Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"

Автор книги: Ада Нэрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Она сжала холодный металл в ладони. Сила, медленная и уверенная, начала возвращаться к ней. Страх отступил, уступая место холодной, ясной решимости. Она была не просто брошенной женой. Она была партнёром, союзником, последней надеждой человека, которого любила. И у неё было оружие. Знание. И воля, закалённая в огне их общей борьбы.

Она подошла к камину и дернула за шнур звонка. Через несколько минут в дверь постучали.

– Войдите, мистер Лоуренс, – сказала она, не оборачиваясь.

Она услышала, как дверь открылась, и почувствовала его неуверенное присутствие у порога.

– Ваша светлость звонила?

Эвелина медленно повернулась. Она смотрела на него – на этого сломленного, запутавшегося старика, который предал их, но чьи глаза всё ещё были полны муки и, возможно, раскаяния. Она не знала, можно ли ему доверять. Но знала, что другого выбора у неё сейчас нет. Он знал всё. Или почти всё.

– Да, мистер Лоуренс, – сказала она, и её голос приобрёл тот самый тон командования, который был так свойственен её мужу. – Я звонила. У меня для вас есть два поручения. И они не терпят отлагательств.

Глава 28

Тишина, последовавшая за её словами, была особого рода – напряжённая, звенящая, словно струна, натянутая до предела перед тем, как извлечь из неё первую ноту сложной и опасной симфонии. Мистер Лоуренс замер в дверном проёме, его согбенная фигура казалась воплощением вины и ожидания приговора. Бледный свет хмурого дня, пробивавшийся сквозь высокие окна, ложился на его осунувшееся лицо, подчёркивая каждый морщинистый изгиб, каждую тень под глазами. Он ждал. Ждал упрёков, крика, изгнания – всего, что заслуживал своим молчаливым предательством в зале Тайного совета.

Но Эвелина не стала тратить на это силы. Гнев был роскошью, которую она не могла себе позволить. Раскаяние – эмоцией, которая не двигала делами вперёд. Перед ней стоял инструмент. Сломанный, затупленный, но всё ещё знакомый с устройством всей машины, которую она намеревалась разобрать и собрать заново. Его знания, его доступ, его мучительное чувство вины – всё это можно было использовать. Холодный расчёт, которому научил её Доминик, теперь руководил её действиями, но он был согрет неистовым пламенем её собственной решимости.

Она медленно обошла стол, заваленный беспорядком её перевезённых в спешке вещей, и остановилась прямо перед ним. Не слишком близко, чтобы не давить, но и не далеко, чтобы каждое слово достигло цели.

– Первое, – начала она, и её голос, сохраняя командную твёрдость, приобрёл оттенок неумолимой ясности, – вы найдёте миссис Браун. Скажете ей, чтобы она собрала в маленькой столовой на цокольном этаже, той, что выходит во внутренний дворик, всех, кто остался. Я не имею в виду тех, кто пришёл за жалованьем или прячет взгляд. Я говорю о тех, чьи лица вы видели сегодня и в чьих глазах не было злорадства или страха за себя. О тех, кто, возможно, просто стоял и молча смотрел, как уносят сундуки. О тех, для кого этот дом – не просто место службы. Поняли?

Лоуренс кивнул, едва заметно. Его горло сжалось, но он выдавил:

– Понял, ваша светлость. Экономка, старый дворецкий Ходжкинс, если он не ушёл… повар Жан, возможно, он францисканский монах в душе и никуда не денется… горничная Эмили, та, что из деревни Олдридж, её вы когда-то…

– Прекрасно, – перебила она, не давая ему утонуть в перечислении. Её разум уже работал, составляя списки, раскладывая людей по полочкам потенциальной полезности и лояльности. – Соберите их. Тихо, без лишнего шума. Если комиссары или стражники спросят – скажете, что я, как хозяйка, даже в нынешних обстоятельствах, обязана произвести расчёт с верной прислугой и выдать рекомендательные письма. Пусть думают, что я сдаюсь и готовлюсь к отъезду. Это нас устроит.

Она увидела, как в его глазах мелькнуло понимание – первая искра того самого острого ума, что когда-то служил Доминику безотказно. Он начинал видеть не просто отчаявшуюся женщину, а капитана, готовящегося к битве на развалинах своего корабля.

– И второе, – продолжила она, понизив голос до почти шёпота, но от этого каждое слово стало лишь весомее. – Пока они собираются, вы спуститесь в архив. Не в основной, куда уже наверняка нацелился взгляд королевских писцов, а в тот, старый, что за потайной дверью за стеллажами с хозяйственными книгами. Тот, куда герцог складывал… личные бумаги, не предназначавшиеся для чужих глаз. Вы знаете, о чём я.

Лоуренс побледнел ещё больше, если это было возможно. Это было место, куда имел доступ только он и сам Доминик. Хранилище черновиков, шифров, отчётов частных сыщиков, переписки с доверенными лицами – всего того хаотичного, но смертельно опасного наследия тихой войны герцога.

– Ключ… – прошептал он.

– Ключ у меня, – Эвелина неторопливо открыла ладонь. На её кожице лежал маленький стальной ключ странной, асимметричной формы. – Он отдал его мне. Теперь я – хранительница. Ваша задача – принести оттуда три вещи. Во-первых, чёрную кожаную папку с серебряным тиснением в виде орла. В ней досье на всех членов Тайного совета за последние пять лет. Во-вторых, железный ящичек с цифровым замком – код вам известен. Там лежат долговые расписки и финансовые отчёты, связанные с определёнными лицами. И в-третьих… – она сделала едва заметную паузу, – небольшой дневник в тёмно-синем сафьяновом переплёте, без надписей. Тот, что лежит в нижнем ящике старого бюро.

Лоуренс вздрогнул. Он знал, что это. Личные заметки Доминика о расследовании смерти сестры. Сырые, эмоциональные, полные ярости и боли записи, которые никогда не должны были увидеть свет, но в которых могла крыться неоценимая информация, намёки, имена.

– Ваша светлость, это… чрезвычайно конфиденциально, – выдавил он, его профессиональная педантичность на миг пересилила страх.

– Конфиденциальность, мистер Лоуренс, – парировала Эвелина, и в её голосе впервые зазвучала сталь, – это то, что защищает своих. Но когда враг врывается в дом, срывает печати с дверей и фабрикует обвинения в измене, понятие конфиденциальности меняется. Теперь это оружие. И мы будем его использовать. Или вы считаете, что честь герцога заключается в том, чтобы позволить этим бумагам сгнить в тайнике, пока он сам гниёт в Тауэре по навету?

Её слова ударили его с физической силой. Он отшатнулся, будто от пощёчины. В его глазах вспыхнула агония, и он опустил голову.

– Нет, – прошептал он сдавленно. – Нет, конечно нет. Я… я всё сделаю.

– Хорошо, – кивнула Эвелина, отступая и давая ему пространство для дыхания. – Приносите всё сюда. И чтобы ни одна живая душа, даже из самых верных, не увидела, что именно вы несёте. Спрячьте под плащом, в корзине для белья – как угодно. А теперь идите. И помните: от скорости и тишины ваших действий сейчас зависит не моя репутация, а его жизнь.

Лоуренс выпрямился. Нет, не выпрямился – скорее, в нём что-то напряглось, собралось в тугой, болезненный узел решимости. Следы паники и растерянности словно стёрлись, уступив место знакомой ей сосредоточенности. Он был виноват. Он был сломлен. Но он также был профессионалом, которого только что поставили перед чёткой, пусть и невероятной, задачей. И в этой задаче была его единственная нить к искуплению.

– Слушаюсь, ваша светлость, – произнёс он твёрже, чем всё, что он говорил с того утра, и, не кланяясь, развернулся, чтобы исчезнуть в полумраке коридора.

Эвелина осталась одна. Адреналин, подпитывавший её последние часы, начал отступать, обнажая ледяную усталость. Она опустилась в кресло у холодного камина и закрыла глаза. В ушах ещё стоял гул голосов в зале совета, шелест падающих визитных карточек, плачущие слова Сесилии. Но поверх этого гула теперь звучал ровный, спокойный голос её собственных приказов. Она отдавала их не как отчаявшаяся женщина, а как полководец, оценивающий силы перед сражением.

Это был её штаб. Маленький, жалкий, по сравнению с могуществом графа Рейса и коррумпированного аппарата власти. Но у неё было то, чего не было у них: правота дела. И отчаянная, всепоглощающая необходимость победить.

Она открыла глаза и взглянула на свои руки, лежавшие на коленях. Они не дрожали. Она сжала их в кулаки, почувствовав прилив той самой силы, которую когда-то видела в Доминике – силы, рождённой не от власти или титула, а от абсолютной, несгибаемой воли. Она не была больше леди Эвелиной Уинфилд, втянутой в фиктивный брак. Она не была даже просто герцогиней Блэквуд по контракту.

Она была Эвелиной Блэквуд. Женой, союзницей и теперь – единственным щитом и мечом человека, которого любила. И она готова была превратить этот опустевший, опозоренный особняк в штаб-квартиру сопротивления. С этого совета в маленькой столовой начнётся её война. Война за правду. Война за него.

Маленькая столовая на цокольном этаже особняка никогда не предназначалась для приёма гостей. Это было утилитарное помещение с белеными стенами, длинным дубовым столом, исцарапанным ножами и горячими мисками, и одним высоким окном, выходящим в сырой, замкнутый дворик, где хранились дрова и уголь. Воздух здесь всегда пах старым деревом, мыльным камнем и лёгкой сыростью – запахом закулисной жизни великого дома, его будничных, непарадных трудов. Сегодня этот запах смешался с иными ароматами: страхом, решимостью, древесным дымом от единственной свечи, горевшей в тяжёлом подсвечнике посреди стола, и острым, почти осязаемым духом заговора.

Эвелина сидела во главе стола. Она не выбирала это место специально, оно оказалось естественным, как естественным был теперь её авторитет в этих стенах. Она сменила утреннее платье на простое тёмно-серое шерстяное, без украшений, с высоким воротником. Её волосы были убраны в тугой, неброский узел. Она выглядела не как аристократка, а как полководец накануне битвы, отбросивший всё лишнее ради функциональности. Свеча бросала трепетные тени на её лицо, подчёркивая резкую линию скул и твёрдый, собранный взгляд.

Вокруг стола, словно на тайной мессе, собрались её прихожане.

Справа от неё, ближе всех, сидел мистер Лоуренс. Перед ним лежала стопка бумаг и несколько папок, принесённых из потайного архива. Он казался постаревшим на десять лет, но в его осанке появилась невиданная ранее жёсткость. Его пальцы, нервно перебирая уголки документов, были единственным признаком внутреннего смятения; его же лицо напоминало маску из старого воска – неподвижное и сосредоточенное. Он горел одним желанием: искупить. И это делало его опасным и безрассудно преданным.

Напротив него, прямая как штык, сидела миссис Браун. Экономка, правившая домашним хозяйством с железной, но справедливой рукой. Её седые волосы были убраны под безупречно чистый чепец, скрещённые на столе руки покрывали тонкую сетку прожилок и старых ожогов от кухонной плиты. Её маленькие, пронзительные глаза, цвета полированного ореха, изучали Эвелину без тени подобострастия, но с безмолвным вопросом и готовностью к повиновению. Она была хранительницей всех домашних тайн, ушей дома; она знала, кто из служанок с кем спит, кто таскает сахар, а кто плачет по ночам от любви. Её информация была той мелкой монетой, из которой порой складывалось целое состояние в большой игре.

Рядом с миссис Браун, съёжившись на краешке стула, сидел Джек. Молодой конюх, чьё когда-то веснушчатое, открытое лицо теперь было бледно и испуганно. Его грубые, исцарапанные руки сжимали и разжимались на коленях. Он был здесь не как слуга, а как представитель другого мира – мира деревни Олдридж, мира земли, пота и простых, немудрёных понятий о добре и зле. Эвелина спасла его от расправы жестокого управляющего Грейсона, и его преданность ей была животной, инстинктивной, лишённой придворных условностей. Он был её связью с внешним миром, с теми, кто не читал газет и не посещал салоны, но видел и слышал порой гораздо больше.

И, наконец, слева от Эвелины, в полумраке, сидел неожиданный и самый рискованный участник этого совета – лорд Алджернон Хэтфилд. Пожилой аристократ с лицом, напоминающим благородного, уставшего пса. Его седые баки обрамляли щёки, испещрённые сеточкой капилляров, а глаза, цвета мутного неба, смотрели на Эвелину с нескрываемой болью и смущением. Он был членом Тайного совета, старой лисой политических кулис, но лисой честной, чья карьера строилась не на интригах, а на непоколебимой, несколько старомодной верности короне и закону. Он тайно восхищался непреклонностью Доминика и был глубоко шокирован представленными «доказательствами». Его присутствие здесь было чудом, на которое Эвелина едва смела надеяться; его привела не только симпатия к опальному герцогу, но и личное оскорблённое чувство справедливости, а также тихий, но устойчивый канал доверия, который она сумела наладить с ним за месяцы своего вынужденного пребывания в свете.

Все они молчали, ожидая её слова. Гул голосов комиссаров и стражников, занимавших верхние этажи, доносился сюда приглушённо, как отдалённый грозовой раскат.

Эвелина положила ладони на стол по обе стороны от свечи. Свет пламени просвечивал сквозь тонкую кожу её рук, делая их почти прозрачными, хрупкими. Но голос, который зазвучал в тишине, был лишён всякой хрупкости.

– Благодарю вас всех, что пришли, – начала она, обводя взглядом каждого. – Вы знаете, зачем мы здесь. Герцога арестовали по ложному обвинению в измене. Всякая юридическая связь между нами, как вам известно, почти прервана. Через несколько дней контракт, что формально делал меня герцогиней, истечёт. – Она сделала небольшую паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе. – Но я не намерена дожидаться этого срока, чтобы сложить с себя обязанности и права, которые взяла на себя добровольно. Права жены. Обязанности союзника. Я остаюсь герцогиней Блэквуд. Не по бумаге, а по праву выбора и по праву сражения, которое мы с ним вели вместе. И теперь, когда его заточили, это сражение продолжается. Я буду вести его. Но одна я – лишь тень, женщина без статуса и влияния. А вы… вы – глаза, уши, руки и память этого дома. Вы – единственное, что у меня осталось. И я прошу вас быть со мной.

Она не умоляла. Она констатировала факт и предлагала союз. Миссис Браун кивнула, один резкий кивок, означавший всё: понимание, согласие, готовность. Джек выпрямился, в его глазах вспыхнул решительный огонёк. Лорд Хэтфилд тяжело вздохнул и протёр ладонью лицо.

– Дитя моё, – сказал он хрипло, – то, что вы задумали… это не просто риск. Это самоубийственная дерзость. У Рейса теперь все козыри. Король, хоть и сомневается, вынужден соблюдать видимость процедуры. Силы слишком неравны.

– Силы, милорд, – парировала Эвелина, – всегда неравны, когда правда борется с ложью. Ложь должна быть сложной, многослойной, она должна помнить все детали своей выдумки. Правде же нужно лишь быть. Наша задача – обнажить эту правду. И для этого у нас есть кое-что, чего нет у графа Рейса.

Она кивнула Лоуренсу. Тот, подобно архивариусу, приступающему к священнодействию, открыл верхнюю папку. Это была чёрная кожа с поблёкшим серебряным тиснением в виде орла – тот самый орёл, что красовался на гербе Блэквудов.

– Знания покойного герцога, – прошептал Лоуренс. – Его… частные исследования. Досье. Записи.

– Именно, – подтвердила Эвелина. – Он годами вёл тихую войну с коррупцией, с теми, кто стоял за смертью его сестры. Он не собирал этих бумаг для сегодняшнего дня, но они – карта минного поля, по которому прошёл наш враг. Мы знаем его прошлые тропы. И мы можем найти те, по которым он идёт сейчас.

Она подвинула к себе свечу, и свет выхватил из полумрака её лицо – бледное, одухотворённое, неумолимое.

– План наш будет трёхступенчатым, как лезвие трёхгранного кинжала. Каждую грань мы должны отточить до бритвенной остроты.

Она подняла один палец.

– Первое. Фальсификатор. Лжесвидетельство Лоуренса и поддельные письма – основа обвинения. Но подделка, особенно столь высокого уровня, – это ремесло. У каждого мастера свой почерк, свои материалы, свои привычки. Мистер Лоуренс, – она повернулась к секретарю, – в досье герцога были отчёты частных сыщиков о людях, связанных с Рейсом. Ищем всех, кто имеет отношение к гравировке, каллиграфии, бумажному делу. Всех, у кого были проблемы с законом или долги. Особое внимание – тем, кто внезапно исчез или разбогател в последнее время.

Лоуренс кивнул, его пальцы уже листали страницы.

– Есть несколько имён, ваша светлость. Один гравёр, Симеон Кларк, был должен крупную сумму ростовщику, связанному с Рейсом. Он бесследно исчез полгода назад. Считалось, что он сбежал от долговой ямы.

– Его нужно найти, – твёрдо сказала Эвелина. – Живым или… с доказательствами его работы. Джек.

Молодой конюх вздрогнул, услышав своё имя.

– Твои деревенские друзья, те, что возят сено и товары по всему графству. Они – лучшая сеть новостей. Никто не заметит лишнего вопроса от парня с возом. Нужно узнать, не видели ли Кларка или кого-то похожего, не слышали ли о мастерской в глуши, где делают «особую работу». Деньги на расспросы и награду за информацию у вас будут.

Джек кивнул, широко раскрыв глаза, осознавая вдруг важность своей роли.

– Второе, – подняла Эвелина второй палец. – Истинный мотив и скрытые связи графа Рейса. Он попытался свалить всё на своего подчинённого Стерджа, когда король прижал его. Но Стердж был пешкой. Рейс – игрок. И у каждого игрока есть партнёры, кредиторы, сообщники. Нам нужно найти слабое звено в его новой, выстроенной после падения цепи. Лорд Хэтфилд, – она обратилась к старому аристократу, – вы вхожи в те круги, куда мне путь теперь заказан. Слухи, разговоры в курительных комнатах парламента, кто вдруг стал ближе к Рейсу после его «опала»? Кто защищает его в узком кругу? Кто, возможно, боится, что его собственные секреты всплывут, если Рейс окончательно падёт?

Хэтфилд мрачно усмехнулся.

– Боятся многие, дитя моё. Рейс был пауком в центре огромной паутины. Обрезать несколько нитей – не значит уничтожить всю сеть. Но… есть один человек. Банкир с континентальными связями, некий ван Дейк. Он появлялся в Лондоне незадолго до ареста герцога. Говорили, что у него были тайные встречи с Рейсом. Финансы – ахиллесова пята любого заговора. Если мы найдём денежный след…

– Мы найдём и мотив, и соучастников, – закончила Эвелина. – Мистер Лоуренс, в железном ящике должны быть расписки, векселя, всё, что связано с финансами Рейса и его окружения. Сопоставьте всё, что есть, с именем ван Дейка. Ищите шифры, коды, любые намёки на заморские счета.

– Будет сделано, – отозвался Лоуренс, уже делая пометки на листе бумаги.

– И третье, самое важное, – Эвелина подняла третий палец, и её голос стал тише, но от этого лишь весомее. – Себастьян Блэквуд. Младший брат герцога. Он – живое воплощение предательства, но также и ключ. Он знает о сделке с Рейсом из первых уст. Он был там. Его показания, его признание могут разрушить всю конструкцию лжи. Но он запуган, он в долгах, он, как раненый зверь, забился в самую тёмную нору.

Она перевела взгляд на миссис Браун.

– Экономка, слуги знают всё. Особенно слуги из тех домов, где любят азартные игры и выпивку. Себастьян слаб. Он не может долго обходиться без привычного образа жизни, даже в бегах. Он будет искать знакомые места, доверенных поставщиков порока. Ваши девочки, которые ходят на рынок и в прачечные, пусть слушают. Любой намёк на молодого лорда, промотавшего состояние, скрывающегося от кредиторов или… от более страшных людей.

– Он любил одну определённую таверну у доков, «Красного льва», – хрипло сказала миссис Браун. – Там сходятся контрабандисты и картёжники. Хозяин ему должен был услугу. Если он где и найдёт пристанище, так там или в подобном месте.

– Отлично, – кивнула Эвелина. – Джек, твои ребята с конюшни иногда возят грузы в порт. Присмотрись, расспроси. Но осторожно. Себастьян – не друг. Он предатель. Но он же – наша лучшая надежда. Найти его нужно живым и… достаточно напуганным, чтобы говорить.

Она откинулась на спинку стула, обводя взглядом своих немыслимых союзников: старика-аристократа, сломленного секретаря, суровую экономку и испуганного конюха.

– Это наш план. Три цели. Каждая – смертельно опасна. Каждая – грань между свободой герцога и его гибелью. Мы не можем рассчитывать на помощь закона или общества. Они уже вынесли свой приговор. Мы можем рассчитывать только на тишину, на тени, на верность тех, кого высокомерный мир считает невидимым. Я не могу обещать вам наград, кроме одной – возможности смотреть себе в глаза завтра, зная, что мы не сдались. Зная, что мы сражались за правду.

Она замолчала. В комнате было слышно только потрескивание свечи и далёкие, приглушённые шаги над их головами.

Лорд Хэтфилд первым нарушил молчание. Он поднялся, опираясь на стол.

– Я стар, – сказал он просто. – И мне нечего терять, кроме чести, которую я чуть не утратил, промолчав в том зале. Я займусь банкиром ван Дейком. У меня остались кое-какие связи в финансовом мире Амстердама.

Миссис Браун встала следом, выпрямив свой невысокий, твёрдый стан.

– Я поговорю с девочками. И не только с ними. Дворецкие других домов… мы все знаем друг друга. Слуги – своё масонское братство. Мы найдем вашего Себастьяна, ваша светлость.

Джек вскочил, чуть не опрокинув стул.

– Я… я сегодня же поеду к брату в Олдридж. И в соседние деревни. Все будут знать, что ищут гравёра. Никто не проронит лишнего слова, клянусь.

Мистер Лоуренс лишь поднял на Эвелину свой полный муки и решимости взгляд. Слова были излишни.

Эвелина чувствовала, как что-то тёплое и сильное, давно забытое, поднимается у неё в груди. Это не была надежда – надежда была слишком хрупким чувством. Это было осознание силы. Не личной силы, а силы того дела, которое сплачивает самых разных людей в единый кулак.

– Тогда мы начинаем, – тихо сказала она. – Будьте осторожны. Действуйте через доверенных лиц. Встречи – только здесь, глубокой ночью. Любая неосторожность – смерть для нашего дела и, возможно, для нас самих. Теперь идите.

Они расходились поодиночке, тая в темноте коридоров, как призраки. Эвелина осталась одна в маленькой столовой. Пламя свечи колебалось от сквозняка. Она потянулась к синей сафьяновой тетради, что лежала поверх папок Лоуренса. Дневник Доминика. Она открыла его на первой странице. Там, твёрдым, ясным почерком, было написано всего одно слово: «Изабелла».

Она провела пальцами по буквам. В этой комнате, пахнущей сыростью и заговором, среди развалин их общего мира, она чувствовала его присутствие сильнее, чем когда-либо. Он был здесь. В его записях, в его деле, в его мести, которую она теперь взяла на себя. Она не была одной. Она вела их общую войну. И впервые с того утра, когда его увели, на её губах появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Холодную, безрадостную, но полную железной воли.

Битва герцогини Блэквуд началась.

Тишина, царившая в особняке после ночного совета, была обманчива. Она не была тишиной покоя или бездействия. Это была напряжённая, густая тишина охоты, когда все существа затаились, выжидая, прислушиваясь к малейшему шороху. Внешне дом на Беркли-сквер казался мёртвым: шторы опущены, редкие слуги перемещались призрачными тенями, комиссары завершили первичную опись и удалились, оставив лишь двух сонных стражников у парадного входа для видимости порядка. Но в его глубинах, как в подземных водах, кипела невидимая работа.

Прошло три дня. Три дня лихорадочного ожидания, когда каждый стук в дверь, каждый шёпот в коридоре заставлял сердце Эвелины сжиматься. Она почти не спала, проводя ночи над досье и дневником Доминика, выстраивая в уме картину заговора, изучая каждую фамилию, каждую цифру, каждый намёк. Пища, которую приносила ей миссис Браун, оставалась нетронутой. Она существовала на чистой воле и холодном чае, её силы питала лишь одна мысль: он там, в каменном мешке Тауэра, в сырости и темноте, и каждое мгновение его страдания – на её совести.

На рассвете четвёртого дня тишина была нарушена.

В её покои, без стука, вошёл Джек. Его одежда была в глине и пыли, лицо осунулось от усталости, но глаза горели лихорадочным возбуждением. Он был не один. За ним, робко переступая с ноги на ногу, шёл высокий, худой парень с лицом пахаря и умными, испуганными глазами – его брат Томас, извозчик из Олдриджа.

– Ваша светлость, – выдохнул Джек, едва переводя дух. – Нашли. Старика Кларка. Живого.

Эвелина встала так резко, что отодвинула тяжёлый стул.

– Где? Говорите.

– На старой мельнице, на реке Стор, в пяти милях от Олдриджа, – быстро заговорил Томас, снимая потрёпанную фуражку и мяв её в руках. – Место заброшенное, все обходят стороной – говорят, привидения. Но мой знакомый, который возит зерно на ту сторону реки, видел дымок из трубы пару недель назад. Подумал – бродяги. А потом, когда Джек стал спрашивать про гравировщика, вспомнил: лет десять назад там жил старик, который делал печати для поместья. Симеон, кажется. Мы с ребятами нагрянули на рассвете.

Он замолча, переглянувшись с братом. Джек кивнул ему продолжить.

– Он там, ваша светлость. Сидит, как мышь в западне. Полуживой от страха. И не от нас. Он боится тех, кто его туда посадил. Когда мы вошли… он думал, мы от них. Упал на колени, стал кричать, что всё отдаст, только чтобы не трогать внучку.

Эвелина почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Внучка? У него там была девочка?

– Да, маленькая, лет шести, – подтвердил Джек, и его лицо исказилось от гнева. – Тощая, испуганная. Старик её прятал на чердаке. Видно, её и держали в заложниках, чтобы он работал. Когда он понял, что мы местные, не стражники и не бандиты Рейса… он сломался. Совсем. Выложил всё.

Томас полез за пазуху и вытащил свёрток, тщательно завёрнутый в промасленную ткань. Он развернул его на столе с благоговейной осторожностью. Там лежали несколько листов бумаги разного качества, испещрённых каракулями, пробами подписей, оттисками печатей. И среди них – чистый, аккуратный лист с гербом Блэквудов и размашистой подписью «Доминик Блэквуд, герцог Олдридж». Подпись была искусной, но для глаза, знавшего настоящий почерк Доминика, в ней чувствовалась чужая, старательная рука.

– Вот черновики, – прошептал Томас. – А это – образец бумаги, который ему дали. Говорит, привезли из-за границы, особенная, с водяными знаками, которую почти не достать в Англии. И… вот это.

Он положил сверху маленький, аккуратно вырезанный кусочек кожи – матрицу печати. Орёл с мечом, но при внимательном рассмотрении видно, что кончик пера на крыле был чуть короче, а венок вокруг щита имел не семь, а восемь листочков. Идеальная копия для беглого взгляда, но фатальная ошибка для эксперта.

– Он говорит, что делал это по принуждению, – сказал Джек. – Его загнали в долги, потом пригрозили внучкой. Работу заказывал не сам граф, а его человек, тот самый Стердж, который потом пропал. Кларк всё запомнил: даты, что именно он подделывал, даже разговор подслушал, как Стердж хвастался, что «лорд наконец прижмёт этого гордеца Блэквуда». Он готов рассказать всё. Только просит защиты для девочки. Мы её увезли, спрятали у нашей тётки в деревне. Никто не найдёт.

Эвелина взяла в руки матрицу. Холодный металл отдавал тяжестью правды. Первое звено. Неопровержимое. Человек, бумага, улика. Она закрыла глаза, чувствуя, как волна облегчения смешивается с новой волной ярости. Они использовали ребёнка. Они сломали старого мастера, чтобы уничтожить её мужа.

– Вы оба совершили подвиг, – тихо сказала она, глядя на братьев. – Я этого никогда не забуду. Скажите Кларку, что его внучка в безопасности. И что он получит королевское помилование и возможность начать жизнь заново, если поможет нам. Джек, останьтесь с ним. Не отпускайте его из виду. Он наш ключевой свидетель.

Едва они вышли, как в дверь постучала миссис Браун. Её лицо было каменным, но в уголках глаз танцевали жёсткие огоньки удовлетворения.

– Ваша светлость. Лорд Хэтфилд прислал весточку. Через племянника, который служит клерком в канцелярии. – Она протянула сложенный вчетверо листок. – Банкир ван Дейк. Он действительно приезжал. И у него были не просто встречи с Рейсом. Были переводы. Крупные суммы через подставные фирмы в Антверпене. Часть денег ушла на… приобретение долговых расписок одного Симеона Кларка. А другая часть, всего две недели назад, была переведена на счёт некоего майора в отставке, который внезапно стал обладателем имения, соседнего с землями Рейса. Майор этот – старый армейский товарищ графа. И, по слухам, командир тех самых «частных охранников», что окружали охотничий домик в Нортвуде.

Цепь смыкалась. Финансы. Деньги, которые связывали фальсификатора, наёмников для похищения и самого графа. Это было второе звено – мотив и система. Не голословные обвинения, а холодная, неумолимая бухгалтерия предательства.

– А Себастьян? – спросила Эвелина, почти не надеясь.

Миссис Браун усмехнулась, коротко и беззвучно.

– И его нашли. В «Красном льве». Не совсем в том состоянии, чтобы давать показания, но… жив. Пьян в стельку, оборван, боится собственной тени. Хозяин таверны держал его в задней комнате, как зверя в клетке, пока не рассчитается с долгами за выпивку. Наши люди его выкупили. За бутылку джина и обещание, что больше к нему не придут «серьёзные господа» с узкими глазами.

– Где он сейчас?

– В каретном сарае, в старой карете. Под присмотром. Он… он не в себе, ваша светлость.

Эвелина не раздумывала. Она набросила на плечи тёмный плащ с капюшоном и вышла за миссис Браун. Они прошли через потайной ход в стене кладовой, миновали запущенный огород и вошли в полуразрушенный сарай, где когда-то хранились экипажи. Воздух был густ от запаха прелой соломы, пыли и затхлости. В глубине, в корпусе старой, лишённой колёс кареты, сидел человек.

Себастьян Блэквуд был почти неузнаваем. Изящный, циничный денди, чьи шутки разили как кинжалы, превратился в жалкую, трясущуюся развалину. Его дорогое когда-то платье было в пятнах и разорвано на локте, кружева на манжетах оборваны. Он сидел, сгорбившись, обхватив голову руками, и монотонно раскачивался. Рядом валялась пустая бутылка. Услышав шаги, он вздрогнул и съёжился ещё больше, забормотал что-то невнятное: «Нет, пожалуйста, больше нет… я всё отдал…»

– Себастьян, – сказала Эвелина твёрдо, без тени сострадания.

Он медленно поднял голову. Его когда-то красивое лицо было одутловато, глаза мутны и полны животного страха. Он смотрел на неё, не понимая сначала, кто она. Потом узнал, и в его взгляде мелькнула дикая, иррациональная надежда, мгновенно сменившаяся новым страхом.

– Ты… ты пришла за мной? Он… он прислал тебя? – он затрясся. – Скажи ему, что я не хотел! Клянусь, я не хотел! Они сказали, что просто напугают… а потом… о, Боже, Эвелина…