кресла, где только что лежала его рука, осталась едва заметная вмятина. Она медленно, будто во сне, протянула руку и коснулась этого места. Ткань была ещё тёплой.
Её мир, тот хрупкий, выстраданный мир любви и доверия, что они построили за этот месяц, рухнул в одночасье. Но в груди, рядом с леденящим холодом ужаса и потери, зародилось иное чувство. Маленькое, твёрдое, как алмаз в угольной породе. Это была ярость. Не истеричная, не слепая, а холодная, расчётливая и безжалостная. Ярость женщины, у которой отняли самое дорогое. И она дала себе клятву – не перед алтарём, а перед этим пустым креслом в позолоченном зале предательства, – что она заставит графа Рейса и всех, кто стоял за этим, заплатить. Что она найдёт способ вытащить Доминика из мрачных глубин Тауэра. И что она сожжёт всю эту паутину лжи дотла, даже если для этого придётся принести в жертву всё, что у неё осталось.
Контракт? Он истекал через неделю. Теперь он не имел никакого значения. Её связывала с ним не бумага, а нечто гораздо более прочное – общая пролитая кровь, общие тайны, и та любовь, что выросла на этой пропитанной болью и опасностью почве. Она была герцогиней Блэквуд. И она собиралась доказать это всему миру. Начиная с сегодняшнего дня.
Глава 27
Возвращение в особняк, который ещё утром был неприступной цитаделью, символом могущества и оплотом тихой семейной жизни, стало похоже на путешествие в иной, враждебный мир. Карета, что доставила Эвелину с рокового заседания Тайного совета, казалась погребальными дрогами, а знакомые улицы Лондона, по которым они ехали, мелькали за окном бессмысленной, размытой чередой теней. Она сидела в глубине сиденья, пряча лицо в складках плаща, но не для того, чтобы скрыть слёзы – их не было, её глаза горели сухим, колючим жаром, – а чтобы отгородиться от этого внезапно ополчившегося на неё города. Воздух в карете был густ и тяжёл, как свинец, каждый вдох давался с усилием, будто её лёгкие отказывались принимать ту же самую атмосферу, что наполняла зал предательства.
И когда карета наконец остановилась у чёрного кованого забора с фамильным гербом Блэквудов – орлом с распростёртыми крыльями, держащим в когтях меч, – она увидела, что герб уже не выглядел гордым. Он казался насмешкой, геральдическим клеймом позора. Ворота, обычно распахнутые настежь для экипажей знатных гостей, были прикрыты. Старый швейцар, Джонас, которого она знала по его неизменно почтительному поклону, стоял у них, но выражение его лица было не читаемо, будто высечено из камня. Он молча отворил калитку, пропуская её пешком. Это был первый знак. Первая перемена.
Широкая гранитная лестница, ведущая к парадным дверям из тёмного дуба, показалась ей бесконечно длинной. Каждая ступенька отзывалась в её ногах глухой, утомительной болью. На пороге её встретил не дворецкий Ходжкинс, чьё невозмутимое лицо было неотъемлемой частью домашнего уюта, а младший лакей, юноша с испуганными глазами, который пробормотал что-то невразумительное и тут же скрылся в глубине прихожей. Сама прихожая, огромное помещение с мраморным полом и высокой лепниной, была погружена в полумрак; кто-то забыл или не посмел зажечь канделябры. От неё веяло не гостеприимной прохладой, а склепным холодом.
Эвелина медленно сняла плащ и перчатки, положив их на привычную бронзовую консоль. Её движения были механическими, точными, будто она выполняла сложный ритуал, смысл которого давно утрачен. Из тени колоннады вышел мистер Лоуренс.
Увидев его, она почувствовала не волну ненависти или отвращения, а лишь ледяную, тошнотворную пустоту. Он был живым воплощением того, как почва уходит из-под ног. Его лицо, всегда такое доброжелательное и учтивое, было серым и опухшим от бессонницы и, возможно, слёз. Он не смотрел ей в глаза. Его руки, обычно занятые бумагами или пером, беспомощно висели по швам.
– Ваша светлость, – его голос был шепотом, лишённым всякой силы. – Я… я приказал распаковать ваш багаж. И… перенести ваши личные вещи в восточные апартаменты. По приказу… комиссара Его Величества. Главные покои будут… опечатаны. Для инвентаризации.
Он произнёс это так, словно сообщал о смерти близкого родственника. «Опечатаны. Для инвентаризации». Эти казённые, бездушные слова повисли в воздухе, окончательно превращая дом из жилища в объект конфискации, в вещественное доказательство.
– Я понимаю, мистер Лоуренс, – сказала Эвелина, и её собственный голос прозвучал ей чужим, спокойным и плоским, как поверхность мёртвого озера. – Где этот комиссар?
– В кабинете Его Светлости. Он прибыл с отрядом стражников и двумя писцами. Они… составляют опись. – Лоуренс сделал паузу, и в его голосе прорвалась запредельная мука. – Ваша светлость… Эвелина… я…
– Не сейчас, – перебила она его, не повышая тона, но в её словах прозвучала сталь. – Позже. Если вы ещё чего-то хотите мне сказать. Проводите меня в мои… новые покои.
Он кивнул, словно марионетка, и повёл её по боковой лестнице, вдаль от парадных залов, в те крылья особняка, что обычно занимали дальние родственники или почётные гости. Проход по длинным, знакомым коридорам стал унизительной процессией. Они встречали слуг – горничных, уборщиков, поварёнка. Одни отворачивались, торопливо шаркая ногами и скрываясь в ближайших дверях. Другие смотрели на неё с тупым, не скрываемым любопытством, в котором читалась жажда скандала. Лишь немногие – старая экономка миссис Браун, с глазами, полными немой боли, и юный конюх Джек, которого она когда-то спасла от гнева Грейсона, – встретили её взгляд и попытались сделать почтительный поклон. Но и эти поклоны были полны отчаяния и страха.
Восточные апартаменты были красивы, светлы и… совершенно безлики. Это были комнаты для визитов, лишённые истории, души, следов жизни. Кто-то уже перенёс сюда несколько её сундуков; они стояли посреди гостиной, неуклюжие и чужие, как и она сама в этих стенах. В камине не было огня, и от этого в комнате было зябко.
– Я распоряжусь насчёт дров и… еды, – пробормотал Лоуренс, застыв на пороге.
– Спасибо, – ответила Эвелина, подходя к высокому окну. За ним открывался вид на небольшой внутренний сад, ныне голый и печальный под низким небом. – Вы можете идти, мистер Лоуренс. И помните: я не желаю никого видеть. Никто. Пока я не позвоню.
Он ушёл, и тишина, наконец, обрушилась на неё во всей своей полноте. Но это была не та благословенная, умиротворяющая тишина, что царила в их общей спальне по утрам. Это была тишина опустошения. Тишина после битвы, которую проиграли. Она стояла у окна, положив лоб на холодное стекло, и впервые с того момента, как гвардейцы увели Доминика, позволила дрожи пробежать по своему телу. Это была не дрожь слабости, а содрогание всего её существа от чудовищной несправедливости происходящего. Она сомкнула веки, и перед ней вновь возник его взгляд – тот последний, прощальный, полный предостережения взгляд. «Живи. Беги». Но куда? От чего?
Её размышления были прерваны тихим, но настойчивым стуком в дверь. Не дожидаясь ответа, вошла горничная, не её личная служанка, а одна из младших девушек. Она несла серебряный поднос, но не с завтраком или чаем, а с аккуратной стопкой маленьких, прямоугольных карточек. Визитных карточек. Девушка поставила поднос на стол, не глядя на Эвелину, и выскользнула обратно.
Эвелина медленно подошла к столу. Она взяла верхнюю карточку. Тончайший бристольский картон, изящный шрифт. «Леди Арабелла Стоун». На обороте, быстрым, размашистым почерком, было начертано: «С глубоким сожалением вынуждена отозвать своё приглашение на вечер в среду, а также прекратить наше знакомство в свете нынешних, весьма прискорбных обстоятельств». Ни подписи, ни даже инициалов. Просто – отказ.
Она отложила эту карточку и взяла следующую. «Графиня Олдхэм». Оборотная сторона была чиста. Просто карточка, возвращённая без комментариев – самый красноречивый и презрительный из всех возможных жестов.
Третья. Четвёртая. Пятая. Графы, виконты, леди, почтенные матроны… Все они. Всё то общество, что ещё вчера осыпало её комплиментами, наперебой приглашало на свои приёмы, льстило «герцогине Блэквуд» в надежде на расположение её могущественного супруга. Теперь они, как стая крыс, почуявших, что корабль дал течь, спешили покинуть его. Одни отзывали приглашения. Другие «приостанавливали» знакомство. Третьи, самые трусливые, просто возвращали свои карточки, даже не утруждая себя написанием лживых слов сожаления. Каждая карточка была маленьким, холодным ударом кинжала в спину. Каждая – напоминанием о том, что она осталась совершенно одна. Одна против целого мира, который теперь видел в ней не герцогиню, а жену изменника, чумную, заразную, от которой нужно держаться подальше.
Она сгребла все карточки в ладонь. Тонкие края впились в кожу. Она хотела швырнуть их в камин, но камин был пуст и холоден. Вместо этого она просто разжала пальцы, и белые прямоугольники, словно лепестки ядовитых цветов, бесшумно рассыпались по полированному дереву стола.
В этот момент из окна донёсся шум с улицы – лязг замков, тяжёлые шаги, грубые голоса. Она подошла к окну. У парадного входа остановилась крытая повозка. Из неё вышли люди в форменных, но не придворных одеждах – чиновники королевской казны. С ними были стражники. Они внесли в дом несколько больших сундуков и ящиков. Началась опись. Обыск под видом инвентаризации. Они будут ходить по её дому, по комнатам, где она и Доминик смеялись и спорили, где они строили планы и делились тайнами. Они будут трогать их вещи, выдвигать ящики его письменного стола, совать свои носы в каждый угол. Это было вторжение, более страшное и унизительное, чем любое физическое насилие.
И пока всё это происходило, она услышала новые звуки – уже внутри дома. Приглушённые шаги по лестницам, скрип открываемых и закрываемых дверей, сдержанный плач. Слуги уходили. Они боялись быть связанными с опальным домом, боялись лишиться мест в других семьях, боялись просто оказаться рядом с несчастьем, словно оно было заразно. Кто-то уходил тихо, крадучись, унося свой узелок с пожитками. Кто-то – с шумом и причитаниями, требуя расчёта и вчерашних жалований. Крепость, которая держалась на дисциплине, порядке и, как она надеялась, на уважении, разваливалась на глазах, обнажая шаткую основу страха и корысти.
Эвелина отвернулась от окна. Ей нужно было что-то делать. Двигаться. Любое действие было лучше этой парализующей тишины и чувства полной беспомощности. Она начала расставлять книги, которые кто-то бесцеремонно свалил в ящик, по полкам. Её руки дрожали. Она взяла флакон с духами – подарок Доминика, с ароматом ночного жасмина и тёплого янтаря, – и едва не уронила его. Внезапная, острая волна боли и тоски накрыла её с такой силой, что она вынуждена была опереться о спинку кресла, чтобы не упасть. Где он сейчас? В какой сырой, тёмной камере Тауэра? Думает ли он о ней? Сожалеет ли, что вовлёк её в эту игру с такими высокими ставками?
Её спас от падения в эту пропасть новый стук в дверь – на этот раз более уверенный. Прежде чем она успела ответить, дверь открылась, и в комнату, как луч света в склеп, впорхнула её сестра, Сесилия.
Сесилия Марлоу была полной противоположностью Эвелины во всём, кроме родства. Лёгкая, жизнерадостная, чуть ветреная блондинка с глазами цвета весеннего неба, она вышла замуж за добродушного, небогатого сквайра и жила в Сомерсете, вдали от столичных интриг. Именно Сесилия отчаянно уговаривала Эвелину не соглашаться на этот брак, предрекая одни лишь несчастья. И теперь, увидев свою сестру, стоящую посреди полураспакованных сундуков в холодной, неуютной комнате, Сесилия не сказала «Я же тебя предупреждала». На её милом лице отразились лишь ужас и безграничная жалость.
– Эви, дорогая моя! – воскликнула она, бросаясь к Эвелине и обнимая её с такой силой, будто хотела защитить от всего мира. – Я примчалась, как только услышала! Это же кошмар! Совершенный, неправдоподобный кошмар!
Эвелина позволила себя обнять, почувствовав на мгновение слабое, почти забытое тепло человеческого участия. Но она не растаяла. Не разрыдалась.
– Сесилия. Как ты узнала? Это же случилось только сегодня утром.
– О, милая, в Лондоне такие новости разносятся быстро! – воскликнула Сесилия, отстранившись и окидывая комнату испытующим, полным негодования взглядом. – Уже весь город говорит! «Герцог Блэквуд – изменник, арестован, имущество конфискуют»… Я слышала такое на улице по дороге сюда! И я вижу, что это правда, – её голос дрогнул, глядя на разбросанные вещи и холодный камин. – О, Эви, как же ты должна страдать!
– Я в порядке, Сесилия, – сказала Эвелина, и это была наглая, отчаянная ложь.
– В порядке? В порядке?! – она всплеснула руками. – Ты одна, в этом… этом ледяном склепе, пока тут похабные чиновники хозяйничают, а вся столица показывает тебе спину! Это не порядок, это чистейшее безумие! Слушай меня, – она схватила Эвелину за руки, и её пальцы были тёплыми и мягкими. – Ты должна уехать. Сейчас же. Пока не поздно.
– Уехать? – эхо прозвучало в голове Эвелины. «Беги», – сказал взгляд Доминика.
– Да, уехать! – настаивала Сесилия, её глаза горели решимостью. – Твой контракт с ним… он ведь почти истёк, да? Через неделю, я слышала? Значит, ты свободна. Юридически. Тебя с ним связывала только эта бумага, а теперь и её не будет. Его имя запятнано, но твоё… твоё ещё можно спасти. Ты не виновна в его мнимых преступлениях. Все это знают!
– Все? – горько усмехнулась Эвелина, кивая в сторону стола с рассыпанными визитками. – Похоже, «все» думают иначе.
– Пустяки! Свет – стая глупых овец, которые бегут туда, куда дует ветер. Сейчас ветер дует против тебя. Но если ты исчезнешь, уедешь подальше от этого скандала, всё уляжется. Через год-другой о тебе забудут. А ты… ты сможешь начать всё сначала.
Сесилия говорила быстро, увлечённо, выстраивая картину спасения.
– У меня есть деньги. Не много, но достаточно. Генри (её муж) ни в чём мне не откажет. Мы купим тебе маленький домик где-нибудь на южном побережье, в Девоне или Корнуолле. Или… или ещё лучше – во Франции! В Швейцарии! Ты сможешь жить под другим именем, тихо, спокойно. Ты молода, умна, красива. Со временем… – она запнулась, понимая, что зашла слишком далеко, но всё же закончила, – со временем ты, возможно, встретишь другого. Доброго, порядочного человека, который не будет вовлечён в эти ужасные, опасные игры. У тебя может быть нормальная жизнь, Эви. Та, о которой ты всегда мечтала.
Она произнесла это с такой искренней верой в добро и справедливость, с такой уверенностью в том, что мир можно исправить простым бегством от проблем, что у Эвелины на мгновение перехватило дыхание. Это предложение было таким заманчивым. Таким лёгким. Представить себе: тихий домик у моря, шум прибоя вместо шёпота сплетен, простые, ясные заботы. Никаких тайн, никаких врагов, никакого леденящего душу страха за любимого человека. Забыть всё: и боль, и страсть, и ту глубокую, немыслимую связь, что возникла между ней и человеком по имени Доминик Блэквуд.
Она закрыла глаза. И перед ней встал не тихий домик, а его лицо. Не ледяная маска «Лорда Без Сердца», а то, каким она видела его лишь несколько раз: усталым, уязвимым, с глазами, в которых отражались её собственные отблески. Она вспомнила его голос в ночной тишине, когда он рассказывал об Изабелле. Вспомнила его руки, твёрдые и нежные одновременно. Вспомнила, как он сказал: «Ты – моя единственная опора в этой войне».
И поняла, что не может бежать. Не может предать его так же, как предали все остальные. Их связь не была бумагой. Она была сталью, выкованной в огне общей опасности и закалённой в водах взаимного доверия. Это была плоть от плоти её собственной души. Уехать сейчас значило бы признать, что всё это было ошибкой. Что его любовь, его доверие, его борьба ничего не стоили. Что она такая же, как все эти трусливые, продажные люди, чьи визитки лежали на столе.
Она открыла глаза и встретила полный надежды взгляд Сесилии.
– Спасибо, – тихо сказала Эвелина, и её голос впервые с утра приобрёл твёрдость, ту самую, что была ей свойственна. – Спасибо за заботу, за предложение. Это очень благородно с твоей стороны. И очень… просто.
– Значит, ты согласна? – обрадовалась Сесилия.
– Нет, – ответила Эвелина, и это короткое слово прозвучало в тихой комнате как выстрел. – Нет, Сесилия. Я не уеду.
На её лице отразилось полное недоумение, смешанное с ужасом.
– Но… почему? Ради чего? Ради него? Эви, он арестован за измену! Его, скорее всего, ждёт эшафот или вечная ссылка! Ты хочешь связать свою судьбу с этим? Ты хочешь сгнить в этой тюрьме вместе с ним?
– Он не изменник, – произнесла Эвелина с такой непоколебимой уверенностью, что Сесилия на мгновение замолчала. – Это ловко сфабрикованная ложь. Ловушка. И я знаю, кто её устроил. И я не позволю ему победить.
– Ты… ты собираешься бороться? Одна? Против всего двора? Против королевской комиссии? Эви, это безумие! Тебя раздавят!
– Возможно, – согласилась Эвелина, и странная, почти неземная улыбка тронула её губы. – Но если я сбегу, то он будет раздавлен наверняка. И тогда они победят по-настоящему. Не только его. Но и всё, во что я верю. Нет, – она покачала головой, подходя к окну и глядя на серое небо. – Я остаюсь. Я герцогиня Блэквуд. И пока у меня есть хоть капля силы и хоть искра разума в голове, я буду сражаться за имя своего мужа. За нашу правду.
Сесилия смотрела на неё, будто видя впервые. В её глазах читалось непонимание, страх и… капля того суеверного ужаса, с которым простые люди смотрят на святых мучеников, идущих на костёр.
– Ты любишь его, – прошептала она наконец, не как вопрос, а как приговор. – По-настоящему. Безнадёжно.
Эвелина не ответила. Не нужно было. Всё было написано на её лице, в её прямой осанке, в огне, что наконец-то разгорелся в глубине её глаз, отогнав леденящий холод отчаяния.
Сесилия вздохнула, поняв, что её миссия провалилась.
– Что ж, – сказала она с грустью. – Если ты решила, я не могу тебя переубедить. Но обещай мне одно. Если… если станет совсем невыносимо, если будет прямая угроза твоей жизни – вспомни о моём предложении. Дверь в наш дом в Сомерсете всегда открыта для тебя. Всегда.
Она ещё раз крепко обняла сестру, уже без надежды изменить её решение, а просто как родной человек, прощающийся с тем, кто избрал опасный путь.
Когда Сесилия ушла, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была иной. Она не была тишиной опустошения. Она была тишиной концентрации. Тишиной перед боем.
Эвелина подошла к столу, смахнула на пол оставшиеся визитные карточки – эти символы малодушия и предательства. Затем она подошла к одному из своих сундуков, открыла его и достала оттуда небольшую, изящную шкатулку из слоновой кости. В ней лежали не драгоценности. Там лежали ключи – от потайных ящиков в кабинете Доминика, от его сейфа в городском банке, тот самый ключ, что он отдал ей в ночь своего признания, со словами: «Теперь ты хранительница всех моих секретов».
