Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)
Глава 2
Семь дней. Семь долгих, тягучих, как патока, дней, в течение которых особняк Уинфилдов на Беркли-сквер превратился из дома в склеп. Казалось, сам воздух внутри пропитался позором – тяжёлым, удушающим, оседающим на штофных обоях и позолоте рам. Шторы в парадных комнатах были задернуты, не столько от света, сколько от любопытных взглядов с улицы.
Эвелина была пленницей в собственных стенах. Ее мир сузился до пределов будуара, библиотеки и спальни. Даже выйти в сад казалось непозволительной дерзостью – он выходил на общую стену с соседями, и ей чудилось, что из-за каждого куста сирени за ней следят насмешливые глаза. Она не выходила. Визитов, разумеется, не принимала. Серебряный поднос на столе в прихожей, где прежде лежали десятки карточек и приглашений, был пуст и пылился. Звонок у парадной двери за неделю прозвенел лишь дважды: почтальон с извещением о счете и мальчишка-посыльный, принесший конфиденциальную записку от её тетушки, полную паникующих вопросов, на которые Эвелина не нашла в себе сил ответить.
Именно тетушка, сестра её покойной матери, слабая, но добрая душа, и настояла на этом единственном, робком выходе в свет. «Семья Редгрейвов, дальняя родня по линии отца, дает скромный вечер. Ничего особенного, всего тридцать человек. Нам нужно показаться, Эва. Спрятаться – значит признать вину». Отец, граф, глядел на нее молча, и в его потухших глазах она прочла то же самое: отчаяние требует действия, даже если оно будет последним.
Бал в особняке Редгрейвов действительно был скромным. Хрустальные люстры горели не в полную силу, оркестр играл тихо, словно стесняясь, а гости – сплошь провинциальное дворянство и обедневшие аристократы – держались с какой-то натянутой приветливостью. Когда семейство Уинфилд вошло в зал, наступила та самая, звенящая, неловкая пауза, что хуже крика. Разговоры не смолкли – они лишь перешли на ядовитый, едва слышный шепот, за которым Эвелина угадывала отрывки фраз: «…осмелилась показаться…», «…бедная Сесилия…», «…говорят, застали прямо…».
Их семья стала островком тишины в центре зала. Граф, в своем лучшем, но уже чуть поношенном фраке, держался с неестественной прямотой, но его пальцы судорожно сжимали и разжимали ручку трости. Сесилия, в бледно-голубом платье – цвете невинности, который теперь казался жестокой насмешкой, – едва сдерживала дрожь, её взгляд был прикован к паркету. Матери не было рядом, чтобы обнять её, прошептать слова поддержки. Её место пустовало, и эта пустота была громче любого осуждения.
А потом Эвелина увидела её. Леди Арабеллу Стоун, сияющую, как бриллиант в оправе из пошлости, в кругу своих верных сплетниц. Она стояла у камина, смеялась звонким, как колокольчик, смехом, и её голубые глаза, полные сладкого злорадства, нашли Эвелину через всю длину зала. Арабелла не стала подходить. Зачем? Она уже победила. Она лишь слегка приподняла бокал с шампанским в ее сторону, едва заметно, и улыбнулась. Улыбка была ядовитой, триумфальной, полной такого торжествующего сострадания, что у Эвелины сжалось всё внутри. Это был взгляд палача на осуждённом.
Эвелина чувствовала себя призраком. Она двигалась, дышала, но казалось, никто её не видит. А если и видел – то как нечто непристойное, пятно на репутации собрания. Она была изгоем, прокаженной в бархате и кружевах. Каждый взгляд, брошенный в её сторону, был уколом. Каждый отведённый взгляд – ударом. Её отец, поймав этот ад из тихих насмешек, вдруг резко отвернулся к окну, и его плечи сгорбились под невидимым грузом. Сесилия прошептала «мне дурно» и почти побежала к будуару для дам, откуда вскоре донёсся приглушённый звук рыданий, который Эвелина услышала даже сквозь музыку.
И в этот момент, стоя одна посреди оживлённого зала, Эвелина достигла точки максимального, кристаллизовавшегося отчаяния. Стены казались ей клеткой, воздух – ядом, а будущее – бесконечным, мрачным коридором, ведущим в никуда. Была лишь тьма, стыд и одиночество. И сладкая улыбка её губительницы, сияющая в полумраке, как свет маяка, ведущего на скалы.
Эвелина стояла, застыв, как статуя позора посреди этого моря шёлка, смеха и музыки. Каждый нерв в её теле был натянут до предела, крича о бегстве. Ей казалось, что ещё мгновение – и она сорвётся, повернётся и побежит прочь, оставив эти стены, эти лица, этот удушливый запах лицемерия и духов. Она чувствовала, как взгляд отца, полный немого страдания, жжёт ей спину, а приглушённые рыдания Сесилии из будуара отдаются болью в её собственном сердце. Она закрыла глаза, пытаясь хоть на секунду отгородиться от этого ада, ища в памяти образ матери – тёплый, смутный, но единственное, что могло дать ей силы. Но вместо этого перед внутренним взором снова всплыла ядовитая, торжествующая улыбка леди Арабеллы. Это была последняя капля.
Она сделала резкий, почти судорожный вдох, готовая обернуться и уйти, бросить всё к чертям, когда…
Музыка остановилась.
Не просто затихла, не смолкла на паузе между частями. Она оборвалась на высокой ноте скрипки, которая фальшиво взвизгнула и замолкла, будто удушенная. Затем стихли кларнет и виолончель. Внезапно наступившая тишина была оглушительной, более шокирующей, чем любой гром.
Эвелина открыла глаза.
Что-то изменилось в самом воздухе. Он стал плотнее, холоднее. Шёпот, прежде клокотавший по углам, умер мгновенно. Все головы, как по команде, повернулись к главному входу в бальный зал – массивным дубовым дверям с медными львиными головами на портале.
Двери были раскрыты настежь. В них, застыв на пороге, словно высеченный из единой глыбы тёмного мрамора, стоял он.
Герцог Доминик Блэквуд.
Его появление было подобно внезапному ледяному сквозняку, ворвавшемуся в натопленную оранжерею. По залу пробежала почти осязаемая волна – не возбуждения, а благоговейного, леденящего ужаса. Никто не ожидал его здесь. Присутствие герцога на таком скромном, почти провинциальном вечере было событием из ряда вон выходящим, немыслимым. Это было все равно, что увидеть снежного барса в курятнике.
Он был безупречен. Его чёрный фрак сидел на нём так, словко был отлит по форме его тела – широкие плечи, стройный стан, ни одной лишней складки. Белоснежный жилет и галстук ослепляли своей белизной на фоне глубокой черноты. В руке, в которую он был втянут в белую лайковую перчатку, он сжимал тонкую, изящную трость с набалдашником из матового чёрного оникса. Каждый предмет его туалета, от идеально отутюженных складок на брюках до едва заметного перламутрового блеска запонок, кричал о фантастическом богатстве и абсолютной, безразличной к чужому мнению уверенности.
Но больше всего впечатляло не это. Впечатляла его холодность. Она исходила от него, как морозное излучение. Его лицо, обрамленное чёрными, идеально гладкими волосами, было поразительно красивым и абсолютно лишённым выражения. Высокие скулы, прямой нос, строгий, четко очерченный рот, который, казалось, никогда не знал улыбки. Его кожа была бледной, почти фарфоровой, что делало его похожим на изысканную и очень дорогую статую.
И его глаза… Когда его взгляд медленно, с невыносимой, методичной неторопливостью скользнул по залу, Эвелина почувствовала, как по её спине побежали мурашки. Они были цвета зимнего неба перед бурей – холодного, чистого, беспощадного серого. В них не было ни любопытства, ни презрения, ни интереса. Только пустота. Бездонная, ледяная пустота. Этот взгляд был настолько отстранённым, что казалось, он видит не людей, а мебель, объекты, расставленные в пространстве.
Гости замерли в почтительных, застывших поклонах и реверансах. Дамы приседали так низко, что почти касались подолами пола, кавалеры склоняли головы. Но ни один человек не осмелился выпрямиться первым, не получив хотя бы мимолётного кивка. Никто не смел подойти, заговорить. Герцог Блэквуд был не просто титулованным аристократом. Он был силой природы, явлением, к которому не приставали обычные светские условности. Он был недосягаем.
Шёпот, едва зародившись, тут же умирал на губах. Все следили за ним, затаив дыхание. Что он здесь делает?
И тогда этот ледяной, всевидящий взгляд, закончив свой медленный обход, остановился.
На ней.
На Эвелине Уинфилд.
Она почувствовала это, как физический удар. Казалось, температура вокруг неё упала ещё на десять градусов. В его серых глазах не промелькнуло ни искры узнавания, ни тени эмоции. Просто констатация факта: объект найден.
И тогда он двинулся.
Не быстро, но и не медленно. Смертельно уверенной, бесшумной походкой хищника, которому нет нужды торопиться. Его трость едва касалась паркета. Он шёл прямо через центр зала, и море гостей расступалось перед ним, как воды Красного моря перед пророком, образуя идеальный, почтительный коридор. Он не смотрел ни направо, ни налево. Его взгляд был прикован к ней, и этот взгляд парализовал её, пригвоздил к месту. Все звуки мира – сдавленное дыхание толпы, шуршание платьев, тиканье часов в дальнем углу – слились в один оглушительный гул в её ушах.
Он шёл прямо к ней. К опозоренной леди Эвелине Уинфилд, стоящей в одиночестве посреди всеобщего остракизма. Он не обращал ни малейшего внимания на шёпот, который теперь уже не мог сдержать ничто, на округлившиеся от изумления глаза, на бледное, внезапно потерявшее всю свою сладость лицо леди Арабеллы, которую он прошёл, не удостоив и взглядом.
Он остановился перед Эвелиной на расстоянии, предписанном строжайшим этикетом, но в этой ситуации казавшемся пугающе интимным. От него пахло морозным воздухом, дорогим мылом с запахом сандала и снегом, и чем-то ещё – холодным металлом и старой, вековой мощью.
Он слегка склонил голову, едва заметный, но безупречный по форме поклон.
– Леди Эвелина, – произнёс он. Его голос был низким, бархатистым и абсолютно лишённым тепла, как тихое скольжение лезвия по шёлку. – Вы оказали мне честь своим присутствием здесь сегодня. Могу я отвлечь вас на несколько минут?
Это не было просьбой. Это был приказ, облечённый в кристальную, безупречную вежливость. И в этой тишине, где был слышен каждый вздох, эти слова прозвучали громче пушечного выстрела.
Вся вселенная Эвелины, которая секунду назад состояла из стыда и отчаяния, вдруг сжалась до одной точки – до ледяных серых глаз, смотрящих на неё бездонным, нечитаемым взглядом. Она не знала, спасение это или новая, более изощрённая ловушка. Она знала лишь одно: что бы ни последовало дальше, её жизнь уже никогда не будет прежней.
Его слова – «Могу я отвлечь вас на несколько минут?» – повисли в воздухе не вопросом, а ультиматумом, произнесённым с ледяной вежливостью. Прежде чем её разум, ошеломлённый и парализованный, успел сформировать хоть какую-то мысль, её тело, выдрессированное годами светского этикета, уже отреагировало. Она ощутила, как её рука, независимо от воли, легла на его протянутую в белой перчатке руку. Прикосновение было таким же, каким, должно быть, было прикосновение к мраморной статуе – твёрдым, холодным и абсолютно безжизненным.
Не дожидаясь её вербального согласия, которое, казалось, его не интересовало, он развернулся и повёл её прочь. Не к выходу из зала, а в сторону большой арки, затянутой тяжёлыми портьерами из тёмно-зелёного бархата. Его шаги были размеренными, неспешными, как будто они прогуливались по собственным владениям, а не протискивались сквозь толпу остолбеневших гостей, которые всё ещё застыли в немых поклонах. Эвелина шла рядом, чувствуя, как на неё смотрят сотни глаз. Взгляды уже не были насмешливыми или осуждающими. Теперь в них был шок, дикое, неподдельное любопытство и – она уловила это с болезненной чёткостью – внезапный, раболепный страх. Страх перед тем, чью благосклонность она внезапно, непостижимым образом обрела.
Он отодвинул портьеру, пропустив её вперёд. Они оказались в длинной, слабо освещённой галерее, ведущей в зимний сад. Но прежде чем они дошли до тропической жары и запаха сырой земли, он свернул к узкой, почти незаметной двери из полированного дуба.
– Здесь будет уединённее, – произнёс он, и это прозвучало не как объяснение, а как констатация факта.
Дверь открылась беззвучно, и они вышли на застеклённую террасу. Это было пространство, идеально созданное для такого разговора: длинное, узкое, с высокими арочными окнами от пола до потолка, выходящими в тёмный, подсвеченный редкими фонарями сад. С одной стороны – непроницаемая ночь и отражения их силуэтов в чёрных стёклах. С другой – ярко освещённый зал, от которого их отделяла лишь тонкая стеклянная стена. Они были отрезаны от любопытных ушей, но оставались на виду, как актёры на сцене под прикрытием тихой музыки, которая снова зазвучала в зале, робко и сбивчиво.
Воздух на террасе был прохладным, пахнущим морозом и вереском из садовых кадок. Герцог выпустил её руку и сделал несколько шагов к стеклу, стоя к ней почти боком, наблюдая за отражением зала, а не за ней. Его профиль на фоне ночи был резким и бескомпромиссным.
– Вам, наверное, интересно, зачем я оторвал вас от… общества, – начал он. Его голос был ровным, лишённым каких-либо интонаций, которые могли бы выдать его настроение. Это был голос для чтения сухого юридического отчёта. – Я не сторонник светских церемоний и пустой траты времени. Потому буду краток и прямолинеен.
Он повернул голову, и его серые глаза на мгновение встретились с её. В них не было ни сочувствия, ни осуждения, лишь холодная, аналитическая оценка.
– Я в курсе инцидента с лордом Фейном в зимнем саду особняка Рэтленд неделю назад. Я знаю, что это была инсценировка, организованная леди Арабеллой Стоун с целью уничтожить вашу репутацию. Я также осведомлён о финансовом положении вашего отца, графа Уинфилда. О том, что векселя, выданные им мистеру Кэлверли, истекают через шесть дней. Мне известно о расторгнутой помолвке вашей сестры, леди Сесилии, с сыном лорда Эштона, последовавшей сразу после скандала.
Каждое предложение было точным, выверенным ударом. Он не спрашивал, не сомневался. Он констатировал факты, как если бы зачитал досье. Эвелина почувствовала, как её щёки пылают от смеси стыда, гнева и леденящего ужаса. Он знал. Он знал всё. Каждая деталь её падения была ему известна.
– Зачем… – её собственный голос прозвучал хрипло, она с трудом выдавила слово из пересохшего горла. – Зачем вам это знать?
Он проигнорировал вопрос, как несущественный.
– Ваше положение, леди Эвелина, незавидно. Более того – безнадёжно. В рамках существующих социальных парадигм. Ваша репутация уничтожена. Кредиторы вашего отца не проявят милосердия. Ваша семья окажется в долговой тюрьме или будет вынуждена продать последнее и бежать в провинцию. Ваше будущее и будущее вашей сестры – не существует.
Он говорил это без злорадства, без эмоций. Просто как хирург, описывающий неизлечимую болезнь. От этой бесстрастности становилось ещё страшнее.
– Однако, – он сделал едва заметную паузу, – я могу предложить решение. Единственное логичное и взаимовыгодное в данных обстоятельствах.
Он наконец полностью повернулся к ней, смотря прямо, его лицо было освещено теперь не только отражённым светом из зала, но и одинокой лампой в форме факела на стене. Его черты казались вырезанными изо льда.
– Я предлагаю вам брак. Фиктивный. Сроком на один год.
Слова повисли в холодном воздухе террасы. Эвелина отшатнулась, будто от физического удара. Её разум отказался понимать.
– Брак? – прошептала она. – С… с вами?
– Разумеется, – ответил он, как если бы это было так же очевидно, как то, что ночь тёмная. – Это решит все ваши проблемы мгновенно. Моё имя, мой титул и моё состояние сметут любые сплетни о вас, как ураган – паутину. Никто не посмеет бросить тень на герцогиню Блэквуд. Кредиторы вашего отца немедленно отступят, едва узнав о нашем союзе. Помолвка вашей сестры, если она ещё будет желанна для семьи, может быть немедленно восстановлена. Ваша честь будет не просто восстановлена – она будет вознесена на недосягаемую высоту.
Он перечислил всё это с такой же лёгкостью, с какой перечислял бы содержимое своих конюшен. Для него это была не более чем бухгалтерия, холодный расчёт.
– А вы? – спросила Эвелина, её ум лихорадочно работал, пытаясь найти подвох. – Что получите вы? Зачем вам это?
В его глазах, впервые за весь разговор, мелькнуло что-то – не эмоция, а тень чего-то, возможно, усталости от необходимости объяснять очевидное.
– Мне надоели, – сказал он отстранённо, – назойливые попытки общества и отдельных его представительниц выдать за меня замуж. Брак, даже фиктивный, раз и навсегда прекратит этот фарс. Кроме того, существуют некоторые… условия наследства, требующие, чтобы я был женат для получения полного контроля над определёнными активами. Год – достаточный срок для формального соблюдения этих условий.
Он снова посмотрел на неё, и в этом взгляде была окончательность.
– Это сделка, леди Эвелина. Чистая, простая, взаимовыгодная сделка. Вы получаете спасение для себя и своей семьи. Я получаю покой и решение юридических формальностей. Ничего более.
Он стоял перед ней – воплощение холодной, бездушной логики, предлагая руку не в браке, а в деловом партнёрстве. И Эвелина понимала, глядя в его бесстрастные серые глаза, что у неё, на самом деле, нет выбора. Это был единственный мост через пропасть. Мост изо льда, ведущий в неизвестность.
Он позволил ей перевести дух, но ненадолго. Его серые глаза, холодные и ясные, как горное озеро в безветренный день, не отрывались от её лица, наблюдая, как в её глазах мелькают шок, отчаяние, расчёт. Он ждал именно этого момента – когда первоначальный удар пройдёт и наступит фаза холодного осмысления. Именно тогда можно диктовать условия.
– Чтобы не оставалось недопонимания, – его голос приобрёл ещё более формальный, почти нотариальный оттенок, – я изложу условия. Рассматривайте это как черновик контракта.
Он сделал небольшую паузу, словно переходя к новому пункту в документе.
Пункт первый: Что получаете вы.
– Вы получаете мою фамилию, мой титул и доступ к моему состоянию. Этого будет достаточно, чтобы мгновенно превратить ваше нынешнее положение из позорного в завидное. Сплетни о леди Эвелине Уинфилд станут бестактным пересудами о прошлом герцогини Блэквуд, о которых будут бояться даже заикаться. Честь вашей семьи будет восстановлена в тот же миг, когда в «Лондонской газете» появится официальное уведомление о нашей помолвке. Финансовые требования к вашему отцу будут немедленно урегулированы или отсрочены на столько, сколько потребуется. Будущее вашей сестры перестанет быть предметом торга.
Он говорил об этом, как о простой логистике, словно описывал перемещение грузов из одного порта в другой.
Пункт второй: Что получаю я.
– Я получаю передышку. Брак, даже такой, раз и навсегда снимет с меня статус самой завидной холостой цели в королевстве. Охотницы за состоянием и их амбициозные матери переключатся на другие объекты. Кроме того, – его губы на миг искривились в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты, – существует завещание моего покойного дяди, эксцентричного графа Рэвенсвуда. Оно ставит получение мной контроля над его индустриальными активами в зависимость от моего семейного положения. «Дабы остепенить племянника и привить ему чувство ответственности», – процитировал он с плохо скрываемым презрением. – Год формального брака удовлетворит придирчивых юристов и исполнителей.
Пункт третий: Правила игры.
Теперь его голос стал твёрже, подобно стали.
– Публично мы будем образцовой парой. Вы – безупречная герцогиня, я – внимательный супруг. Мы будем появляться вместе на необходимых мероприятиях, обмениваться светскими любезностями и демонстрировать взаимное уважение. Частная жизнь будет строго регламентирована и разделена. У вас будут свои покои в любом из моих домов, у меня – свои. Никаких необусловленных визитов, никаких фамильярностей, никаких претензий на эмоциональную или физическую близость. Это деловое партнёрство, а не роман.
Пункт четвёртый: Завершение соглашения.
– Срок контракта – один календарный год с момента свадьбы. По его истечении мы тихо и цивилизованно расстанемся. Мы можем оформить развод по взаимному согласию или просто перейти к постоянному раздельному проживанию, что в нашем кругу не вызовет особого удивления. В качестве компенсации за потраченное время и безупречное исполнение роли, вам будет обеспечено пожизненное щедрое содержание, которое позволит вам жить в комфорте и независимости где бы вы ни пожелали, и… – он подчеркнул последнее слово, – …полную свободу. Вы сможете начать новую жизнь, не будучи никем обязанной.
Он замолчал, дав ей впитать информацию. Его фигура, освещённая сзади светом из зала, казалась громадной и абсолютно непроницаемой.
– У вас есть двадцать четыре часа на размышление, – заключил он. – Завтра в это же время я ожидаю ваш ответ здесь. Если он будет отрицательным, я больше не побеспокою вас. Но учтите, другого предложения не последует.
Он не сказал «другого выхода нет». Он не стал давить. Он просто констатировал факт, столь же неопровержимый, как законы физики. И в этом была вся суть его предложения. Это не было рыцарским спасением. Это была сделка. Расчётливая, циничная и безупречно логичная. Сделка с самим дьяволом, если дьявол носил безукоризненный фрак и смотрел на мир ледяными, бездушными глазами.
Эвелина ощущала, как внутри неё бушует буря. Гордость кричала, чтобы она швырнула его предложение ему в лицо. Страх за отца и Сесилию сжимал сердце ледяной рукой. Разум, тот самый острый и практичный, который всегда был её опорой, холодно анализировал: другого пути нет. Это единственный шанс. Единственный мост над пропастью, даже если он сделан изо льда и ведёт в ледяную же пустыню.
Она подняла глаза. Её взгляд, полный внутренней борьбы, страха, оскорблённой гордости и зарождающейся, отчаянной решимости, встретил его – спокойный, бездонный, непроницаемый. В его серых глубинах не было ни надежды, что она согласится, ни разочарования, если она откажется. Была только пустота ожидания.
И в этой пустоте она нашла свой ответ. Не нужно двадцати четырёх часов. Ей потребовалось лишь несколько ударов собственного сердца, отчаянно стучавшего в клетке грудной клетки.
Она не опустила глаз. Не отвела взгляда. Она сделала едва заметный, но твёрдый кивок.
Её голос, когда она заговорила, был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. Он звучал чётко в ледяной тишине террасы.
– Я согласна.
