Текст книги "Контракт для герцогини (СИ)"
Автор книги: Ада Нэрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)
Глава 8
Зима в Олдридже окончательно вступила в свои права, запечатав замок и деревню в молчаливую, ледяную изоляцию. Именно в эти дни, когда внешний мир почти исчез, герцог, за завтраком, положил перед Эвелиной толстый фолиант в потёртом кожаном переплёте.
– Управляющий имением, мистер Грейсон, предоставляет ежеквартальные отчёты, – произнёс он, его голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера. – С учётом вашего… интереса к хозяйственным вопросам, полагаю, вам будет полезно с ними ознакомиться. Составьте для себя краткую выжимку. Мне интересно ваше мнение.
Это не было просьбой. Это была очередная проверка, более сложная, чем счёты лондонского дома. Он вводил её в святая святых – в финансовый пульс своих владений. Эвелина почувствовала одновременно волнение и тяжесть ответственности. Она кивнула, принимая тяжёлую книгу.
Кабинет в её покоях, с видом на белое, безжизненное поле, стал её штабом. Она разложила перед собой не только главную книгу, но и пачки приходно-расходных ордеров, ведомости на жалованье, квитанции от поставщиков. Работа поглотила её с головой.
И первое, что её поразило, – это безупречность. Цифры были выведены каллиграфическим, неспешным почерком, каждая страница сбалансирована до последнего пенни. Доходы от овечьей шерсти, продажи леса, арендной платы – стабильны и даже показывали здоровый рост. Расходы – минимальны, выверены до скупости: жалованье служащим, закупка кормов, ремонт инструмента, налоги. Ни одной лишней траты, ни одного намёка на расточительность или ошибку. Это была картина фантастической, почти машинной эффективности. Мистер Грейсон, судя по бумагам, был гением управления.
Но Эвелина научилась в Лондоне смотреть не только на итоговые суммы, а на тенденции. Она попросила Лоуренса принести книги за предыдущие пять лет. И погрузилась в сравнение.
Часы пролетали незаметно. Она выписывала цифры в отдельную тетрадь, строя графики мысленно. И вот, на третий день, её взгляд, острый и подозрительный, уловил аномалию. Это было в разделе «Хозяйственные закупки для персонала и жителей деревни».
Примерно четыре года назад, в отчете за второй квартал, произошёл резкий, почти вертикальный обвал расходов по одной статье. Раньше здесь регулярно фигурировали суммы на закупку хины, опиума для лекарств, бренди «для медицинских нужд», тёплых одеял, детской муки. И вдруг – почти ноль. Скупые записи: «соль, мыло хозяйственное». Будто все в деревне разом перестали болеть и мёрзнуть.
Эвелина отыскала приказ о назначении. Да, всё совпадало. Мистер Эдгар Грейсон был нанят на должность управляющего Олдриджем как раз весной того года. Его первым квартальным отчётом и был тот, где началось это «оздоровление».
Тревога, холодная и отчётливая, скользнула по её спине. Такая идеальная экономия не могла быть естественной. Она означала одно: либо нужды деревни игнорировались, либо… их перестали учитывать.
Когда герцог в следующий раз спросил о её прогрессе, она была готова. Она показала ему свои аккуратные таблицы, продемонстрировала понимание общей картины, похвалила эффективность ведения дел. Он слушал, кивая, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось одобрение – редкое и тем более ценное.
– Вы схватываете быстро, – заключил он. – Вижу, цифры для вас – не тайна.
Эвелина собралась с духом. Это был момент истины.
– Всё действительно впечатляет. Однако, изучая динамику, я заметила один curious… любопытный момент, – она осторожно выбрала слово, открыв свою тетрадь на нужной странице. – В расходах на нужды деревни, примерно с момента прихода мистера Грейсона, произошло резкое сокращение. Практически исчезли статьи на лекарства, детское питание. Не могу не спросить… всё ли благополучно в деревне? Возможно, это следствие какой-то вашей реформы?
Она смотрела на него, надеясь увидеть понимание, готовность объяснить. Но его лицо застыло. Тот самый, знакомый ледяной щит опустился мгновенно. Он взглянул на цифры, которые она показала, и отвёл глаза, как будто они были чем-то неприличным.
– Их нужды учтены, – произнёс он отстранённо, его голос потерял всякую теплоту. – Мистер Грейсон оптимизировал расходы. Деревня не входит в сферу ваших непосредственных обязанностей, герцогиня. Вам следует сосредоточиться на общих показателях имения.
Это был не ответ. Это был запрет. Чёткий, недвусмысленный. Он видел ту же аномалию, что и она, и не желал её обсуждать. Более того, он указывал ей на её место: изучай красивые, обезличенные цифры, не копайся в грязной реальности, которую они скрывают.
– Я поняла, – тихо сказала Эвелина, закрывая тетрадь. Внутри всё кипело от возмущения и нового, острого беспокойства. Его реакция была красноречивее любых записей в книгах. Безупречные книги лгали. А хозяин, похоже, предпочитал этому вранью верить. Или делал вид, что верит.
Он дал ей доступ к информации, но тут же очертил границу, за которую нельзя было переступать. Деревня была табу. Но теперь, зная то, что она знала, Эвелина не могла просто закрыть книгу и забыть. Беспокойство укоренилось в ней, превратившись в тихую, но настойчивую решимость. Если он не даст ей ответов, она найдёт их сама.
Неделю спустя после того разговора Эвелина, всё ещё не находя покоя, решилась на действие. Предлог нашёлся сам собой – «желание осмотреть зимние владения и подышать воздухом». Герцог, погружённый в какие-то свои бумаги, лишь кивнул, не глядя, словно её прогулки его действительно не касались.
Но она позаботилась о провожатом. Через Лоуренса она выяснила, что один из старых кучеров в замке, Сэмюэль, лет двадцать назад служил её отцу, графу Уинфилду, во время его редких визитов на север. Старик, седой как лунь, с руками, искорёженными работой, но с ясными, честными глазами.
– Сэм, – обратилась она к нему, когда он помогал ей в простые, тёплые сани, – я хочу увидеть не только парк. Я хочу увидеть деревню. Настоящую.
Старик взглянул на нежи поверх очков, в его взгляде мелькнуло понимание и тень тревоги.
– Деревня нынче не парадная, ваша светлость. Суровая.
– Тем более, – твёрдо сказала Эвелина. – Поедем.
Дорога вилась от замка вниз, в долину, быстро теряясь среди голых, скрюченных от ветра деревьев. Идиллии не было с первой же минуты. Вместо аккуратных коттеджей с дымящимися трубами перед ней предстало скопление низких, приземистых строений из тёмного камня и прогнившего дерева. Крыши многих были покрыты не черепицей, а дерном и хворостом, кое-где зияли прорехи, залатанные рваным холстом. Дворы были пусты, если не считать тощих, взъерошенных кур, отчаянно копавшихся в мёрзлой земле.
Воздух, морозный и чистый у замка, здесь стоял тяжёлый, с примесью дыма сырых дров, нечистот и чего-то кислого – бедности и болезней.
Сэм остановил сани на краю деревни, у колодца с обледеневшим срубом. Эвелина вышла. Её тёплое, дорогое платье и роскошная муфта казались здесь кощунством. Из-за приоткрытых дверей на неё смотрели глаза – не любопытные, а испуганные, потухшие. Дети, завернутые в лохмотья, прятались за порогами. Их лица были бледными, с синевой под глазами, а сами глаза – слишком большими для таких худых щёк.
И звуки. Не смех, не говор. А кашель. Сухой, раздирающий детский кашель из одного дома. Глухой, хриплый – из другого. Это был хор безысходности, звучавший на фоне воющего в телеграфных проводах ветра.
Эвелину охватило чувство, похожее на удар в грудь. Она читала о бедности, но видеть её воочию, знать, что это происходит на землях её мужа, пока он изучает безупречные отчёты, было невыносимо.
В этот момент из одного из менее покосившихся домов вышла женщина. Не старая, но будто вся выцветшая, в платье, много раз заштопанном, с умным, усталым лицом и руками, красными от работы и холода. Это была миссис Нотт, деревенская акушерка и, по совместительству, единственный человек, хоть как-то разбиравшийся в травах и болезнях.
Увидев Эвелину, она не испугалась и не засуетилась. Она оценивающе оглядела её с ног до головы, и в её глазах не было ни капли подобострастия, лишь глубокая, выстраданная усталость.
– Ищете живописных видов, миледи? – её голос был хрипловатым, но твёрдым. – Зря потревожились. Здешним не до красоты.
Эвелина, подавив ком в горле, сделала шаг вперёд.
– Я… я герцогиня Блэквуд. Я хотела бы…
– Знаю, кто вы, – перебила её миссис Нотт без церемоний. – Новость-то дошла. Только от титула сытым не станешь и от кашля не излечишься.
Она махнула рукой в сторону замка, мрачно высящегося на утёсе.
– Раньше, при старом управителе, хоть какая помощь была. Лекарства привозили, доктор из города раз в месяц наведывался, для сирот и стариков муку выделяли. А как нового, этого Грейсона, наняли… – она сплюнула, не скрывая презрения. – Всё как по струнке: налоги в срок, работы – сколько влезет, а про помощь – забыли. Старого нашего доктора, что по соседству жил и за гроши лечил, выжили. Сказали, незаконную практику ведёт. А с тех пор мы и выживаем как можем. Кто травами, кто молитвой, а кто… – её голос дрогнул, и она кивнула в сторону дома, откуда доносился самый сильный кашель, – …и совсем не выживает.
Эвелина стояла, не в силах вымолвить слово. Каждая фраза этой женщины была обвинением. Не громким, не яростным, но от того более страшным в своей простоте и правдивости. Это была та самая «оптимизация расходов», которую хвалили в отчётах. Выжженная земля, на которой едва теплилась жизнь.
– Но… герцог… – начала она, не зная, что сказать.
Миссис Нотт посмотрела на неё с горькой усмешкой.
– Его светлость далеко. В башне своей сидит. Ему цифры показывают, он цифры и видит. А наши слёзы в цифрах не напишешь.
Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась.
– Если приехали не на панораму любоваться, миледи, а делом… вон в том доме, у Мэри Тодд, двое малых. Старший, Джонни, в жару бредит, кашляет так, что, кажется, лёгкие выплюнет. Хина кончилась, а новой где взять – не знаю. Может, у вас в замке ненужная ветошь найдётся, чтобы им окна заткнуть? А то смерть, а не сквозняк.
С этими словами она скрылась в своём доме, хлопнув дверью.
Эвелина осталась стоять посреди застывшей деревни, под пронизывающим ветром. Она смотрела на мрачный замок на скале, на эти убогие хижины, на испуганные детские лица. Идеальные книги мистера Грейсона рассыпались в прах перед этой суровой, невыносимой правдой. И слова герцога «их нужды учтены» звучали теперь самой чёрной, самой циничной насмешкой.
Она медленно вернулась к саням. Старик Сэмюэль молча смотрел перед собой, его плечи были ссутулены.
– Вам в замок, ваша светлость? – тихо спросил он.
– Нет, Сэм, – голос Эвелины прозвучал тихо, но в нём уже не было растерянности. В нём была сталь. – Не в замок. В город. Нам нужна хина. И одеяла. И мука. И много чего ещё. И… – она обернулась, бросая последний взгляд на деревню, – это должно остаться между нами. Понятно?
Старый кучер медленно кивнул. В его глазах, впервые за всю поездку, блеснул огонёк – не страха, а уважения.
– Как скажете, миледи. Будет тайна.
Первая разведка была завершена. Война – объявлена. Только война эта была не со злом, а с равнодушием, воплощённым в безупречных колонках цифр. И Эвелина только что выбрала свою сторону.
Возвращение в замок было похоже на возвращение в параллельную, бесчувственную вселенную. Каменные стены, хранящие холод веков, безупречный порядок в коридорах, едва уловимый запах воска и старого дерева – всё это резко контрастировало с той живой, дышащей болью реальностью, что осталась внизу, в долине. Эвелина чувствовала себя предательницей, молча входя в свой покой и снимая плащ, от которого, казалось, всё ещё тянуло ветром нищеты и отчаяния.
Она не могла пойти к герцогу. Его слова – «их нужды учтены», «не ваша сфера» – висели в её памяти ледяным барьером. Прийти к нему с обвинениями значило не просто нарушить запрет. Это значило бросить вызов его управлению, усомниться в системе, которую он, судя по всему, одобрял или, по крайней мере, допускал. Это могло разрушить хрупкое, едва наметившееся перемирие между ними, тот самый проблеск интереса в его глазах после ужина. Нет, прямой путь был закрыт.
Но и оставаться в стороне, зная то, что она теперь знала, она тоже не могла. Это было выше её сил. Гордость, честь, простая человеческая жалость – всё в ней восставало против такого равнодушия.
И тогда её мысли обратились к единственному человеку в этой каменной крепости, чью молчаливую поддержку она уже успела почувствовать. К мистеру Лоуренсу.
Она вызвала его под предлогом уточнения деталей в том же хозяйственном отчёте. Когда он вошёл, бесшумный и собранный, она не стала ходить вокруг да около.
– Мистер Лоуренс, мне нужна ваша помощь. И ваша… деликатность, – начала она, глядя прямо на него, опустив всякие церемонии.
– Я к вашим услугам, ваша светлость, – ответил он, и в его спокойных глазах не было ни тени удивствия, будто он ждал этого.
– Я была в деревне, – тихо сказала Эвелина. Больше не нужно было скрывать это от него. – То, что я там увидела… не имеет ничего общего с отчетами мистера Грейсона. Там дети болеют и голодают. Им нужны лекарства. Самые простые: хина, мазь от обморожений, бинты. Им нужно тёплое бельё и мука.
Лоуренс слушал, не перебивая, лишь слегка сжал губы. Наконец он кивнул.
– Мистер Грейсон считает социальные расходы излишней sentimental прихотью, вредящей рентабельности. Его светлость… предоставил ему значительную свободу действий в этих вопросах.
В его осторожных словах «предоставил свободу действий» Эвелина услышала всё, что хотела: герцог знал или предпочёл не вникать.
– Я не могу это изменить, – сказала она. – Но я не могу и ничего не делать. У меня есть личные средства, которые его светлость выделил на мои нужды. Я хочу использовать их. Тайно. Чтобы купить самое необходимое и доставить в деревню. Но для этого мне нужен человек, которому можно доверять, и канал, через который можно перевести деньги и получить товары, не привлекая внимания Грейсона или… кого бы то ни было ещё.
Она смотрела на него, в её взгляде была мольба и твёрдая решимость. Лоуренс снял очки, медленно протёр их платком.
– Старый кучер, Сэмюэль, – сказал он наконец. – Он человек надёжный. Молчаливый. И у него есть племянник в Эпплби, который служит помощником аптекаря. Что касается денег… – он снова надел очки, и его взгляд стал практичным, – я могу помочь перевести нужные суммы через один лондонский счёт, связанный с вашими фондами. Движение средств можно замаскировать под закупку книг или материалов для ваших занятий. Это вызовет меньше вопросов.
Он не спрашивал, зачем ей это. Он не читал мораль. Он просто предлагал решения. Это было больше, чем она смела надеяться.
– Благодарю вас, мистер Лоуренс, – голос её дрогнул от облегчения.
– Не стоит благодарности, ваша светлость, – он слегка склонил голову. – Однако, позвольте предостеречь. Действуйте предельно осторожно. Глаза и уши у мистера Грейсона повсюду. И его светлость, даже если он… не вмешивается, обладает привычкой всё замечать.
– Я понимаю, – кивнула Эвелина. Это была игра в тени. И она только что получила самого ценного союзника в этой игре.
В следующие дни была запущена тихая, отлаженная машина. Через Лоуренса небольшие суммы исчезали из её бюджета и материализовались в виде чётких списков для Сэмюэля. Старый кучер, получив инструкции и деньги, на своих неказистых, но выносливых санях совершал тайные вылазки в ближайший городок. Он не покупал всё в одной лавке, дробил покупки, был молчалив и нелюдим.
А потом, под покровом сумерек или в предрассветный час, когда замок ещё спал, те же сани, но уже гружёные тюками и ящиками, спускались в деревню. Там их уже ждала миссис Нотт. Она не расточала благодарностей. Её суровое лицо лишь слегка смягчалось, когда она принимала груз. Она становилась проводником, распределителем и хранителем тайны. Она знала, кому в первую очередь нужна хина, кому – тёплое одеяло, в какую семью отнести мешок муки, чтобы его хватило дольше.
Эвелина сама несколько раз, закутавшись в тёмный, простой плащ, спускалась в деревню, чтобы лично передать лекарства для маленького Джонни Тодда или поговорить с миссис Нотт о других нуждах. Эти визиты были краткими, полными скрытого напряжения, но в них была странная, горькая правда, которой не было в роскошных, пустых залах Олдриджа.
Она действовала в тени, нарушая негласный запрет мужа. Она тратила его же деньги на то, что он, казалось, считал ненужным. И каждый раз, возвращаясь в замок, она ловила себя на мысли, что чувствует не страх разоблачения, а нечто иное – цель. Первую по-настоящему свою, не навязанную контрактом или светскими условностями цель. Она вела свою, тихую войну. И в этой войне у неё уже был штаб в лице Лоуренса, верный курьер в лице Сэмюэля и суровая, но преданная союзница в деревне. Тайное начало было положено. И это было началом чего-то большего, чем благотворительность. Это было началом её собственного, независимого пути в этом ледяном королевстве.
Тайная помощь лекарствами и провизией приносила облегчение, но не успокаивала душу Эвелины. Каждый её визит в деревню открывал новые бездны отчаяния. Дети, самые беззащитные, не только голодали и болели. Они были лишены будущего. Глаза их были пусты не только от голода, но и от невежества. Никто из них не знал букв, не мог сложить простые числа. Они были обречены повторить путь своих родителей – беспросветный труд и раннюю смерть в невежестве.
Идея пришла сама собой, когда она увидела старый, каменный сарай на самом краю деревни, у самой границы с лесом. Он был крепким, под хорошей крышей, но стоял заброшенным. Миссис Нотт пояснила: «Это ещё старый герцог, отец нынешнего, строил для инвентаря. Да с новым управляющим инвентаря того поубавилось, а сарай – остался. Теперь только ветер в нём гуляет».
Земля под сараем, разумеется, всё ещё была герцогской. Но сам сарай был ничьим. Пустым пространством, которое можно было наполнить смыслом.
– Мы можем его использовать, – тихо сказала Эвелина, и в её голосе зазвучала та самая стальная нота решимости.
Миссис Нотт посмотрела на неё с недоумением.
– Для чего, миледи? Сена-то не накосишься…
– Не для сена. Для детей.
На следующий визит Эвелина привезла не только лекарства. В санях лежали охапки старой, но прочной бумаги (ненужные обороты из замковой канцелярии, «утилизированные» Лоуренсом), несколько грифельных досок, уголь для письма, горсть перьев и пузырёк чернил, купленный Сэмюэлем. Стараниями нескольких мужчин, которых миссис Нотт сумела уговорить (пообещав лишнюю порцию муки для их семей), сарай был быстро выметен. Притащили несколько старых чурбаков и ящиков вместо парт. На одной из стен Сэмюэль сколотил подобие доски из выбеленной досок.
Так родилась школа. Без названия, без разрешения, против всяких правил.
Эвелина стала приезжать три раза в неделю. Под предлогом долгих прогулок для здоровья она покидала замок, и Сэмюэль отвозил её к опушке леса, откуда она шла к сараю пешком. Внутри её уже ждали. Сначала робко, всего пятеро-шестеро самых любопытных или тех, кого силой привела миссис Нотт. Потом больше. Дети, завёрнутые в лохмотья, с обветренными лицами и руками, грубыми от работы, садились на чурбаки и смотрели на неё широко раскрытыми глазами.
Она начинала с самого простого. Буквы. Цифры. Она писала их на доске углём, и дети, старательно выводя их на своих грифельных досках или прямо на пыльном полу, впервые в жизни чувствовали вкус знания. Она учила их не только читать, но и считать – сколько нужно монет за мешок муки, сколько дней в неделе. Она рассказывала им о мире за пределами долины, о морях и городах, и в их глазах загорались искорки, которых раньше не было.
Это был труд. Изнурительный, бесконечно далёкий от изящных светских бесед. Но это был труд, который наполнял её душу смыслом, которого она так не хватало в её собственной, золотой клетке.
Однако тишина в деревне была зыбкой. Слухи, конечно, поползли. Шёпот из дома в дом, испуганный взгляд из-за занавески, когда она проходила по единственной улице. Люди принимали её помощь с благодарностью, смешанной со страхом. Страхом перед Грейсоном. Управляющий редко появлялся в деревне лично, но его присутствие ощущалось во всём – в своевременно взимаемой арендной плате, в суровых требованиях к отработке, в памяти о тех, кого «попросили» с земли за неуплату. И страх перед самим герцогом, темным, непостижимым властителем на горе, был ещё глубже, почти мистическим.
Люди молчали. Но их молчание было красноречивым. Они принимали уроки, но просили не говорить об этом. Они брали лекарства, но прятали их. Деревня стала жить двойной жизнью: внешней – покорной и нищей, и внутренней – где теплилась надежда, принесённая странной герцогиней.
И Эвелина начала чувствовать это на своей шкуре. Ощущение, что за ней следят, стало постоянным спутником. Не открыто, не грубо. Это был взгляд в спину, когда она шла от саней к сараю. Это была внезапно замолкшая беседа двух женщин у колодца при её приближении. Однажды, возвращаясь в сумерках, она заметила вдали, на опушке леса, неподвижную фигуру всадника. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но достаточно близко, чтобы понять – наблюдение ведётся. Конный не принадлежал деревне. У деревни не было лошадей.
Она поделилась своими опасениями с миссис Нотт.
– Грейсоновы глаза, – коротко бросила та, помешивая варево в котле. – Или его люди. Он знает, миледи. Может, не всё, но знает, что вы здесь бываете. Пока вы только раздаёте гостинцы и играете в учительницу, он, может, и закрывает глаза. Но если решитесь на большее… – она многозначительно хлопнула ложкой о край котла.
Школа в сарае стала не только очагом знания, но и маяком, привлекающим внимание. Эвелина понимала, что ходит по тонкому льду. Каждый её урок, каждая привезённая книга были вызовом установленному порядку вещей. И тот, кто установил этот порядок – будь то мистер Грейсон или сам герцог, наблюдавший со своей ледяной высоты, – рано или поздно должен был на этот вызов ответить. Пока что ответом было тягостное, настороженное молчание. Но тишина перед бурей всегда бывает особенно громкой.
Время в Олдридже текло медленно, как густая смола, но ритм жизни Эвелины теперь был поделён между двумя мирами. Миром замка – с его ледяной вежливостью, безупречными интерьерами и давящим одиночеством, и миром деревни – с его сырым холодом, тяжёлыми запахами, но и с живым, настоящим теплом детских глаз, в которых загорался огонёк понимания при виде новой буквы.
Она никогда не обманывалась мыслью, что её деятельность остаётся тайной. В замке, этом гигантском, молчаливом организме, всё было на виду. Отлучки герцогини, её неизменный спутник – старый Сэмюэль, тюки, исчезавшие из кладовых и появлявшиеся в её покоях, – всё это не могло пройти незамеченным для слуг, а слуги, как хорошо знал Лоуренс, были глазами и ушами хозяина. И самого мистера Грейсона.
Эвелина ждала. Ждала вызова, вопроса, запрета. Но ничего не происходило. Герцог был погружён в свои дела: переписка с юристами, отчёты из Лондона, долгие совещания с Грейсоном (после которых лицо управляющего становилось особенно самодовольным). Он был так же холоден, отстранён и немногословен, как всегда. Казалось, её маленькая подпольная война его совершенно не интересует.
Пока однажды за ужином не произошло то, что перевернуло все её представления об этой игре.
Ужины в Малом зале были такими же тихими и формальными. Они сидели за длинным столом, разделённые расстоянием и бездной невысказанного. Лакеи сновали бесшумно, разнося блюда. Эвелина думала о том, что завтра нужно будет привезти новую партию бумаги – дети уже освоили буквы и просятся к словам.
И тогда он заговорил. Не о делах, не о погоде. Он медленно поднял свой бокал с красным вином, покрутил его, наблюдая за игрой света в тёмной жидкости, и не глядя на неё, произнёс ровным, бесстрастным тоном, словно комментировал качество кларета:
– Слуги говорят, вы, кажется, всерьёз полюбили наши северные болота и леса, герцогиня. Совершаете долгие прогулки почти каждый день.
В воздухе повисла тишина. Ложка в руке Эвелины замерла на полпути к губам. Сердце заколотилось где-то в горле. Вот оно, – подумала она. Началось.
Он наконец поднял на неё взгляд. Его серые глаза были непроницаемы, как всегда. В них не было ни гнева, ни осуждения, ни даже простого любопытства. Была лишь та самая, леденящая ясность.
– Это, конечно, похвально, – продолжал он, отхлебнув вина. – Свежий воздух полезен. Однако будьте осторожны. Места там… сырые. Особенно у старого сарая на опушке. Можно легко простудиться. Или навлечь на себя внимание… местной фауны.
Он поставил бокал и взялся за нож, чтобы разрезать мясо, будто только что обсудил маршрут верховой прогулки.
Эвелина сидела, не в силах пошевелиться. Каждое его слово было отточенным, двусмысленным клинком.
«Полюбили болота» – намёк на её частые выезды.
«Сарай на опушке» – прямое указание на место, которое она считала своей тайной.
«Сыро, можно простудиться» – предупреждение о последствиях? Или метафора опасности?
«Местная фауна» – это могли быть и дикие звери, и… мистер Грейсон с его людьми.
Но самое главное было не в словах, а в том, чего он не сказал. Он не спросил: «Что ты там делаешь?» Он не приказал: «Прекрати немедленно». Он не выразил недовольства. Он просто констатировал факт своего знания. И… предостерег. Мягко. Почти отечески.
Это был не запрет. Это было молчаливое, условное позволение. «Я знаю. Делай, если хочешь. Но будь осторожна, и помни – это на твой страх и риск. И не переходи черту, о которой я тебе не скажу, но которая существует».
Внезапно вся её тайная деятельность предстала в новом свете. Она не обманывала его. Он наблюдал. Со своей башни, через отчёты слуг, через, возможно, даже сообщения самого Грейсона. Он позволял этому маленькому бунту существовать. Как учёный позволяет эксперименту идти в контролируемых условиях. Чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Чтобы оценить её упорство, её ум, её… моральный компас.
Её благотворительность была не секретом. Она была молчаливо одобренным экспериментом.
Лёд страха в её груди растаял, сменившись странной, холодной ясностью. Границы дозволенного, которые она боялась пересечь, оказались не стеной, а подвижной, невидимой линией, которую он сам передвигал, наблюдая за её движениями. Он расширил для неё пространство, но сделал правила игры бесконечно более сложными. Теперь каждый её шаг был не просто помощью, а ходом в этой тихой, изощрённой партии между ними. Ходом, который он видел, оценивал и на который, возможно, готовил свой ответ.
Она медленно опустила ложку.
– Благодарю вас за заботу, – произнесла она, и её голос, к её собственному удивлению, звучал так же ровно и спокойно, как его. – Я буду осторожна. Сырость, конечно, коварна. Но иногда… чтобы найти что-то ценное, стоит рискнуть промочить ноги.
Он поднял на неё взгляд. На долю секунды в его глазах, в самой их глубине, промелькнуло что-то – не улыбка, не одобрение. Скорее, интерес. Живой, острый, как бы говоривший: «Хороший ответ. Продолжаем».
– Разумно, – кивнул он и вернулся к ужину.
Игра в слепоту была признана обеими сторонами. Теперь они обе делали вид, что не замечают того, что видели cовершенно ясно. Он позволял ей маленькую войну. Она принимала его молчаливое наблюдение. Но в этой новой, призрачной реальности было одно важное изменение: он больше не был безразличным тюремщиком. Он стал наблюдателем. А может, и скрытым соучастником. И это меняло всё. Теперь её миссия в деревне была не только её личным делом. Это была проверка на прочность, которую он ей устроил. И она была намерена пройти её с честью.
