Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"

Автор книги: Ада Нэрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

– А-а, семейный круг! Как трогательно! – воскликнул он, занимая место. – И какая, я чувствую, у нас сегодня… насыщенная атмосфера. Пахнет порохом и святой праведностью. Или мне это только кажется?

Его взгляд, полный живого, ненасытного любопытства, скользнул с каменного лица брата на напряжённое лицо Эвелины. Он, конечно, уже всё знал. В замке, где слуги были главными поставщиками новостей, такая история не могла остаться тайной. И Себастьяну, видимо, уже успели нашептать самые сочные детали.

Ужин начался в гробовой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Даже слуги двигались на цыпочках, чувствуя грозовое напряжение. Себастьян первое время выдерживал паузу, наслаждаясь спектаклем, который разыгрывался без слов. Но его натура не терпела вакуума.

Когда подали основное блюдо, он поднял свой бокал с красным вином, играя светом в хрустале.

– Знаете, – начал он с лёгкой, раздумчивой интонацией, – я всегда восхищался силой характера. Особенно когда она проявляется в самых… неожиданных местах. – Он сделал паузу, глядя прямо на Эвелину. – Возьмите, к примеру, тонкие намёки, искусно брошенные в нужное ухо. Или тихую, но неумолимую волю, способную повернуть вспять целые деловые потоки. Это настоящее искусство. Гораздо более утончённое, чем грубая мужская сила.

Он отхлебнул вина, его глаза весело блестели.

– Поэтому я предлагаю тост, – провозгласил он, поднимая бокал выше. – За женщин! За тех из них, кто предпочитает править миром не с трона, а… из-за угла. Кто орудует не мечом, а пером. Кто побеждает не в открытом бою, а тихой, блестящей интригой. За их ум, их хитрость и их… невероятную дерзость, которая заставляет нас, мужчин, лишь разводить руками в восхищённом недоумении!

Тост висел в воздухе, ядовитый, двусмысленный и совершенно прозрачный. Он славил именно то, за что герцог только что яростно осуждал Эвелину. Он выставлял её тайное вмешательство не как ошибку, а как триумф, как предмет для восхищения. Это был мастерский удар, направленный на то, чтобы ещё сильнее расколоть и без того треснувшие отношения между супругами.

Эвелина почувствовала, как кровь отливает от её лица. Она не подняла бокал. Она смотрела на свою тарелку, чувствуя, как жгучий взгляд мужа прожигает её кожу.

Реакция Доминика была красноречивее любой тирады. Он не шелохнулся. Не поднял глаз. Он медленно, с убийственной сосредоточенностью, разрезал кусок мяса на своей тарелке. Но атмосфера вокруг него сгустилась, стала ледяной и тяжёлой, как перед ударом молнии. Его молчание было громче крика. Оно было наполнено таким презрением и холодной яростью, что даже Себастьян на мгновение смолк, оценивая эффект.

– Что, брат? – наконец нарушил тишину Себастьян, сияя от удовольствия. – Не поддерживаешь тост? А по-моему, это повод для семейной гордости. В нашем доме появилась своя… политик. Жаль только, – он притворно вздохнул, – что сфера влияния пока ограничивается овечьими пастбищами. Но кто знает, куда заведёт такая доблесть в будущем?

Это был уже прямой подстрекательский выпад. Он намекал, что «дерзость» Эвелины может быть направлена и против самого герцога, что она – непредсказуемая сила, которую Доминик не контролирует.

Герцог наконец поднял глаза. Он посмотрел не на брата, а на Эвелину. Его взгляд был пустым и бездонным, как прорубь в зимнем озере. В нём не было уже гнева из кабинета. Было нечто худшее: полное, окончательное отчуждение. Он видел в ней не союзника, не даже ошибшуюся жену. Он видел источник угрозы, которую он не смог вовремя обезвредить. И которую теперь при свете свечей и под аккомпанемент ядовитых тостов выставили на всеобщее обозрение.

– Ужин окончен, – произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали как удар гонга. Он отодвинул стул и, не взглянув больше ни на кого, вышел из зала.

Себастьян проводил его взглядом, полным торжествующего злорадства, затем обернулся к побледневшей Эвелине.

– Ну что, герцогиня, – прошептал он с фальшивым сочувствием, – похоже, ваша победа несколько омрачила аппетит моего брата. Не переживайте. Холодные люди и едят холодно. А вы… вы просто сияете. Прямо-таки Жанна д’Арк от сельского хозяйства.

Эвелина не ответила. Она встала и, шатаясь, вышла из зала, оставив Себастьяна одного с его вином и удовлетворённой улыбкой. Он добился своего. Трещина, расколовшаяся в кабинете, теперь зияла на виду, превратившись в пропасть. И он, этот легкомысленный, опасный человек, только что усердно поработал ломом, чтобы она стала ещё шире. Напряжение в замке достигло точки кипения, и теперь всё зависело от того, чья воля лопнет первой.

Глава 12

После взрыва гнева в кабинете герцога Олдридж погрузился в новый вид тишины. Не в ту напряжённую, предгрозовую, что была раньше, а в ледяную, мёртвую тишину после шторма. Ураган эмоций улёгся, оставив после себя вымороженный, неподвижный ландшафт, где каждое слово, каждый взгляд казались кощунством.

Они стали призраками в собственном доме. Тщательно выверенные маршруты их дня изменились, чтобы не пересекаться. Эвелина приходила к завтраку позже, когда стол был уже пуст, и на нём лежала лишь остывшая в графине вода да смятая салфетка – немой свидетель того, что он уже был здесь и ушёл. Он, в свою очередь, начал ужинать в своём кабинете, прислав однажды вечером короткое сообщение через Лоуренса: «Его светлость занят. Просит не беспокоиться».

Когда же судьбе было угодно столкнуть их в длинном коридоре или на лестнице, происходило нечто невыносимое. Они замирали на мгновение, разделённые пространством в несколько ярдов, но пропастью в тысячу сажен. Он кланялся – безупречный, холодный, отстранённый поклон хозяина дома гостье. Она отвечала реверансом – таким же безупречным и пустым. Ни слова. Взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Казалось, они договорились вычеркнуть друг друга из поля зрения, как вычёркивают ошибочную строку из документа.

Это молчание было хуже любой брани. Оно было отрицанием самого факта её существования в его жизни. Контракт превратился не просто в деловое соглашение, а в документ о раздельном проживании под одной крышей.

И в этой хрупкой, ледяной тишине, как гриб после дождя, расцвела активность Себастьяна. Он, казалось, набрал второе дыхание. Лишённый возможности провоцировать открытые столкновения за общим столом, он теперь выслеживал Эвелину в её уединении.

Он настиг её однажды в оранжерее, куда она пришла подышать запахом земли и растений – хоть каким-то намёком на жизнь.

– Удивительное зрелище, – раздался его голос из-за пальмы. – Прекрасная герцогиня, ухаживающая за кактусами. Символично, не находите? Учится жить в суровых условиях, не требуя ни капли влаги.

Эвелина не обернулась.

– Я хочу побыть одна, лорд Себастьян.

– О, я понимаю! Кто захочет общества после такого… холодного приёма, – он сделал паузу, подчёркивая слово. – Мой брат, надо отдать ему должное, мастерски владеет искусством морозной ауры. Он может заморозить одним взглядом. А уж если его ослушаться… – Себастьян свистнул, делая вид, что стряхивает иней с рукава. – Тогда наступает вечная мерзлота. Он не прощает неповиновения. Вообще. Никогда.

Эвелина сжала секатор в руке. Она знала, что он играет. Но его слова попадали в самую больную точку.

– Это не ваше дело, – сквозь зубы произнесла она.

– Ах, но мне жаль! Искренне жаль, – он подошёл ближе, опустив голос до конфиденциального шёпота. – Видеть такую яркую женщину, наказанную молчанием за попытку сделать доброе дело… это выше моих сил. Он держит вас здесь, в этой золотой клетке, и требует лишь одного: тишины и послушания. А вы осмелились подать голос. И теперь он показывает вам, каково это – когда ваш голос больше никто не слышит.

Он положил руку ей на плечо. Она резко дёрнулась, но он не убрал ладонь.

– Он сломит вас этим молчанием, знаете ли. Он мастер в этом. Он сломал многих. Просто возьмёт и… вычеркнет из своего мира. Станете ли вы призраком в этих стенах, как и он сам? Или, может, стоит подумать о мире, где ваш голос будут не только слышать, но и жадно ловить?

Это было уже почти прямое предложение. Бежать. С ним. От этого ледяного ада молчания.

– Уберите руку, – сказала Эвелина ледяным тоном, который невольно скопировала у мужа. – И оставьте меня. Ваши намёки мне противны.

Себастьян усмехнулся, но наконец отступил.

– Как прикажете. Но помните, дверь моей… симпатии всегда открыта. В отличие от некоторых других дверей в этом замке, которые, я подозреваю, для вас теперь закрыты навсегда.

Он ушёл, оставив её одну среди тропических растений, которые казались здесь такими же чужими и бесполезными, как и она сама. Его слова, ядовитые и точные, как иглы, вонзались в сознание. «Не прощает неповиновения… Вычеркнет из мира… Станете призраком…»

Ледяная стена, возведённая Домиником, была неприступна. Но Себастьян усердно трудился, подкапываясь под её основание, пытаясь убедить её, что по ту сторону стены нет ничего, кроме вечной, безразличной пустоты. И с каждым днём молчания, с каждым избеганным взглядом, Эвелина начинала бояться, что он может быть прав. Что её дерзкий поступок, вместо того чтобы заставить герцога увидеть в ней человека, навсегда похоронил даже призрак той хрупкой связи, что начала было возникать между ними.

Дни текли, однообразные и тягучие, как патока на морозе. Эвелина существовала в режиме тихого, автоматического выживания. Утром – холодный завтрак в одиночестве. Днём – визит в деревню (теперь эти вылазки казались ей не миссией, а бегством от гнетущей атмосферы замка). Вечера – бесцельное блуждание по библиотеке или сидение у камина в своих покоях, где даже пламя казалось каким-то безжизненным, неспособным прогнать внутренний холод.

Себастьян, не встречая отпора, стал наглеть. Его намёки стали тоньше, но от этого ещё более ядовитыми. Он ловил её в галереях, чтобы «случайно» поделиться сплетней о том, как его брат когда-то «заморозил» одного строптивого арендатора, доведя того до разорения простым, безразличным молчанием и бюрократическими проволочками. Каждая такая история была ударом по её и без того шаткой уверенности.

Она уже почти смирилась с тем, что ледяная стена – это навсегда. Что их странное партнёрство окончательно разбилось о скалу её неповиновения и его непримиримости. Мысль о том, чтобы снова попытаться заговорить с ним, казалась абсурдной и унизительной. Она была виновата. Он вынес приговор – изгнание в небытие. Что ж, она отбывала его.

В один из таких серых, бессолнечных дней она вернулась с прогулки позже обычного. В деревне дела шли чуть лучше – лекарства помогали, дети понемногу учились, – но это маленькое пламя надежды не могло согреть её изнутри. Она отдала распоряжения миссис Нотт, выслушала благодарности, которые теперь звучали для неё как упрёк («Это всё благодаря вам, ваша светлость», – а она думала: «Это всё из-за меня всё может рухнуть»), и молча вернулась в замок.

Её покои встретили её привычной, роскошной пустотой. Горничная уже растопила камин, и огонь весело потрескивал, но тепло от него, казалось, не доходило дальше трёх футов. Эвелина машинально сбросила плащ, собираясь позвать служанку, чтобы та помогла сменить платье, и её взгляд упал на небольшой столик у камина.

На нём обычно стояла ваза с зимними ветками, которую она велела принести для хоть какого-то оживления интерьера. Но сейчас поверх изящной кружевной салфетки лежал предмет, которого там быть не должно было.

Книга.

Не та, что она брала из библиотеки. Это был солидный, тяжёлый том в тёмно-зелёном кожаном переплёте с тиснёным золотом заглавием на латыни и английском: «Flora Boreali-Americana et Britannica Selecta». Фолиант. Редкий, старинный, дорогой.

Эвелина медленно подошла, почти не веря глазам. Она осторожно, как будто боялась, что видение рассыплется, прикоснулась к обложке. Кожа была прохладной, гладкой, пахнущей стариной и добротным уходом. Она открыла книгу.

Страницы, пожелтевшие от времени, были испещрены изящным латинским шрифтом. Но самое потрясающее – это были гравюры. Искусно раскрашенные от руки, невероятно детализированные изображения растений: вереска, багульника, мхов, ягодных кустарников, папоротников – всей той скромной, суровой флоры, что окружала Олдридж. К каждому изображению шло подробное описание: ареал, свойства, возможное медицинское применение.

Сердце её замерло, а потом забилось с бешеной силой. Она помнила эту книгу. Точнее, она помнила разговор. Несколько недель назад, когда их вечерние беседы ещё были возможны, она, обсуждая с Лоуренсом закупки лекарств, обмолвилась с досадой: «Жаль, я так плохо разбираюсь в местных травах. Полагаюсь на слова миссис Нотт, но хотелось бы и самой понимать. Наверное, существуют какие-то атласы…». Лоуренс тогда кивнул и сказал, что в библиотеке есть пара трудов, но они устаревшие. А самый полный фолиант с иллюстрациями, «Флора…», был библиографической редкостью, и экземпляр герцога хранился под замком.

И вот он здесь. Лежит на её столике. Без сопроводительной записки. Без намёка на то, кто его принёс и зачем. Ни единого слова.

Она опустилась в кресло у камина, не выпуская книгу из рук. Пальцы её дрожали, скользя по краям изумительных иллюстраций. Это был не просто подарок. Это было сообщение. Молчаливое, зашифрованное, но кричаще ясное.

Он знал о том разговоре. Он запомнил. Он (или он велел Лоуренсу) разыскал эту книгу, вынул её из хранилища и положил сюда. В её комнату. В самый разгар их «ледникового периода».

Но что это означало? Прощение? Нет, слишком просто. Герцог Блэквуд не прощал. Это могла быть насмешка? Мол, вот, изучай свои травы, раз уж тебе нечем больше заняться? Но книга была слишком ценной, слишком явно подобранной под её конкретную, высказанную когда-то потребность. Это не было жестоко.

Тогда… что? Перемирие? Белый флаг, вывешенный без слов? Признание того, что её интерес к лекарственным травам – не просто женская блажь, а нечто имеющее ценность? Или, может, это был его странный, искажённый способ сказать: «Я всё ещё здесь. Я слышу. Даже когда молчу».

Эвелина не находила ответа. Она сидела, вглядываясь в изображение вереска на странице, и чувствовала, как в замёрзшем внутри озере что-то дрогнуло. Лёд не растаял. Но в нём появилась первая, тончайшая трещина. Не от ярости, не от страха, а от этого странного, бессловесного жеста. Он нарушил своё же молчание. Не словами, а действием. И это действие, это появление книги в её комнате, было куда более многозначительным и сбивающим с толку, чем любая речь Себастьяна.

Она провела вечер, не отрываясь от фолианта. Она не видела в нях просто растения. Она видела в них ключ. К пониманию земли, которую он защищал таким странным, жестоким способом. К пониманию, возможно, его самого. Книга лежала на её коленях, тяжёлая и настоящая, как опровержение всем мрачным предсказаниям его брата. Мир за стенами её комнаты всё ещё был ледяным и враждебным. Но на её столике теперь лежало доказательство, что даже в этом мире возможны немые, загадочные знаки внимания. И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы вдохнуть в неё тень надежды.

На следующее утро мир не перевернулся. Солнце не пробилось сквозь свинцовую пелену туч, ветер не стих, и ледяная тишина в столовой не стала менее густой. Но в этой тишине теперь плавало нечто новое – неловкий, хрупкий осадок от невысказанного.

Эвелина вошла в столовую, когда он уже сидел за столом, углублённый в газету. Его присутствие, как всегда, ощущалось как холодное, давящее поле. Она села на своё место, и лакей тут же налил ей кофе. Молчание длилось несколько минут, нарушаемое лишь тихим шелестом бумаги.

Она подняла глаза от чашки. Он не смотрел на неё. Его профиль был резким и неприступным. Слова, которые она репетировала в голове всю ночь и всё утро, казались сейчас невероятно громкими и опасными, способными разбить хрупкое стекло перемирия, которого, возможно, и не было.

Она сделала небольшой глоток, собралась с духом и произнесла чуть выше шёпота, но достаточно чётко, чтобы быть услышанной через ширину стола:

– Спасибо за книгу.

Три слова. Простые. Без намёков, без продолжения. Просто признание факта.

Он не вздрогнул. Не оторвался от газеты. Но его палец, лежавший на краю листа, на секунду замер. Затем он слегка, почти неощутимо, кивнул. Один раз. Не глядя. Это был не ответ. Это было отметка. Подтверждение, что сигнал получен. Что слова достигли цели. И всё.

Больше они не обменялись ни единым взглядом, ни звуком. Завтрак прошёл в обычном, леденящем молчании. Но для Эвелины это молчание теперь было иным. В нём не было прежней, убийственной пустоты. В нём висело её «спасибо» и его кивок – два крошечных маячка в кромешной тьме, указывающих, что связь, пусть на уровне минимального, делового признания, не разорвана окончательно.

Вечером она, как и вчера, устроилась в малой гостиной. На этот раз не просто так, а с определённой целью. Тяжёлый фолиант лежал у неё на коленях, открытый на разделе, посвящённом болотным травам и их применению при лихорадках. Камин потрескивал, отбрасывая тёплые, танцующие тени на страницы с тончайшими гравюрами. Она не просто листала – она изучала, делая для себя пометки на отдельном листке, пытаясь сопоставить латинские названия с теми, что употребляла миссис Нотт.

Она была настолько погружена в работу, что не сразу услышала шаги в коридоре. Они были тихими, размеренными, привычными. Шаги хозяина дома, совершающего вечерний обход. Они приблизились к открытой двери гостиной, замедлились… и остановились.

Эвелина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она не подняла головы, но её пальцы замерли на странице. Она чувствовала его присутствие в дверном проёме, как ощущают внезапный сквозняк.

Прошло несколько секунд тягостного, вибрирующего молчания. Затем раздался его голос. Негромкий, ровный, лишённый интонаций, но обращённый прямо к ней:

– Нашла ли что-то полезное для своих… прогулок?

Он не сказал «для ваших благотворительных миссий» или «для ваших тайных визитов». Он сказал «для прогулок». Это была нейтральная, безопасная, даже слегка ироничная формулировка, оставляющая пространство для манёвра. Но он заговорил. Он инициировал контакт.

Эвелина медленно подняла глаза. Он стоял на пороге, не входя внутрь, опершись одним плечом о косяк. Он был без сюртука, в жилете и рубашке, и в полумраке коридора его фигура казалась менее монолитной, более… человеческой. Его лицо было освещено лишь отблесками огня, и на нём не было привычной маски – лишь лёгкая, отстранённая учтивость.

Она не стала улыбаться. Не стала делать вид, что всё в порядке. Она ответила с той же сдержанной, деловой серьёзностью.

– Весьма. Например, то, что мы называем просто «болотным мхом», здесь описано как Sphagnum palustre. Оказывается, он не только впитывает влагу, но и обладает лёгкими антисептическими свойствами. Его можно использовать для перевязок в полевых условиях. Раньше я думала, это просто труха.

Он слушал, не перебивая, его взгляд был направлен куда-то поверх её головы, на книжные полки.

– Сфагнум, – повторил он слово, и оно прозвучало с лёгкой, почти неуловимой нотой интереса в его обычно монотонном голосе. – Да. Он растёт в низинах к северу от замка. Там, где почва кислая.

– Именно, – кивнула Эвелина, удивлённая, что он это знает. – А вот вереск… автор пишет, что отвар из его цветов может помочь при кашле. Хотя и предупреждает о дозировке – в больших количествах он ядовит.

– Как и большинство сильных средств, – заметил он сухо. – Вереска здесь достаточно. Он покрывает холмы. Но собирать его нужно в определённую фазу цветения, иначе пользы не будет.

Так, шаг за шагом, обмен фразами, они начали разговор. Не о своих чувствах, не о конфликте, не о Грейсоне. О свойствах растений. О географии своих владений. О практических, приземлённых вещах. Это был безопасный, нейтральный язык, который они оба понимали. Язык фактов, логики, пользы.

Он так и не вошёл в комнату. Он оставался на пороге, как бы соблюдая невидимую границу. Но он задавал уточняющие вопросы («А что насчёт плауна?», «Вы читали примечание о корне дягиля?»), и она отвечала, цитируя книгу или делясь своими соображениями. В его вопросах не было экзамена, лишь любопытство, сдержанное и осторожное.

Это длилось недолго, может, десять минут. Но за эти десять минут ледяная стена не рухнула – она стала прозрачной. Сквозь неё можно было разглядеть не врага, а человека со знаниями, которые он, оказывается, был готов разделить. Пусть и на дистанции.

Наконец, он слегка выпрямился.

– Полагаю, ваши… исследования потребуют времени, – сказал он, и в его тоне снова мелькнул тот самый, лёгкий, сухой оттенок, который она уже начинала узнавать как подобие его юмора. – Не засиживайтесь слишком допозда. Свечной свет портит зрение почти так же, как и неверно приготовленный отвар.

И, кивнув на прощание, он развернулся и ушёл, его шаги затихли в коридоре.

Эвелина осталась сидеть с книгой на коленях, глядя на пустой дверной проём. В груди у неё странно ёкнуло. Не от радости. От облегчения. От того, что страшная тишина была нарушена. От того, что они нашли мост. Хрупкий, узкий, ледяной мост из фактов и латинских названий, но мост. Их первая беседа у камина не согрела комнату. Но она растопила иней на стёклах, отделявших их друг от друга. И этого, в мире Олдриджа, было уже очень и очень много.

Немая договорённость, возникшая после разговора о вереске и мхах, постепенно превратилась в новый, хрупкий ритуал. Он не был объявлен. Он просто стал происходить. После ужина, который по-прежнему проходил в тягостной, трёхсторонней тишине (Себастьян болтал, Доминик молчал, Эвелина отвечала односложно), наступал момент разделения.

Себастьян, под предлогом «страшной скуки этого медвежьего угла», обычно удалялся – то в бильярдную бить шары с таким звоном, что звук доносился даже в гостиную, то к себе, чтобы, как он говорил, «написать пару писем, которые взволнуют весь Лондон». И тогда, в опустевшем пространстве нижнего этажа, возникала призрачная возможность.

Иногда это была библиотека. Эвелина сидела за одним из больших столов с открытой книгой, а он, проходя мимо, будто случайно, останавливался у соседнего стеллажа, как бы ища что-то. Или она находила его уже там, и их взгляды встречались над раскрытыми фолиантами в немом вопросе: «Продолжим?».

Чаще это была малая гостиная. Она сидела у камина, и он, возвращаясь из своего кабинета, замедлял шаг в дверях. Иногда он проходил мимо. Иногда – входил и занимал кресло напротив, не спрашивая разрешения. Это не было приглашением. Это было взаимным, молчаливым согласием на временное перемирие в определённом времени и месте.

Сначала говорили о деле. О том, что она прочитала в «Флоре». О странном поведении какой-то породы овец, которую он заметил во время объезда. О хозяйственных вопросах, которые теперь, после истории с Грейсоном, они обсуждали с особой, подчёркнутой осторожностью, как сапёры, обезвреживающие мину.

– Управляющий предлагает заменить кровлю на риге, – говорил он, глядя в пламя. – Говорит, старая протекает.

– А что говорит наш плотник? – спрашивала она, не отрываясь от вязания (новое занятие, чтобы руки были при деле).

– Плотник говорит, что можно подлатать ещё на год. Но Грейсон настаивает на полной замене. Цифры у него убедительные.

– Цифры у Грейсона всегда убедительные, – замечала она сухо. – Даже когда они считают не совсем то, что нужно.

Он не спорил. Он лишь слегка кивал, и в уголке его глаза появлялась та самая, едва уловимая тень – не улыбки, но понимания. Он слышал не только слова, но и подтекст. И молчаливо соглашался.

Потом темы стали расширяться. Осторожно, как бы пробуя почву.

Как-то раз речь зашла о новой книге, присланной из Лондона – памфлете о парламентской реформе. Она рискнула спросить его мнение.

– Политика – грязное ремесло, – ответил он, отпивая портвейн. – Но иногда необходимое зло. Автор этого опуса, как и большинство идеалистов, забывает, что законы пишутся не для добродетели, а для порока. Чтобы сдерживать худшие проявления человеческой натуры, а не направлять лучшие.

– То есть вы не верите в прогресс? – спросила она.

– Я верю в эволюцию, – поправил он. – Медленную, болезненную и часто не в ту сторону. Прогресс – это просто красивое слово для чьей-то наживы.

Его цинизм не отпугивал её. В нём была горькая, выстраданная правда, которую она начала уважать. И она не боялась парировать.

– Возможно. Но без этих «красивых слов» мы до сих пор бы считали, что земля плоская, а болезни насылают ведьмы.

– И были бы, возможно, счастливее, – парировал он с той самой, сухой, как пыль, усмешкой. – Невежество – дорогое, но эффективное болеутоляющее.

Это была игра. Игра умов. Они обнаружили, что мыслят сходно: язвительно, скептически, отторгая пафос и поверхностные суждения. Его сарказм, обычно направленный вовне, теперь иногда обращался к ней – не раня, а проверяя. И она училась отвечать тем же – не грубо, но точно.

Однажды, обсуждая какую-то научную новинку об электричестве, она заметила:

– Учёные, кажется, решили разобрать мир на части, чтобы посмотреть, как он тикает, но собрать обратно, боюсь, не смогут.

Он посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на одобрение.

– Удивительно точная формулировка, герцогиня. Вы уловили суть научного высокомерия. Разобрать – пожалуйста. Понять – вряд ли. А уж управлять разобранным…

Он не закончил, но она поняла. Он говорил не только о науке.

Лёд между ними больше не был монолитом. Он покрылся сетью тончайших трещин. Сквозь них просачивался свет – не тёплый и ласковый, а холодный, резкий, как зимнее солнце, но это всё же был свет. Они не касались личного. Ни прошлого, ни чувств, ни даже имён «Грейсон» или «Изабелла». Это была нейтральная территория, демилитаризованная зона, где они могли встречаться как равные собеседники.

Но даже эта ограниченная близость меняла всё. Она видела, как он слушает её, действительно слушает, а не просто ждёт конца фразы. Видела, как его пальцы слегка постукивают по ручке кресла, когда он обдумывает её аргумент. Видела, как в редкие моменты его лицо, освещённое огнём, теряет своё ледяное напряжение, становясь просто усталым и задумчивым.

Это не была дружба. Не была любовью. Это было признание. Признание интеллекта, силы характера, присутствия другого человека в своём мире. После месяцев игнорирования, страха и молчания даже это казалось чудом. Себастьян, со своими ядовитыми намёками, теперь казался назойливой, но неопасной мухой – фоновым шумом, который не мог нарушить тихую, сосредоточенную гармонию их вечерних бесед. Лёд трескался. И с каждым таким разговором трещины становились глубже, открывая сложный, повреждённый, но невероятно живой мир по ту сторону стены.

Так прошло несколько дней. Этот вечер был одним из тех редких, когда разговор лился сам собой, без натянутых пауз и оглядок на запретные темы. Они обсуждали недавно прочитанную Эвелиной книгу об истории римских дорог в Британии – безопасная, учёная тема, но в их устах она оживала. Он рассказывал о том, как следы этих дорог до сих пор видны на некоторых его землях, как они определяли границы владений столетия спустя после падения империи. Она парировала наблюдением о том, как цивилизация, даже исчезнув, продолжает диктовать правила тем, кто пришёл после, подобно призраку.

В камине потрескивали поленья, отбрасывая тёплые блики на его лицо, которое в эти моменты теряло свою обычную резкость. Он даже позволил себе небольшую, сухую шутку по поводу одного римского полководца, чьё тщеславие, по его словам, было заметно даже по изгибу вымощенной им дороги. Эвелина ответила улыбкой – не широкой, но настоящей, – и на мгновение в гостиной воцарилась почти что… лёгкость.

Именно в этот момент, словно демон, чуящий ослабление защитных чар, в дверях материализовался Себастьян.

Он стоял, прислонившись к косяку, уже слегка подвыпивший, в безупречно небрежном бархатном шлафроке. На его лице играла широкая, наигранно-восторженная улыбка, но глаза, голубые и острые, сканировали сцену перед ним с жадным, аналитическим интересом.

– Боже мой! – воскликнул он, нарушая тишину, которая повисла в тот же миг, как только он появился. – Да у вас тут, кажется, открылся целый философский клуб! Или, может, общество взаимного восхищения мудростью? В самом сердце нашего сурового Олдриджа! Я потрясён, братец, истинно потрясён. Не знал, что ты способен на такие… интеллектуальные изыски.

Он вошёл в комнату небрежной, развалистой походкой и, не дожидаясь приглашения, опустился в свободное кресло между ними, нарушая интимный круг, образовавшийся у камина. От него пахло дорогим коньяком и духами с горьковатым шлейфом.

Доминик не шелохнулся, но всё его тело, секунду назад расслабленное, мгновенно обрело привычную, стальную собранность. Его лицо стало непроницаемым, взгляд, только что оживлённый беседой, потух и ушёл вглубь, как свет в захлопнувшемся фонаре. Он медленно откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, – поза отстранённого наблюдателя, в которую он облачался, как в доспехи.

Эвелина, почувствовав резкую смену атмосферы, инстинктивно отодвинулась вглубь своего кресла. Её пальцы, лежавшие на обложке книги, сжались. Тёплая нить понимания, только что протянувшаяся между ней и Домиником, оборвалась, оставив ощущение ледяного сквозняка.

– По твоему нам не помешала бы компания, Себастьян? – спросил Доминик, и его голос был ровным, но в нём звучала та самая, ледяная вежливость, что предшествует буре.

– Помешала? Да никогда! – с пафосом воскликнул Себастьян, протягивая руки к огню, будто бы греясь. – Я обожаю интеллектуальные беседы. Особенно когда они ведутся в такой… душевной обстановке. Право, я завидую. В Лондоне все говорят только о скачках, картах и чужих пороках. А тут – римские дороги! Это так возвышенно. – Он повернулся к Эвелине, и его взгляд стал сладким, ядовитым. – Вы, должно быть, обладаете поистине магическим даром, дорогая невестка, если вам удаётся вытащить моего брата из склепа его отчётов и заставить рассуждать о чём-то, кроме урожайности с акра. Как вам это удаётся? Секретные зелья из ваших трав? Или просто женское обаяние, против которого не устоял даже наш ледяной гигант?

Каждое слово было уколом, приправленным сахаром. Он намекал на её тайную деятельность в деревне, которую, несомненно, разнюхал, и одновременно издевался над Домиником, выставляя его бесчувственным монстром, которого можно растрогать лишь колдовством.

Эвелина почувствовала, как по щекам разливается краска. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но Доминик был быстрее.