Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)
Вошел не лакей. Вошел мужчина лет шестидесяти, в безупречном, но скромном чёрном сюртуке, с лицом, напоминающим высохшее зимнее яблоко – все в морщинах и складках, но твёрдое. В руках он держал ещё одну папку, потолще и потрёпанней. Он остановился на почтительном расстоянии и склонил голову.
– Ваша светлость. Прошу прощения за беспокойство. Я Бэнкрофт, управляющий его светлости по лондонской резиденции и городским делам. Его светлость распорядился предоставить вам для ознакомления и первичного утверждения счета по хозяйству за прошлый месяц.
Он произнёс это с ровной, почти монотонной интонацией, но в его маленьких, острых глазах таился вызов. Это был взгляд старого солдата, привыкшего к единоличному командованию на своей территории и теперь вынужденного терпеть присутствие нового, непрошенного офицера. Он явно ожидал, что она отмахнётся, кивнет или, в лучшем случае, поставит красивую подпись, не вникая.
Эвелина почувствовала, как по её спине пробежал разряд. Это был момент. Тот самый пункт в контракте, за который она боролась, материализовался в виде этого сухого человека с папкой. Неудача здесь означала бы не просто потерю лица. Это означало бы капитуляцию, признание, что её требование было пустой бравадой. Она медленно отложила папку с расписанием и выпрямила спину.
– Мистер Бэнкрофт. Прошу, садитесь, – её голос прозвучал тихо, но властно, тем тоном, которым её мать когда-то управляла целым штатом слуг.
Бэнкрофт слегка удивился, но без слов занял стул напротив, аккуратно положив папку на стол. Он открыл её. Внутри лежали десятки листов, испещрённых колонками цифр, пометками и печатями поставщиков.
– Счета сгруппированы по категориям, ваша светлость: кухня и провизия, винный погреб, содержание конюшни и экипажей, жалованье прислуги, уголь и дрова, прачечная, закупка предметов интерьера, мелкий ремонт…
Он начал монотонно перечислять, но Эвелина перебила его, протянув руку.
– Позвольте я посмотрю.
Она взяла первую пачку – счета от мясника, бакалейщика, молочной фермы. Цифры прыгали перед глазами. Фунты, шиллинги, пенсы. Суммы были астрономическими. Цена за одну поставку дичи могла бы прокормить её прежний дом неделю. Вместо того чтобы растеряться, она ощутила странное, холодное спокойствие. Это был язык, который она могла понять. Язык порядка, логики, обмена. В отличие от туманного языка светских условностей, здесь можно было задавать вопросы.
– Мистер Бэнкрофт, – сказала она, указывая на строку. – Поставки говядины от «Пёрвис и сын». Цена за фунт здесь на два пенса выше, чем в счёте от «Харгривз», который идёт следом. Почему мы закупаем у двух поставщиков по разной цене?
Управляющий замер. Его пальцы, лежавшие на столе, слегка дрогнули. Он не ожидал, что она начнёт не с подписи, а с сравнения.
– Это… «Пёрвис» поставляет отборную вырезку для его светлости и официальных обедов, ваша светлость. «Харгривз» – для кухни персонала. Разное качество мяса.
– Я вижу, – Эвелина кивнула, её глаза уже бежали по следующим строкам. – А количество угля, закупленное в прошлом месяце, на двадцать процентов превышает закупку за аналогичный период прошлого года, при том что зима была мягче. С чем это связано? Неисправность котлов? Потери при хранении?
Бэнкрофт слегка откашлялся. Его тон из нейтрального стал чуть более уважительным, хотя в нём и сквозила лёгкая досада.
– Были проведены профилактические работы на главном котле, ваша светлость. Требовалось поддерживать высокую температуру для просушки кирпичной кладки после ремонта дымохода. Отчёт о ремонте приложен в разделе «Хозяйственные работы».
– Понятно. Покажите мне, пожалуйста, – она продолжила листать, задавая короткие, точные вопросы о крупных расходах, сверяла подписи, интересовалась системами учёта. Она не пыталась уличить его в чём-то, не играла в ревизора. Она вникала. Она демонстрировала, что её мозг работает, что она способна анализировать, что её интерес – не прихоть, а намерение.
И в этот момент, из угла глаза, она заметила движение в дверном проёме. Она не подняла головы, но почувствовала присутствие. Герцог не ушёл. Он стоял в тени коридора, прислонившись к косяку, и наблюдал. Молча. Как тень.
Осознание того, что он следит, не смутило её. Напротив, это придало её действиям ещё больше чёткости. Это было первое испытание на профпригодность в его глазах. И она не собиралась его проваливать.
Разобравшись со счетами, она перешла к ведомости на жалованье. Длинный список имён и должностей.
– Я вижу здесь садовника, кучера, горничных для парадных покоев, – сказала она задумчиво. – А кто отвечает за прачечную? Или за уход за комнатными растениями в оранжерее? Их имён здесь нет.
Бэнкрофт, уже начавший проникаться странным уважением к этой не по годам проницательной молодой женщине, объяснил:
– Их нанимают через подрядчика, ваша светлость. По мере необходимости. Это экономнее, чем держать штат.
– Но менее ответственно, – тихо, но чётко возразила Эвелина. – Постоянный работник заинтересован в результате. Наёмный – лишь в отбытии часов. Возможно, стоит рассмотреть вопрос о создании небольшой постоянной должности для ключевых областей, где качество важнее разовых затрат. Подумайте над этим, мистер Бэнкрофт.
Она не приказывала. Она предлагала. Но в её тоне была та же железная воля, что и у хозяина дома. Управляющий, поймав взгляд герцога в дверях, лишь кивнул.
– Как прикажете, ваша светлость.
Спустя почти час Эвелина поставила свою первую, тщательно выведенную подпись на последней странице сводного отчёта. Она не утвердила всё слепо. Она сделала несколько пометок карандашом на полях: «Уточнить», «Сравнить с другими поставщиками», «Запросить смету». Работа была сделана.
Именно тогда герцог отделился от тени и вошёл в комнату. Его шаги были бесшумными. Управляющий тут же вскочил.
– Ваша светлость. Герцогиня уже ознакомилась со счетами.
– Я видел, – отрезал герцог. Его взгляд скользнул по пометкам на полях, по сосредоточенному, ещё не до конца расслабившемуся лицу Эвелины. В его глазах, обычно пустых, что-то промелькнуло. Не одобрение – это было бы слишком сильно. Скорее… признание факта. Факта, что он не ошибся в её потенциале. Что этот ресурс, вопреки ожиданиям, может быть полезен.
– Вы справились эффективно, – произнёс он, и в этих словах не было лести, только констатация. Затем он повернулся к управляющему: – Бэнкрофт, с сегодняшнего дня все счета по лондонскому дому перед окончательным утверждением проходят через герцогиню. Организуйте еженедельный отчёт.
Это был приказ. Реальная власть, пусть и ограниченная, переходила к ней. Бэнкрофт склонил голову и, забрав папку, удалился.
Герцог остался с Эвелиной наедине. Тишина повисла снова, но теперь она была иной – насыщенной недавним умственным трудом.
– Что касается вашей благотворительной деятельности, – заговорил он неожиданно, – я считаю целесообразным начать с фокуса. Разбрасываться ресурсами – неэффективно. – Он достал из внутреннего кармана сюртука два небольших проспекта и положил их перед ней. – «Приют для детей-сирот моряков в Гринвиче» и «Фонд поддержки вдов павших офицеров». Оба находятся под патронажем короны, оба имеют безупречную репутацию и прозрачную отчётность. Выберите один. Изучите их годовые отчёты, которые я распоряжусь доставить вам. Затем мы обсудим размер первоначального пожертвования.
Это было движение. Первое. Он не просто дал ей бюджет, как безликий денежный мешок. Он дал ей выбор. Пусть и между двумя вариантами, которые он сам одобрил. Пусть и под его полным контролем. Но это был шаг от абсолютного диктата к управляемому партнёрству. Он признавал её способность принимать решения в отведённой ей сфере. Это была иллюзия свободы, но иллюзия, тщательно выстроенная и несущая в себе намёк: если она будет действовать так же разумно, как сегодня, пространство для её манёвра может постепенно увеличиваться.
– Я изучу оба, – твёрдо сказала Эвелина, беря проспекты. – И приму решение.
– Хорошо, – он кивнул. – Меня ждут в Сити. Приятного дня, герцогиня.
И он ушёл, оставив её одну в солнечной комнате. Но теперь одиночество было иным. На столе перед ней лежали не только дурацкое расписание, но и проспекты благотворительных фондов, а в памяти – чёткие колонки цифр и уважительный, хоть и настороженный взгляд управляющего Бэнкрофта.
Эвелина обхватила пальцами края проспектов. Они были простой бумагой, но в её руках они казались оружием. Якорем. Пропуском в реальность этого нового мира. Она вдруг с предельной ясностью осознала: её поле битвы за собственное достоинство, за право не быть просто декорацией, лежит не в будуаре, не в брачной спальне. Оно лежит здесь, в столбцах счетов, в протоколах благотворительных комитетов, в тихих, но важных хозяйственных решениях. Именно здесь, в мире цифр, отчётов и протоколов, она сможет доказать свою ценность. Не как женщина, а как партнёр. Как герцогиня в самом практическом смысле этого слова.
Она глубоко вздохнула. Воздух всё ещё был холодным, но в нём уже не чувствовалось прежней удушливой стерильности. В нём пахло бумагой, чернилами и… возможностью. Игра по его правилам началась. Но теперь у неё в руках были не только правила, но и первые фигуры. И она научилась ими ходить.
Глава 6
Лондонский сезон, этот бесконечный маскарад, окончился, оставив после себя лишь эхо сплетен и пачку визитных карточек, которые Эвелина методично разобрала по алфавиту, как сортировала счета. Она уже начала привыкать к ритму жизни в особняке на Гросвенор-сквер – к утренним отчётам с Бэнкрофтом, к благотворительным комитетам, к редким, деловым завтракам с герцогом. Привыкать к одиночеству, которое стало её постоянным спутником.
Поэтому, когда за одним из таких завтраков он, не отрываясь от депеши, произнёс ровным голосом: «Мы уезжаем в Олдридж в четверг. Сезон окончен. Там потребуется ваше присутствие», – она лишь слегка вздрогнула, опустив ложку в чашку с бесшумным звоном.
– Олдридж? – переспросила она, чтобы выиграть время.
– Родовое поместье. В Камберленде. На месяц, возможно, дольше. Требуется решить ряд вопросов на месте. Вам нужно будет распорядиться о сборе ваших вещей.
Он говорил так, будто сообщал о переезде в соседний квартал, а не о путешествии на другой конец Англии.
– Я… понимаю, – сказала Эвелина, хотя не понимала ничего. Замок Олдридж был легендой. Мрачной, готической легендой, о которой в свете говорили шёпотом. «Логово Блэквудов», «место, откуда не возвращаются прежними».
Дорога заняла два долгих дня. Они ехали в отдельном, огромном дормезе герцога, чьи рессоры мягко поглощали ухабы, но не могли поглотить тягостного молчания. Первый день они провели, почти не обменявшись и десятком слов. Он работал с бумагами, она смотрела в окно, наблюдая, как зелёные, ухоженные поля вокруг Лондона сменяются более дикими, холмистыми ландшафтами.
К вечеру первого дня, когда за окном поплыли сумерки, окрашивая землю в лиловые тона, Эвелина не выдержала тишины, давившей на уши.
– Это далеко от всего, – тихо произнесла она, не обращаясь конкретно к нему.
Он поднял взгляд от документа. Взглянул в то же окно.
– Да, – коротко согласился он. – Это и есть цель.
– Цель?
– Отдаление. От суеты. От глупых вопросов. От необходимости постоянно что-то изображать, – его голос был низким и, как показалось ей, усталым. – В Олдридже свои правила. Более простые.
Он снова углубился в бумаги, давая понять, что разговор окончен.
На второй день пейзаж изменился радикально. Исчезли уютные деревушки, церквушки с игривыми шпилями. Появились голые, ветром обточенные холмы, покрытые вереском и колючим кустарником. Небо стало ниже, тяжелее, затянутым свинцовыми тучами. Дорога вилась вдоль бурных, пенящихся речушек и темных, молчаливых лесов. Воздух, даже сквозь стекло, стал ощутимо холоднее и острее.
– Похоже на край света, – не удержалась Эвелина, кутаясь в плед.
Герцог, отложив перо, посмотрел вдаль.
– Для многих так оно и есть, – произнёс он загадочно. – Но здесь есть своя… честность. Природа здесь не притворяется доброй и уютной. Она сурова. И требует суровости в ответ.
Эвелина посмотрела на его профиль. На этом фоне дикой природы он казался не холодным аристократом, а чем-то древним, неотъемлемой частью этого ландшафта – таким же твёрдым, непоколебимым и таящим скрытую силу.
– Вы любите это место? – рискнула она спросить, удивляясь собственной дерзости.
Он задумался на мгновение, его пальцы слегка постукивали по кожаной обложке портфеля.
– «Любовь» – неподходящее слово, – наконец ответил он. – Это долг. Кровь. Ответственность. Это… бремя, которое я ношу. И место, которое, несмотря ни на что, является домом.
Больше он ничего не сказал. Но в этих немногих словах Эвелина услышала больше, чем за все предыдущие недели. Это было первое, хоть и скупое, признание чего-то личного.
Ближе к вечеру второго дня дорога пошла вверх, в гору. Лес поредел, открывая вид на широкую, пустынную долину, по которой носился пронизывающий ветер. И тогда, на самом краю высокого, обрывистого утёса, подобно наростому на скале костяку какого-то исполинского, доисторического существа, он показался.
– Олдридж, – произнёс герцог, и в его голосе не было ни гордости, ни тепла. Была лишь окончательность.
Эвелина прильнула к стеклу. Замок не был красивым. Он был грандиозным. Массивные, лишённые изящества стены из тёмно-серого, почти чёрного камня, узкие, похожие на бойницы окна, угрюмые башни, венчавшие его по углам. Он не парил в облаках – он впивался в скалу, срастаясь с ней, нависая над пропастью и долиной с безраздельным, ледяным владычеством. От него веяло не гостеприимством, а неприступностью. Не домом, а цитаделью. Сердцем тех самых «своих правил», о которых он говорил.
Дормез, запряжённая шестёркой могучих лошадей, начал медленный, тяжёлый подъём по извилистой дороге, ведущей к воротам. Эвелина не могла оторвать взгляда от нависающей громады. В груди защемило странное чувство – не страх даже, а благоговейный трепет, смешанный с леденящим предчувствием.
– Теперь я понимаю, – прошептала она больше для себя, – почему вас называют «Лордом Без Сердца».
Он услышал. Повернул голову. Его глаза в полумраке кареты казались совсем тёмными.
– Сердце, герцогиня, – сказал он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в её сознании, – не должно быть на виду. Особенно здесь. Иначе его разорвут.
Карета с грохотом проехала под опускающейся решёткой массивных ворот, и мрак крепостной арки поглотил последние лучи угасающего дня. Путешествие закончилось. Они прибыли.
Массивные дубовые ворота с железными засовами, достаточно широкие, чтобы пропустить конный отряд, медленно распахнулись перед ними с тягучим, низким скрипом, который, казалось, исходил из самых недр скалы. Карета въехала не на ухоженный парковый газон, а в просторный, вымощенный грубым булыжником внутренний двор-бастион, окружённый со всех сторон высокими, голыми стенами. Сумерки здесь наступали раньше, и двор уже погружался в глубокую, холодную синеву.
Их встречала не суета, а молчаливое построение.
По обе стороны от входа, от самого порога и до дверей главного здания, выстроились в две идеально ровные линии слуги. Мужчины в тёмно-зелёных, почти чёрных ливреях с тусклым серебряным шитьём (герб – вздыбленный грифон), женщины в строгих серых платьях и белых чепцах. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Ни один глаз не поднялся выше уровня груди вновь прибывших. Это была не встреча – это был смотр войск перед своим сюзереном.
Герцог вышел из кареты первым. Он даже не оглядел строй, просто бросил короткий взгляд на старого, седого как лунь дворецкого, стоявшего у подножия лестницы.
– Кендалл.
– Ваша светлость. Добро пожаловать домой, – голос дворецкого был сухим и безжизненным, как скрип пергамента.
Затем герцог, как того требовал формальный этикет, обернулся и протянул руку, чтобы помочь выйти Эвелине. Её пальцы легли на его локоть, и она ступила на булыжник, ощутив всей кожей ледяное, сырое дыхание замка.
Именно в этот момент она поймала взгляды. Быстрые, как удары шпаги, скользнувшие по ней из-под опущенных век. Десятки пар глаз, мельком, на долю секунды, оценивающих, сканирующих, пронизывающих. В них не было приветливости. Была смесь дикого, животного любопытства – кто она, эта южанка, эта лондонская пария, вдруг вознесённая на их небосклон? – и глубокого, первобытного страха. Страха не перед ней, а перед тем, что её появление может изменить в их строго регламентированном, веками отлаженном мире. Шёпот, тихий, как шелест летучих мышей под сводами, пробежал по рядам: «Герцогиня… Новая герцогиня…»
Герцог, казалось, не замечал этой подспудной бури. Он повёл её к широкой, высеченной из тёмного камня лестнице, ведущей к главным дверям.
– Вас проводят в ваши покои. Ужин будет подан через час в Малом зале. Кендалл, – он кивнул дворецкому, не оборачиваясь, – позаботьтесь о багаже герцогини.
– Так точно, ваша светлость.
И они вошли внутрь.
Если лондонский особняк был безупречной, холодной машиной для жизни, то Олдридж был чем-то иным. Это было живое воплощение истории, и история эта была суровой. Высоченные, стрельчатые своды центрального холла терялись в полумраке где-то на недосягаемой высоте. Воздух был не просто прохладным – он был ледяным, густым и пахнущим тысячелетней сыростью камня, воском гигантских свечей в железных подсвечниках и чем-то ещё – пылью веков и медным привкусом старой крови, впитавшейся в плиты пола.
Здесь не было хрустальных люстр. Скудный свет пробивался сквозь высокие витражи, изображавшие не библейские сцены, а мрачные эпизоды из хроник Блэквудов: рыцари в геральдике с грифоном, сражающиеся с драконами и друг с другом; похороны под чёрным балдахином; строгая женщина с короной на голове, взимающая дань. Цвета были глухими – бордовыми, тёмно-синими, зелёными, как мох на северной стороне скалы.
Стены были увешаны не портретами в золочёных рамах, а гобеленами. Огромными, тяжёлыми, ткаными из шерсти, потускневшими от времени. На одном гобелене чёрный грифон терзал белого оленя. На другом – процессия монахов несла гроб. Красота здесь была неотделима от мрака, величие – от жестокости.
И тишина. Не та благоговейная тишина музея, а глухая, давящая тишина крепости, привыкшей к осадам. Шаги герцога и Эвелины отдавались многократным эхом, будто за ними по пятам шла целая армия призраков.
Он провёл её по длинному, слабо освещённому коридору.
– Ваши покои в восточном крыле. Они были подготовлены, – сказал он просто, и в его тоне не было ни намёка на то, что эти покои когда-либо принадлежали кому-то ещё – например, предыдущей герцогине, его матери.
У одной из многочисленных арок их уже ждала пожилая женщина с ключами на поясе – экономка, миссис Бирчем, с лицом, вырезанным из того же камня, что и стены.
– Ваша светлость, – её реверанс был безупречным, но взгляд, брошенный на Эвелину, оценивающим и недружелюбным. – Всё готово.
Герцог остановился у тяжелой дубовой двери.
– Отдыхайте. Час до ужина, – он кивнул и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл обратно по коридору, его тёмная фигура быстро растворилась в полумраке.
Эвелина осталась одна с миссис Бирчем на пороге своего нового, временного дома. Воздух, втянутый в лёгкие, был густым и холодным, как вода ледяного ручья. Он пах старым камнем, воском и тайной. Тайной этого места, тайной его хозяина, тайной, которая, казалось, витала в каждом углу, за каждой складкой этих мрачных гобеленов.
Она переступила порог, понимая, что пересекла не просто географическую, но и символическую границу. Она вошла в самое сердце легенды о Лорде Без Сердца. И теперь ей предстояло выяснить, сможет ли она выжить в этом ледяном королевстве.
Тяжёлая дверь в её покои закрылась за миссис Бирчем, оставив Эвелину в одиночестве посреди гостиной, которая, несмотря на камин (холодный и пустой), казалась ледяным склепом. Комнаты в Олдридже были обставлены с суровой, военной простотой: массивная мебель из тёмного дуба, толстые гобелены на стенах для тепла, узкие окна, за которому уже воцарилась непроглядная северная ночь.
Прежде чем она успела осмотреться или поддаться приступу тоски, в дверь снова постучали. Три чётких, негромких удара. Не настойчивых, как у служанки, и не церемонных, как у дворецкого.
– Войдите, – сказала Эвелина, инстинктивно выпрямив спину.
Дверь открылась, и вошёл человек, которого она ещё не видела. Он не был слугой в ливрее. Он был одет в строгий, тёмно-серый сюртук, немного старомодного покроя, но безупречно чистый и отглаженный. Лет шестидесяти, сухопарый, с редеющими седыми волосами, аккуратно зачёсанными на пробор. Но больше всего привлекали внимание его глаза – светлые, серо-голубые, невероятно живые и проницательные за стёклами очков в простой стальной оправе. В них не было ни страха, ни подобострастия, лишь спокойная, безмятежная уверенность и острый, оценивающий ум.
Он закрыл за собой дверь, сделал несколько шагов вперёд и совершил неглубокий, но безукоризненный поклон.
– Ваша светлость. Позвольте представиться – Лоуренс. Арчибальд Лоуренс. Я исполняю обязанности личного секретаря его светлости.
Голос у него был тихим, ровным, с идеальной дикцией. В нём звучала интеллигентность, редкая для обитателей этой суровой крепости.
– Мистер Лоуренс, – кивнула Эвелина, чувствуя необъяснимое облегчение от того, что наконец видит лицо, не искажённое страхом или скрытой враждебностью. – Я рада знакомству.
– Взаимно, герцогиня, – он слегка улыбнулся, и это было не формальное движение губ, а настоящая, тёплая улыбка, на мгновение разгладившая морщины у глаз. – Его светлость попросил меня убедиться, что вы ни в чём не нуждаетесь и что всё соответствует вашим ожиданиям. Хотя, – он сделал небольшую паузу, и его взгляд скользнул по голым стенам, – я полагаю, «ожидания» – слишком громкое слово для восточного крыла Олдриджа. Здесь царит спартанский комфорт.
В его тоне не было извинений, лишь констатация факта, смешанная с едва уловимой иронией. Эвелина невольно ответила лёгкой улыбкой.
– Комфорт – понятие относительное, мистер Лоуренс. После двух дней в дороге любая крыша над головой кажется раем.
– Мудрое наблюдение, – согласился он. – Могу я показать вам апартаменты? Здесь есть несколько особенностей, о которых стоит знать.
Он провёл её по комнатам не как слуга, а как хранитель музея, посвящённый в его тайны. Он показал, как плотно закрывается ставня на самом ветреном окне, где спрятан рычаг, чтобы приоткрыть заслонку в камине для лучшей тяги, порекомендовал, какую именно шерстяную шаль стоит достать из сундука вечером («В этих стенах холод бывает коварным, ваша светлость, он подкрадывается к костям»).
Его ответы на её вопросы были краткими, точными и невероятно информативными. Когда она спросила о распорядке дня в замке, он не просто перечислил время завтрака и ужина.
– Его светлость встаёт на рассвете и обычно уезжает объезжать угодья или решать дела с арендаторами. Возвращается к обеду, если не задерживают дела в долине. Вечера он проводит в библиотеке или северной башне. Ужин в Малом зале ровно в восемь. Персонал обедает на час раньше, в кухонном флигеле.
Когда она осторожно поинтересовалась, много ли в округе соседей для визитов, он ответил, глядя прямо на неё:
– Формально – достаточно. Практически – немногие решатся нанести визит без прямого приглашения его светлости. Олдридж… имеет репутацию. Но для герцогини, разумеется, могут быть сделаны исключения, если вы пожелаете.
В каждом его слове, в каждой интонации сквозило глубокое, безоговорочное знание привычек, мыслей и статуса герцога. Он не просто служил ему. Он был его тенью, его архивом, его преданным часовым. И что самое важное – он смотрел на Эвелину не как на диковину, не как на досадную помеху или временное украшение. Он смотрел на неё с интересом аналитика. Как на новую, важную и весьма любопытную переменную в сложном уравнении, которым была жизнь Доминика Блэквуда.
Проводив её обратно в гостиную, он остановился у двери.
– Если позволите дать один непрошеный совет, герцогиня, – сказал он, и его голос стал чуть тише, доверительнее.
– Пожалуйста, мистер Лоуренс. Я буду благодарна.
– Люди здесь, – он сделал легкий жест, будто указывая на весь замок, – боятся перемен. Они преданы его светлости и дому Блэквудов фанатично. Но их преданность слепа, как преданность старых псов. Они видят угрозу в том, чего не понимают. – Он посмотрел на неё поверх очков, и его взгляд был пронзительным. – Дайте им время. И дайте им увидеть не лондонскую леди, а хозяйку, которая уважает их мир и их хозяина. Они прочтут это быстрее, чем любые слова.
Эвелина почувствовала, как его слова падают на благодатную почву. Это был первый луч света, первая карта в этом незнакомом лабиринте.
– Благодарю вас, мистер Лоуренс. Искренне.
– Всегда к вашим услугам, ваша светлость, – он снова склонил голову. – А теперь, если позволите, я вас оставлю. Камин уже растоплен. Хорошего вам вечера.
Он вышел так же бесшумно, как и появился. Но после его ухода комната уже не казалась такой ледяной и враждебной. У неё появился союзник. Не громкий и не явный, но проницательный и, судя по всему, обладающий огромным влиянием в тени трона. Мистер Лоуренс, хранитель ключей не только от комнат, но, возможно, и от тайн самого герцога. И его появление означало, что игра здесь, в Олдридже, будет вестись по ещё более сложным, но уже не совсем беспросветным правилам.
Ужин в Олдридже был событием, лишённым всякой радости общения. Малый зал, куда её проводила молчаливая служанка с опущенными глазами, мог бы сойти за трапезную в монастыре строгого ордена: длинный дубовый стол, способный вместить двадцать человек, на котором для неё одной было скромно сервировано одно место во главе. Напротив, в другом конце зала, в нише, горел камин, но его пламя казалось декоративным, неспособным победить вечный каменный холод. За её спиной у стены, недвижимые, как статуи, стояли два лакея.
Ели в абсолютной тишине, нарушаемой лишь тихим звоном серебра о фарфор и потрескиванием поленьев. Герцога не было. Как и предупреждал мистер Лоуренс, дела в долине задержали его. Эвелина чувствовала себя не хозяйкой, а чужеземной принцессой, взятой в заложницы и теперь отбывающей томительное заключение за этим царским столом.
Именно в этот момент, когда она уже почти смирилась с гнетущим одиночеством, дверь в дальнем конце зала бесшумно приоткрылась, и в щели мелькнул знакомый силуэт в сером сюртуке. Мистер Лоуренс вошёл не спеша, с небольшой папкой в руках. Он сделал почтительный поклон в её сторону.
– Прошу прощения за вторжение, ваша светлость. Несколько документов требуют срочного внимания, и, поскольку его светлость задерживается, я позволил себе побеспокоить вас. Возможно, вы не против, если я займусь ими здесь, у камина? Это займёт не более четверти часа.
В его тоне была та самая, едва уловимая смесь уважения и практичности, которая делала его просьбу не нарушением этикета, а разумным компромиссом.
– Конечно, мистер Лоуренс, – отозвалась Эвелина, испытывая неожиданное облегчение от возможности увидеть знакомое, разумное лицо. – Не стесняйтесь.
Он кивнул, занял место за небольшим письменным столиком у стены, погрузившись в бумаги. Тишина снова воцарилась, но теперь она была иной – менее враждебной. Она была сосредоточенной, деловой.
Эвелина медленно доедала десерт – какой-то местный ягодный кисель, терпкий и холодный. Её взгляд блуждал по стенам, покрытым тёмными дубовыми панелями, на которых висели портреты. Не парадные, а какие-то промежуточные, семейные. Молодой мужчина с умными, усталыми глазами, очень похожий на герцога – вероятно, его отец. Суровая дама в чёрном, его мать. И… девочка. Девочка лет десяти, с тёмными кудрями и живыми, смеющимися глазами, так непохожими на ледяной взгляд её брата. Эвелина замерла, ложка застыла в воздухе. Она никогда не слышала о сестре герцога.
– Прелестный портрет, не правда ли? – тихий голос мистера Лоуренса заставил её вздрогнуть. Она даже не заметила, как он закончил с бумагами и приблизился, следуя за её взглядом. – Леди Алисия. Младшая сестра его светлости.
– Я… не знала, – тихо призналась Эвелина.
– Мало кто знает, – ответил Лоуренс, и в его голосе появилась лёгкая, печальная нота. – Это было давно. Его светлость был ещё очень молод. – Он сделал паузу, его взгляд затуманился, глядя на портрет. – Он редко бывает в этом крыле. Восточное крыло… оно слишком сильно напоминает ему о тех днях. О печальных событиях.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначительные. Эвелина не осмелилась спросить, что это за события. Но её молчание, полное вопроса, было красноречивее любых слов.
Лоуренс, словно опомнившись, что сказал слишком много, слегка поправил очки и сменил тему, но не раньше, чем бросил ещё одну фразу, словно брошенную в воду на удачу:
– Здешние люди, ваша светлость, преданы ему до мозга костей. Вы можете не видеть этого в их глазах – они суровы, как эта земля. Но он… он для них не просто герцог. Он защитил их, сохранил их дома, когда другие бросили бы на произвол судьбы. Он многое для них сделал. Просто… никогда об этом не говорит. Не афиширует.
Он снова сделал паузу, глядя на неё поверх очков, словно проверяя, понимает ли она глубину сказанного.
– Теперь, если позволите, я удалюсь. Его светлость должен вернуться с минуты на минуту. Спокойной ночи, герцогиня.
Он поклонился и вышел, оставив Эвелину одну, но уже не просто одинокую. Оставленную наедине с открывшейся бездной.
Она снова посмотрела на портрет смеющейся девочки, а затем на пустое кресло во главе стола, где должен был сидеть её ледяной муж. В её сознании что-то щёлкнуло, сложилось в новую, тревожащую картину. «Лорд Без Сердца». Это была не просто насмешка света над его холодностью. Это был щит. Панцирь, отлитый из боли и, возможно, вины, связанной с той самой «печальной историей» и этой девочкой на портрете. Его суровость к подданным, его удаление в этот мрачный замок, его нежелание пускать кого-либо в свою жизнь – всё это было не природной жестокостью, а… защитой. Защитой от новых ран. Защитой других от себя? Или себя – от других?
Мысли кружились в голове, когда вдруг её внимание привлекло лёгкое движение у двери. Та же самая молодая служанка, что провожала её, снова стояла на пороге, склонив голову. Но теперь в её опущенных глазах, мелькнувших на секунду, Эвелина прочла не просто страх, а что-то иное – смутное, робкое ожидание.
– Ваша светлость, – прошептала девушка, едва слышно. – Камин в вашей спальне… он, кажется, плохо разгорается. Миссис Бирчем велела доложить… и спросить, не прикажете ли принести ещё одно одеяло? Ночью в башнях бывает особенно сыро.
