Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)
Глава 3
На следующий день после бала, ровно в назначенный час, карета с гербом Уинфилдов остановилась не там, где Эвелина ожидала. Это был не легендарный Блэквуд-Хаус с колоннадами и парком. Вместо него перед ней возвышался особняк на Гросвенор-сквер. Здание было грозным, монолитным блоком из темного песчаника, с высокими, узкими окнами, больше похожими на бойницы. В нем не было ни одной лишней лепнины, ни одного намека на легкость. Это была не резиденция, а цитадель, возведенная в самом сердце лондонского света, чтобы от него защищаться.
Воздух здесь был другим. Даже шум города замирал, не решаясь нарушить безмолвие, витавшее над идеально ровной мостовой и чугунной оградой. Тишина была не мирной, а давящей, как перед грозой.
Дверь открыл дворецкий. Не старый, добродушный Ходжкинс из её дома, а человек с лицом, высеченным из гранита, и взглядом, который учёл каждую складку на её платье ещё до того, как она ступила на порог.
– Леди Эвелина. Его светлость ожидает вас. Пройдёмте.
Внутри пахло не домашним очагом, воском и яблоками, как в её родном доме. Здесь пахло холодным камнем, старыми книгами и чем-то едва уловимым – возможно, порошком для полировки серебра или сухими травами, разложенными для отпугивания моли. Атмосфера была стерильной, как в музее между выставками.
Она шла по мраморному холлу, и её шаги отдавались гулким эхом, нарушая мертвенную тишину. По стенам висели портреты – поколения Блэквудов с одинаковыми холодными глазами и строгими позами. Казалось, они не просто смотрели на неё, а оценивали. Над головой висела массивная люстра из дымчатого хрусталя, но свет её был не тёплым, а резким, выхватывающим безупречную чистоту каждой поверхности.
Слуги появлялись и исчезали бесшумно, как тени в сумерках. Они скользили вдоль стен, не поднимая глаз, растворяясь в дверных проемах. Ни улыбки, ни кивка. Лишь идеальная, пугающая эффективность.
Кабинет герцога находился на втором этаже, в самом конце длинного, слабо освещённого коридора. Дворецкий постучал один раз, услышал сдержанное «Войдите» и, открыв дверь, отступил, пропуская её.
И тут всё, что Эвелина могла предположить о богатстве и роскоши, разбилось о реальность.
Комната была огромной, но не от обилия вещей, а от минимализма. Высокие потолки, паркетный пол темного дуба, огромное окно, затянутое строгой тюлевой занавесью, сквозь которую лился рассеянный северный свет. И книги. Книги повсюду. Они занимали стены от пола до потолка, не оставляя места для картин или гобеленов. Переплёты были в основном тёмные – чёрные, коричневые, тёмно-зелёные, с золотым тиснением названий на латыни, греческом, французском. Это была не библиотека для удовольствия, а арсенал знаний.
В центре комнаты стоял письменный стол. Не изящный бюро, а массивный, тяжёлый стол из чёрного, почти лишённого блеска дерева. На нём царил абсолютный порядок: стопка бумаг, поставленная под углом ровно девяносто градусов к краю стола, два перьевых прибора из тёмного серебра, песочница. Ни одной лишней бумажки, ни одной забытой книги.
Слева от окна стоял глобус на строгой бронзовой подставке – не географический, а небесный, с вытесненными созвездиями. Напротив камина, в котором не тлело ни одного уголька, стояли два кожаных кресла – глубокие, с высокими спинками, выглядевшие так, будто в них никогда не сидели.
Не было ни одной безделушки. Ни одного признака личной жизни, увлечения, слабости. Воздух был прохладным и сухим, пахнущим бумагой, кожей и холодным пеплом.
Это был не кабинет. Это была машина для мышления. Операционный зал для управления империей. Каждая деталь, от положения книг до отсутствия ковра под ногами, служила одной цели: ничто не должно отвлекать от работы. Это место было прямым, осязаемым продолжением его ума – упорядоченного, закрытого, абсолютно практичного и бесконечно далёкого от всего человеческого.
И посреди этой стерильной вселенной, за своим грозным столом, сидел её будущий муж. Он не встал. Просто поднял на неё тот самый, всевидящий и ничего не выражающий взгляд.
– Леди Эвелина. Пунктуальность – добродетель. Прошу, садитесь. – Он указал пером на кресло напротив. На краю стола рядом с ним лежала стопка бумаг, скреплённая лентой. Контракт.
Он не предложил ей чаю, не спросил о дороге. Он лишь слегка кивнул на стопку бумаг, лежавшую между ними, как разделительный барьер на поле битвы. Она была скреплена узкой чёрной шёлковой лентой и выглядела неприступно, как крепостная стена.
– Документ был подготовлен моими юристами на основании нашего вчерашнего разговора, – произнёс герцог, его голос был ровным, лишённым каких-либо намёков на эмоции. – Я рекомендую вам ознакомиться с ним полностью, прежде чем мы перейдём к подписанию. Всё, что мы обсуждали, изложено здесь. Всё, что не изложено, не будет иметь силы.
Он отодвинул от себя стопку, словно делая шаг назад, предоставляя ей пространство для изучения. Жест был вежливым, но в нём сквозило отстранение хирурга, передающего инструмент. Эвелина медленно протянула руку, ощущая прохладную гладкость бумаги высочайшего качества. Она развязала ленту. Тонкий шёлк беззвучно соскользнул на полированную столешницу.
Первый лист. Без украшений. Вверху готическим шрифтом выведено: «Соглашение о вступлении в брак и взаимных обязательствах между Его Светлостью Домиником Блэквудом, Герцогом Олдриджем, и Леди Эвелиной Уинфилд».
Сердце её дрогнуло. Это было так откровенно, так бесстыдно деловито. Ни намёка на романтику, на судьбу, на божественное провидение. Только констатация факта и перечень условий.
Она начала читать. Сухой, выверенный до каждого запятой юридический язык обволакивал её сознание, как ледяная вода.
«Статья 1. Цель и сроки.
Настоящее Соглашение заключается на срок в Один (1) календарный год, начинающийся с даты официальной церемонии бракосочетания, именуемой далее «Дата начала»…
Он отмерил её будущее, как отмеряют сукно. Один год. 365 дней.
«Статья 2. Обязанности Стороны А (Герцога).
2.1. Обеспечить Сторону Б (Леди Эвелину) всем необходимым для поддержания статуса, соответствующего титулу Герцогини Олдридж…
2.2. Произвести единовременное погашение всех текущих долговых обязательств Графа Уинфилда, отца Стороны Б, на общую сумму, не превышающую…»
Далее шла цифра. Астрономическая. Та сумма, что казалась её отцу неподъёмной горой, здесь была просто строчкой в пункте договора. Выкуп. Он открыто называл вещи своими именами: она продаёт ему год своей жизни, он покупает репутацию её семьи.
«Статья 3. Обязанности Стороны Б (Леди Эвелины).
3.1. В течение всего срока действия Соглашения при любых публичных появлениях в обществе демонстрировать безупречное соответствие образу супруги Герцога Олдриджа, проявляя к Стороне А уважение и лояльность, видимые для третьих лиц…
3.2. Воздерживаться от любых действий, высказываний или связей, которые могут нанести ущерб репутации Герцогского Дома или вызвать публичный скандал…
3.3. Не предъявлять Стороне А никаких требований или претензий эмоционального, романтического или супружеского характера, выходящих за рамки публичной демонстрации, оговоренной в п. 3.1.»
Её превращали в актрису. В манекен. В геральдический символ на его гербе. Требовали не чувств, а безупречной игры. В каждом слове сквозило предостережение: не переступай черту, не обманись, не надейся.
Дальше было хуже. «Статья 4. Устройство быта.
4.1. Стороны соглашаются на раздельное проживание в пределах одной резиденции. Стороне Б будут предоставлены апартаменты, не сообщающиеся с апартаментами Стороны А…
4.2. Любое посещение одной Стороной приватных покоев другой Стороны возможно только по предварительной письменной договорённости или в случае крайней необходимости…»
Он очерчивал границы. Строил стены не только из камня, но и из параграфов. Предварительная письменная договорённость. От неё веяло таким холодом, что она едва не вздрогнула.
«Статья 5. Прекращение Соглашения и последствия.
5.1. По истечении Срока Соглашения Стороны инициируют процедуру цивилизованного расторжения брака по взаимному согласию с указанием формальных причин, не порочащих репутацию Стороны Б…
5.2. В качестве компенсации Сторона Б получает в безотзывное пожизненное пользование…»
Далее следовал перечень: ежегодное содержание, сравнимое с доходом средней аристократической семьи; право пожизненного проживания в одном из его загородных коттеджей; единовременная крупная сумма «на обустройство». Всё было просчитано, взвешено, оценено. Её будущая независимость имела точную цену в фунтах стерлингов.
«Статья 6. Конфиденциальность.
Стороны обязуются не разглашать истинные причины и условия настоящего Соглашения третьим лицам ни во время его действия, ни после прекращения оного…»
И, наконец, пространная «Статья 7. Последствия нарушения», где холодным языком перечислялись санкции за несоблюдение пунктов: финансовые потери, юридические издержки, публичное опровержение поддержки.
Эвелина читала, и с каждым прочитанным словом её будущее, ещё вчера такое туманное и пугающее, обретало чёткие, жёсткие, безжизненные формы. Оно не было наполнено событиями, надеждами, случайностями. Оно было расписано по параграфам. В нём не было места порывам, спонтанности, ошибкам. Только алгоритм.
Она подняла глаза от бумаг. В кабинете было тихо. Герцог не отвлекался, он что-то писал на отдельном листе, давая ей время. Свет из окна падал на его опущенную голову, на тёмные волосы, на руку, уверенно двигавшую пером. Он был частью этого интерьера – строгой, функциональной, бездушной. И этот документ в её руках был плотью от плоти этого мира. Мира, в котором ей предстояло жить целый год.
Она положила ладонь на листы. Бумага была прохладной и плотной, почти как кожа. Это была не просто бумага. Это была карта территории, на которую ей предстояло ступить. Территории под названием «Брак с герцогом Блэквудом». И на этой карте не было обозначено ни одного тёплого, живого места. Только координаты, границы и условия.
Она читала дальше, и слова сливались в однородную, серую массу юридических обязательств. Её глаза механически скользили по строчкам: «…соблюдать достоинство, подобающее рангу…», «…воздерживаться от публичных высказываний, могущих быть истолкованными как противоречащие интересам Герцогского Дома…», «…вести хозяйство в рамках, определённых управляющим…». Казалось, этот документ стремился описать каждый её возможный вдох и выдох на протяжении следующего года, заключить её будущее в клетку из витиеватых формулировок и подпунктов.
Именно этот последний оборот – «в рамках, определённых управляющим» – заставил её взгляд остановиться, а затем медленно, против воли, подняться от пергамента к человеку, сидящему напротив.
Он все так же писал, его перо скользило по бумаге с почти неслышным шелестом. Его профиль в холодном свете от окна казался вырезанным из камня – сосредоточенным, отстранённым, абсолютно самодостаточным. Он был центром этой вселенной порядка, её создателем и блюстителем. А она, согласно этому документу, должна была стать всего лишь ещё одним элементом декора, тихой, послушной тенью, чьё единственное предназначение – «не компрометировать».
Мысль возникла не внезапно. Она зрела где-то в глубине с того самого момента, как он произнёс слово «сделка». Если это бизнес, то почему в нём только один полноправный партнёр? Если это обмен, то почему её валюта – лишь её молчаливое присутствие и безупречные манеры? Горечь, обида и яростное, неистребимое чувство собственного достоинства, которое даже позор не смог окончательно сломить, внезапно сконцентрировались в одну точку. Точку тихого, но неотвратимого бунта.
Она отложила перо, которое до этого держала, готовясь делать пометки. Звук, тихий, но чёткий, заставил его перо остановиться на полуслове. Он не сразу поднял голову, закончив выводить завиток, затем аккуратно поставил перо в держатель и, наконец, устремил на неё свой взгляд. В нём не было нетерпения, только ожидание – быть может, вопроса о формулировке какого-нибудь пункта.
Эвелина не стала смотреть в бумаги. Она смотрела прямо на него, в эти непроницаемые серые глаза. Её голос, когда она заговорила, прозвучал в гробовой тишине кабинета удивительно ровно и чётко, без тени просьбы или неуверенности. В нём была та самая прямота, за которую её когда-то ценили и которой теперь так опасались.
– Ваша светлость. Я ознакомилась с условиями. Они… исчерпывающи.
Она сделала небольшую паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. Он слегка склонил голову, жест, означавший «продолжайте», но в его позе не было ни малейшего напряжения. Он ожидал стандартного подтверждения.
– И я готова их принять, – произнесла она, и в её словах прозвучала окончательность. Но затем она не стала опускать глаза, а, напротив, выпрямила спину. – Однако, прежде чем поставить подпись, я хочу внести одно дополнение. Один мой пункт.
В комнате повисла тишина. Не та привычная, рабочая тишина, что была здесь минуту назад, а новая, натянутая, заряженная чем-то неожиданным. Казалось, даже воздух перестал двигаться.
Герцог Блэквуд не шелохнулся. Не изменил выражения лица. Но что-то – какой-то почти неуловимый сдвиг в энергии пространства между ними – всё же произошло. Это было похоже на едва заметную рябь на поверхности идеально спокойного пруда от падения крошечного, невидимого глазу камня.
И тогда это случилось. Его левая бровь – та самая, что нависала над орлиным, холодным взглядом, – дрогнула и приподнялась примерно на миллиметр. Это было движение настолько малое, настолько сдержанное, что можно было бы принять его за игру света. Но Эвелина увидела. Увидела крошечную трещину в гранитной маске. Не удивление в обычном, человеческом понимании – не широкие глаза, не приоткрытый рот. Скорее, это было мгновенное, молниеносное перепрограммирование. Его мозг, настроенный на простую последовательность «ознакомление – согласие – подписание», получил неожиданный ввод данных. «Дополнение. Мой пункт».
Это длилось меньше секунды. Бровь вернулась на место. Но впечатление было произведено. Он не ожидал условий. Не ожидал встречных предложений. Он купил тихую, сломленную обстоятельствами девушку, которая должна была быть благодарна за спасение. А перед ним сидела не сломленная девушка. Перед ним сидел партнёр, пусть и поставленный в безвыходное положение, но всё ещё обладающий волей и намерением эту волю обозначить.
Он не сказал «нет». Не сказал «это исключено». Он просто продолжил смотреть на неё тем же пронизывающим взглядом, но теперь в его глубине, за ледяным щитом, явно работала мысль, переоценивающая ситуацию. Он медленно откинулся на спинку своего массивного кресла, сложив пальцы перед собой. Кожа кресла тихо вздохнула под его весом.
– Ваш… пункт, – повторил он, и в его голосе не было ни раздражения, ни насмешки. Был чистый, незамутнённый интерес. Интерес механика, услышавшего незнакомый, но логичный звук в работе механизма. – Я слушаю, леди Эвелина.
Эти несколько секунд молчания, между её заявлением и его ответом, были, пожалуй, первым по-настоящему равным взаимодействием между ними. Он ждал. Она собиралась диктовать. В этой стерильной комнате, среди тысяч безмолвных книг, закладывался краеугольный камень чего-то нового. Не любви, нет. Но возможно – уважения.
Тишина в кабинете после его слов «Я слушаю» была плотной, ожидающей. Эвелина чувствовала, как каждый нерв в её теле натянут, как струна. Но это было не напряжение страха, а собранность фехтовальщика перед решительным выпадом. Она больше не просительница. В этот момент она была договаривающейся стороной.
Она сделала небольшой вдох, не отводя взгляда от его ледяных глаз, и начала говорить. Её голос, вначале чуть более тихий, чем обычно, быстро набрал силу и ясность, заполнив аскетичное пространство комнаты.
– В документе, – она слегка кивнула на лежащие перед ней листы, – подробно описано, чем я не должна быть. Не должна компрометировать, не должна вызывать пересуды, не должна требовать внимания. Описаны даже размеры содержания и параметры будущей свободы. Но ни слова о том, чем я должна быть в течение этих трёхсот шестидесяти пяти дней. Кроме, разумеется, статичной фигуры в нужном месте в нужное время.
Она позволила этим словам повиснуть в воздухе. Герцог не шелохнулся, его сложенные пальцы оставались неподвижными, но в его взгляде появилась тень того же аналитического интереса.
– Я не намерена, ваша светлость, просидеть этот год в роли самой дорогой и самой бесполезной безделушки в вашей коллекции. Не намерена томиться в «золотой клетке» – прошу прощения за банальность метафоры, – переставляя вазы с цветами, вышивая салфетки и считая ворон за окном. Такое существование для человека с умом и… – она едва заметно запнулась, – …и с характером, равносильно медленному сумасшествию.
Теперь она произнесла это слово. «Сумасшествию». Оно прозвучало резко, почти вызывающе, нарушая безупречную юридическую сухость их переговоров.
– И я полагаю, – продолжала она, усиливая удар, – что безумная герцогиня, даже тихо безумная в своих покоях, вам совершенно не нужна. Это непредусмотренный статьёй о «компрометации репутации» риск. Потому мой пункт – это не каприз. Это превентивная мера. Прагматичное требование партнёра по сделке, заинтересованного в её стабильном и предсказуемом выполнении.
Она наконец опустила взгляд на документ, но не для того, чтобы отступить, а чтобы указать.
– Здесь, в обязанностях, сказано: «вести хозяйство в рамках, определённых управляющим». Я предлагаю переформулировать. Я требую доступа. Реальных обязанностей, а не их бутафорской видимости.
Теперь она перечисляла чётко, по пунктам, отражая его собственный стиль:
– Во-первых, управление домашним хозяйством. Хотя бы на одном из объектов – лондонском особняке или, что предпочтительнее, загородной резиденции. Я хочу видеть счета от поставщиков, меню, утверждать списки закупок, решать вопросы с персоналом в пределах своей компетенции. Не для того, чтобы ущемить вашего управляющего, а чтобы иметь реальную, а не декоративную функцию.
– Во-вторых, благотворительность. Выделите мне определённый, разумный ежегодный бюджет. Не для личных нужд, а для распределения. Я буду изучать прошения, выбирать достойные цели – приюты, школы, госпитали. Это даст мне занятие, соответствующее статусу герцогини, и, что не менее важно, создаст для вас положительный публичный образ – супруга, занимающаяся благотворительностью. Это в ваших же интересах.
– В-третьих, образование. Я хочу понимать, чем я, как ваша формальная супруга, буду «управлять». Разрешите мне изучать – под чьим-либо руководством, если сочтёте нужным, – базовые отчёты по основным имениям. Не с целью вмешательства, а для общего понимания структуры, доходов, проблем. Чтобы в случае необходимости я могла поддержать разговор или, не дай Бог, принять минимально взвешенное решение в ваше отсутствие.
Она закончила и снова подняла глаза на него. Грудь её вздымалась чуть чаще от внутреннего волнения, но руки, лежащие на столе, были спокойны.
– Вы покупаете мой статус и моё время. Я согласна на эту сделку. Но я не продаю свой разум и свою волю. Они остаются при мне. И им требуется применение. Безделье и праздность – худшие советчики. Они порождают глупость, меланхолию и, как я уже сказала, нездоровье ума. Я предлагаю вам не слабость, которую нужно содержать, а ресурс, которым можно разумно распорядиться. Для общей пользы нашего… предприятия.
Она умолкла. В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Она была тяжёлой от сказанного, от брошенного вызова. Эвелина только что не просто попросила. Она выдвинула ультиматум, обёрнутый в безупречную логику. Она доказала, что её тишина будет не покорной, а осмысленной, и что её участие может быть не обузой, а инструментом. Она заставила его увидеть в ней не объект договора, а субъект. Слабую, загнанную в угол, но всё ещё опасную из-за своего интеллекта и воли сторону.
И теперь всё зависело от его ответа. Примет ли он эти условия? Увидит ли в этом угрозу или рациональное предложение? Или просто разгневается на дерзость? Она смотрела на его каменное лицо, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию в этих бездонных серых глазах.
Молчание после её речи длилось бесконечно. Оно не было пустым – оно было плотным, тяжёлым, наполненным тиканьем маятника старинных часов в углу кабинета и едва слышным биением её собственного сердца, которое, казалось, стучало прямо в висках. Герцог не двигался. Он изучал её. Его серый взгляд, обычно скользящий по поверхностям, теперь, казалось, проникал внутрь, за костяной лоб, анализируя структуру её мысли, прочность её намерений.
Он видел не испуганную девицу, сломленную позором. Он видел стратега, запертого в безвыходной позиции, но всё ещё пытающегося захватить хотя бы один плацдарм, один клочок территории под своим контролем. Он видел расчёт, скрытый за показной эмоциональностью («сойду с ума»). И главное – он видел смысл. Её аргументы не были женскими капризами. Они были логичны, прагматичны и, что самое неожиданное, отчасти совпадали с его собственным, холодным взглядом на мир. Безумная герцогиня действительно была нежелательным активом. Занятая, увлечённая полезной деятельностью герцогиня – стабилизирующим фактором.
Его лицо оставалось непроницаемой маской, но где-то в глубине глаз, в едва уловимом изменении посадки головы, произошла переоценка. Первоначальный план – получить тихую, управляемую марионетку – дал трещину. Перед ним оказался человек с волей. И с этой волей, как он понимал, придётся считаться. Бороться с ней было бы нерационально и энергозатратно. Гораздо эффективнее… канализировать её в нужное русло.
Наконец, он медленно, почти незаметно кивнул. Один раз. Жест был скупым, но весомым, как печать.
– Разумно, – произнёс он. Слово было выверенным, лишённым одобрения, но и лишённым отрицания. Это была констатация факта: ваша логика не имеет изъянов с точки зрения цели нашего соглашения. – Я распоряжусь. Управляющему Бэнкрофту будут даны инструкции. Вам будет предоставлен доступ к книгам домашних расходов лондонской резиденции и выделен бюджет на филантропические цели. Отчёты по основным имениям… – он сделал микроскопическую паузу, – …будут доступны для вашего ознакомления в моём присутствии или присутствии моего секретаря.
Он не отдал всё. Он очертил границы, поставил наблюдателей. Но он дал доступ. Это была победа. Не полная, но осязаемая.
– Внесите это, – он указал пером на документ, – в качестве подпункта в пункт 7-б. «Обязанности Стороны Б». Сформулируйте письменно. Лаконично.
Он не предложил сделать это своему клерку. Он предложил ей. Это был тест на деловые качества, на умение излагать мысли. Эвелина, не колеблясь, взяла своё перо, обмакнула его в чернильницу и на полях, рядом с сухим текстом о «ведении хозяйства», чётким, уверенным почерком вывела: «Стороне Б предоставляется право участия в управлении домашним хозяйством лондонской резиденции, распоряжения выделенным бюджетом на благотворительность и ознакомления с обзорными отчётами по основным владениям под наблюдением Стороны А или уполномоченного им лица.»
Он прочёл, кивнул ещё раз, и его собственное перо добавило на поле: «Согласовано. Д.Б.»
Затем он отодвинул от себя основную стопку и из верхнего ящика стола извлёк ещё один, последний лист – чистый, с гербовой печатью внизу. Это было окончательное, каллиграфическое исполнение контракта, куда уже были аккуратно внесены все поправки. Он развернул его к ней, указал место для подписи под уже стоящей там его собственной – стремительной, резкой, без единой лишней завитушки – «Доминик Блэквуд».
Он протянул ей перо.
В этот момент Эвелина почувствовала это физически. Лёгкий, ледяной ветерок, дующий из прошлого. Он срывал с неё последние, невидимые нити, связывавшие её с прежней жизнью – с неосторожной девичьей свободой, с легкомысленными надеждами, с тёплым, но таким уязвимым миром её отчего дома. Последний мост догорал у неё за спиной. Впереди была только эта бумага и бездна неизвестного.
Её рука не дрогнула. Она взяла перо. Чернила на острие были густыми, чёрными, как та ночь в зимнем саду. Она поставила свою подпись: «Эвелина Уинфилд». Рядом с его. Их имена теперь были связаны навеки – не любовью, не клятвой, а чернилами и прагматизмом.
Он взял документ, достал из другого ящика массивную серебряную печать с фамильным гербом – вздыбленным грифоном. Нагрел её сургуч над пламенем свечи, капнул на бумагу рядом с их подписями алую каплю. И с нажимом, без тени сомнения, вдавил печать в мягкий материал.
Глухой, окончательный щелчок отозвался в тишине кабинета.
Сделка заключена.
Он отложил печать, его пальцы стряхнули несуществующую пыль.
– Поздравляю, – сказал он, и в этом слове не было ни капли радости. Это была формальность. – Официальное объявление о помолвке появится завтра. Свадьба – через две недели. Вам следует начать готовиться.
Он встал, показывая этим, что аудиенция окончена. Эвелина тоже поднялась. Ноги держали её. Она больше не была леди Эвелиной Уинфилд, объектом сплетен. Она была Эвелиной Блэквуд, герцогиней Олдридж. Пока – только на бумаге. Но игра, самая опасная и сложная в её жизни, уже началась. И первый ход, маленькую, но значимую уступку, она только что выиграла.
