Текст книги "Плотоядный: Вожделение плоти (ЛП)"
Автор книги: А. К. Хертс
Жанр:
Ужасы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Линда как раз ведет Нину в туалет. Моя маленькая уборщица больше никогда не возьмет в руки тряпку или что-либо еще. Она выглядит слабой, вероятно, испытывает боль, но я не рискую давать ей больше лекарств. С какой стати? Я на мгновение задумываюсь, не ампутировать ли ей позже предплечья. Их я мог бы приготовить на обед. Меня это определенно прельщает. А на следующий день – оставшуюся часть рук? Так можно продолжать целую неделю, поедая ее по кусочкам. Выдержит ли ее тело такое или она в конце концов умрет? Пока я размышляю об этом, Линда промокает ее промежность. Я вспоминаю как укусил Нину за половые губки и ее пронзительный крик. Приятная волна разливается у меня в низу живота. Интересно, как же Линда выглядит в интимном месте? Такая же пухленькая, как и все ее тело? Я не знаю ее точный возраст, предполагаю, что лет шестнадцать, но почти уверен, что ее девственная плева еще цела. Тогда бы я стал ее первым мужчиной. Тоже приятная мысль. Линда продолжает неуклонно подниматься в моем списке фаворитов.
Я позволяю себе бросить быстрый взгляд и на Тома, телохранителя, о котором мне так часто приходилось думать вчера. Он смотрит в сторону обеих женщин, я так и знал. Неужели он успел немного влюбиться в Нину? Мне бы хотелось разглядеть его член поближе. Конечно, я уже увеличивал изображение, когда он был в туалете или под душем, но парень этот стыдлив и всегда следит за тем, чтобы не показывать мне свое достоинство. Задница у него, впрочем, тоже ничего, и ее вполне достаточно, чтобы будоражить мое воображение.
Внезапно мое сознание пронзает возбуждающая картина: Линда, распластанная на спине, и Том, который ее трахает. У него чудовищного размера член, и она надрываясь вопит – он слишком велик для ее девственной дырочки. Я глупо усмехаюсь про себя. Иногда меня посещают странные фантазии. Том никогда добровольно не переспит ни с Линдой, ни с кем бы то ни было. И все же мысль не отпускает. Он мог бы сделать ей ребенка. Я уже давно подумывал о племенной паре, но это кажется мне слишком хлопотным делом. Если уж меня одолеет такая тяга к младенцу, что мне невмоготу будет ее вынести, то попросту украду его. Это куда быстрее. Как часто матери оставляют коляски без присмотра? Всего на мгновение – а потом поднимается рев, потому что приплод исчез. Такой, молочный, малыш – в нем определенно было бы что-то особенное, наверняка мясо нежнейшее, будет просто таять во рту. Один лишь раз я имел это удовольствие – добыча уже была "наполнена", когда я ее поймал. Так что это вышло скорее ненамеренно, плод и послед – побочный продукт, который я, тем не менее, использовал, ведь ничто не должно пропадать даром.
Взгляд на часы заставляет меня неприятно поежиться. Йонас уже давно должен быть здесь, но никакой машины все не видно. Тем не менее, я выключаю монитор и спускаюсь вниз, в холл. Вполне возможно, он приехал не на машине или взял такси. Мысль о том, что он, быть может, уже стоит у двери, окрыляет меня и заставляет сердце биться чаще. Я открываю дверь и с нетерпением смотрю вдаль. Пока никого, но я слышу звук мотора. Наконец-то! Скоро он будет у меня, и поддастся моим чарам, точно так же, как и все остальные. Они – словно овцы, безропотно следующие на убой. Я жажду прикоснуться к нему. Еще в клубе я с трудом мог удержаться, чтобы не провести по нему рукой. Я до сих пор помню его напряженные мышцы под моими ладонями. Я хорошенько разомну их, когда он будет принадлежать мне. После вчерашней забавы с Ниной мне теперь хочется мужчины. Йонас – именно тот, кто нужен. Я хочу его и никого другого.
Йонас
Я выхожу из машины и неспешно направляюсь к особняку. Здание старинное и внушает мне невольную робость. Так и кажется, что оно стало бы идеальной декорацией для съемок фильма ужасов. Господин фон Хольстен уже ждет меня. Он стоит на лестнице, ведущей к внушительной входной двери. Мы ведь договорились о саде, так что мне не нужно внутрь, но мне все равно любопытно, как там все выглядит.
Он окидывает меня оценивающим взглядом, пока я подхожу, затем смотрит через мое плечо на машину моей матери. Мне и вправду немного неловко, что я привез ее с собой, но мое старое корыто не завелось, а новенький "Мерседес" мать давать мне не захотела. Так что пришлось проглотить горькую пилюлю: выслушивать ее советы по дороге и делать вид, что я благодарен за ее сопровождение. В какой-то степени так оно и есть, но появляться на собеседовании с мамой – все же конфуз. Поскольку мы опаздывали, она настояла, чтобы подвезла меня прямо к дому, а не остановилась на дороге.
– Здравствуй! Я так рад, что ты смог приехать, – сердечно приветствует меня хозяин дома. – А кого это ты привез с собой?
Я сглатываю и пытаюсь изобразить дружелюбное выражение лица.
– Меня подвезла мама, потому что моя машина сломалась. Простите, что я опоздал.
Он, кажется, не держит на меня зла, дружелюбно машет моей матери и кладет мне руку на плечи, чтобы провести меня за дом. Такая близость вызывает у меня дискомфорт. Очевидно, понятие личного пространства для него – пустой звук. Еще в клубе он вторгался в мою зону комфорта, чем сильно меня смутил. Я не знаю, что делать, и пока просто иду с ним. За домом мы укрыты от взглядов моей матери. Она обещала ждать в машине, так что я надеюсь, она не будет настолько любопытной, чтобы пойти за нами по пятам.
Владение огромное, что вполне соответствует самому дому, и оно совершенно запущено. Тот объем работы, который мне предстоит здесь выполнить, с трудом можно оценить. Здесь повсюду сначала нужно будет завезти грунт. Поскольку уже осень, мне придется обрезать кусты и живые изгороди для подготовки сада к зиме.
– Ну, что ты на это скажешь? Красиво, не правда ли? – хозяин делает широкий жест рукой, но не отпускает меня.
Я чувствую себя скованным и все сильнее хочу вырваться. Но как? Не хочу показаться грубым. Может, он поймет, что ограничивает мою свободу движений, если я сделаю вид, что хочу осмотреть сад повнимательнее? Я извиваюсь под его рукой, слегка приседаю и делаю шаг вперед. Когда он наконец отпускает меня, я с облегчением вздыхаю и делаю несколько огромных шагов к передней клумбе, якобы чтобы прикинуть ее размеры, что, конечно, полная ерунда. Я просто хочу быть подальше от него.
– И? Каков приговор? – его пальцы теребят пуговицу вязаной жилетки, надетой поверх футболки.
Теперь, когда он лишился физического контакта со мной, он, видимо, ищет альтернативы.
– Дела тут невпроворот. Давно у вас не было садовника? – спрашиваю я.
У него дергается мышца на лице, и кончик языка на мгновение показывается между губами.
– Давненько, – признается он и потирает живот, словно у него болит желудок.
– А инструменты у вас есть? – продолжаю допытываться я.
Если у него их нет, я могу спокойно соскочить. Почему я чувствую такое облегчение при мысли, что смогу убраться отсюда?
– Да, конечно. Пройдем, я покажу, что есть. Если ты предпочитаешь что-то другое, разумеется, можешь приобрести это за мой счет. Прежний садовник все твердил о газонокосилке, но в итоге косил вручную. Любые инструменты и техника – это вовсе не проблема.
Тут я настораживаюсь, и мое сердце садовника загорается. Если бы я мог тут всласть поработать, купить машины, о которых всегда мечтал, – это же здорово! У меня уже возникает куча идей, и, увидев имеющиеся инструменты, я мысленно составляю список. Набирается прилично. Когда я говорю ему об этом, он лишь смеется.
– Оно того стоит, – говорит он и кладет мне руку на затылок.
На этот раз я проворнее и успеваю отстраниться, прежде чем он успевает схватить меня покрепче. Ну почему ему постоянно требуется меня трогать?
– Мне... нужно проведать маму, – заявляю я и, наверное, краснею, потому что щеки у меня горят.
– Давай сначала обсудим деловую часть, – предлагает он, и я останавливаюсь на почтительном расстоянии от него. – Пройдем внутрь? – он кивает в сторону дома.
У меня подкашиваются ноги. Внутренний голос бьет тревогу. Я не хочу туда идти и теперь даже рад, что мама со мной.
– Можем мы обсудить детали в следующий раз? – смело спрашиваю я, но не могу заставить себя посмотреть ему прямо в глаза. Кажется, его взгляд просвечивает меня насквозь и видит каждую мою ложь. – У мамы сегодня еще прием у врача, – все же решаюсь я солгать.
– О, я надеюсь, ничего серьезного? – в его голосе слышится участие.
Тут я вспоминаю, что он сам врач. Как глупо с моей стороны. Но теперь приходится стоять на своем.
– Обычный профилактический осмотр.
Он кивает и, кажется, о чем-то задумывается.
– А в вашей семье есть какие-нибудь наследственные заболевания?
– Что? – вопрос застает меня врасплох.
– О, прости. Я просто задумался об одном исследовании, которое сейчас провожу. Tы, конечно, можешь не отвечать, если не хочешь.
– Нет, никаких проблем. Насколько я знаю, у нас все здоровы. У бабушки с дедушкой есть возрастные болячки, но они еще вполне бодрые.
Он удовлетворенно кивает и идет со мной обратно к машине матери. Она все еще сидит внутри, как я замечаю. Почему я на мгновение испугался, что она могла исчезнуть?
– Когда у тебя будет время? Я хотел бы подписать трудовой договор и заказать необходимое оборудование.
Я на секунду задумываюсь, но только для вида – времени у меня на самом деле предостаточно.
– Скажем, в субботу? – предлагаю я.
Сегодня понедельник. Он качает головой. Его взгляд вдруг становится ледяным и вызывает у меня дрожь. Его мимика может меняться за секунду – аж жуть берет.
– Мне бы хотелось, чтобы это произошло раньше. Я больше не могу терпеть этот унылый вид сада. Давай сделаем так: сегодня ты выберешь оборудование в интернете и пришлешь мне список на почту, указанную на визитке. Завтра приедешь подписать договор. Как тебе такой план? Это ведь недолго.
Он, однако, подгоняет. Вообще-то я предпочел бы еще подумать, особенно после этого взгляда. С другой стороны, я понимаю, что он хочет привести сад в порядок. Я все же киваю и прощаюсь. Ну что ж, будет чем заняться в ближайшее время, а оборудование я выбираю с удовольствием. Я уже иду к машине, когда вспоминаю, что мы еще не говорили о зарплате.
– Сколько я буду зарабатывать? – быстро спрашиваю я и оборачиваюсь к нему. Его ухмылка становится шире, когда он называет сумму, на которую я никак не рассчитывал. – За все вместе? – уточняю я.
Может, я что-то не так понял. Он качает головой.
– Нет, конечно, это оплата за месяц.
У меня челюсть отвисает. Не могу поверить! С такой зарплатой я мог бы скоро позволить себе новую машину! Столько даже отец не зарабатывает. Что-то тут не так.
Я слышу, как открывается дверца машины. Мама наверняка заинтересовалась, чего это я тут стою.
– Все в порядке? – спрашивает она и коротко кивает господину фон Хольстену.
Тот подходит ближе, хлопает меня по плечу и пожимает маме руку.
– Приятно познакомиться, – слышу я.
Виктор
Какое разочарование! Мне стоило труда так долго держать маску. Этот парень явился с матерью! Конечно, приятно посмотреть, откуда родом мясо, которое собираешься употребить, но это все испортило. Я мог бы взять их обоих, но это было бы слишком заметно, к тому же женщина слишком стара для меня. Обычно я заставляю жертв исчезать так, чтобы никто не догадался, куда они пропали. То, что его мать теперь знает, где ее сын будет работать, – проблема. Я, конечно, все еще могу сказать, что он не доехал до меня, но такая перспектива меня не радует. Черт!
Я на секунду вызываю в памяти образ женщины, в чьем чреве вырос этот симпатичный юноша. Как она выглядела, когда была беременна? Сильно поправилась? Интересно, кормила ли она его грудью. Прикладывала ли к груди своего младенца и давала сосать, как задумано природой? Или была из тех современных мамаш, что предпочитают бутылочку ради независимости? Как ее грудь выглядит сейчас? Стоило бы нанести женщине визит, чтобы она показала мне детские фото моего нового любимца. Как он выглядел в детстве? Матери всегда могут рассказать такие чудесные истории. Может, я и вправду как-нибудь загляну к ней, кто знает.
Сегодня о Йонасе можно забыть, и это меня сейчас по-настоящему гложет. Ему не понравилось мое прикосновение, он, видимо, почувствовал во мне охотника, попытался ускользнуть. Как было бы славно заполучить его, взять против воли. Я готов лопнуть от злости! Ничего не поделаешь. Придется запастись терпением, а это никогда не было моей сильной стороной. С трудом пытаюсь отвлечь мысли от Йонаса и сосредоточиться на других задачах. Здесь достаточно людей, требующих моего внимания.
Ах да, надо еще покормить малыша! Чуть не забыл впервые с начала откорма. Этого милашку зовут Леоном. Я подобрал его на выезде с автомагистрали. Школьник, сбежавший из интерната и направлявшийся домой. Он все мне рассказал, когда я любезно его подвез. Где сейчас найдешь автостопщика? Он был как специальное предложение в супермаркете. Я просто не смог устоять, хотя сразу увидел, что он слишком тощий. Это можно исправить, – подумал я, и так родилась идея откорма. О том, что я остановлюсь на его печени, я тогда еще не знал. Мне пришлось кое-что почитать. Леон рассказал, что в интернате не знают, где он, и что родители не в курсе, что он направляется к ним. Идеально! Никто не будет его искать, никто никогда не найдет.
Когда стало ясно, что я его оставлю, я рассказал ему, как опасно садиться в машину к незнакомцу, и спросил, не боится ли он. Мне доставляло удовольствие играть с ним. Поездка стала куда забавнее, когда я начал разжигать его страх. Его рюкзак лежал на заднем сиденье. Я заметил, как он пару раз покосился туда. Видимо, там было что-то, что вселяло в него уверенность. Оружие? Телефон? Я рассказал ему, что собираюсь с ним сделать, и наслаждался его нарастающей паникой. Подростки пахнут очень резко, когда потеют, – как харцский сыр[2]. Запах ужасен, но тем изысканнее вкус. И все же эта возрастная группа редко попадает в мое меню. Тела подростков находятся в стадии перестройки, и, по-моему, это чувствуется на вкус. Я предпочитаю чуть постарше – не слишком старых, но уже созревших. Как Йонас.
Сначала Леон не хотел понимать, что с ним произойдет, поэтому я свернул на маленькую стоянку и взял его прямо у машины. После этого он поверил всему, что я ему говорил. Бедный мальчик был в шоке, почти не разговаривал, просто смотрел в одну точку и трясся, как одна из тех крошечных собачек. В какой-то момент он начал хныкать, выть и умолять. Терпеть не могу такое, особенно если это длится дольше трех минут. Для начала я заткнул ему рот – кажется, его собственными трусами, – чтобы он замолчал. Прежде чем отвести мальчишку в его апартаменты, я зафиксировал его на специальном стуле и вырезал ему язык, на всякий случай. Не хотел выслушивать второй раз это жалобное хныканье. Можно, конечно, ограничиться только кончиком языка, а не вырезать его целиком, но и этого было бы достаточно, чтобы заставить замолчать. Но я подхожу к делу основательно – захватываю мышцу специальными щипцами, которые пронзают его шипом, и вытягиваю так далеко, как только возможно, фиксирую и отрезаю как можно дальше. Остановку кровотечения берет на себя электрический коагулятор – прибор, мгновенно запаивающий сосуды, чтобы остановить кровь. Воняет, конечно, невыносимо, но нужно потерпеть. К тому же запах жареного языка потом все компенсирует. Я люблю язык, но возни для такой маленькой порции слишком много. Лучше извлечь язык из свежезабитого. Тогда он примерно вдвое длиннее того куска, что получаешь обычно.
Ох, я все говорю и говорю, а дел еще много. Но тема языка еще не исчерпана. Мне еще есть что сказать об этом.
Еще ребенком я любил есть язык. Меня возбуждало держать во рту, жевать и глотать то, что раньше служило другому для приема пищи. Я, разумеется, никому об этом не рассказывал, но бабушка понимала меня и без слов. Каникулы, а иногда и выходные, я проводил у деда с бабушкой на ферме. Когда я смотрел на рождение животного, мне всегда хотелось в конце пребывания съесть хотя бы одного детеныша. К счастью, чаще всего мне это позволяли, даже если выбранной скотине можно было бы пожить еще немного, но какая, право, разница – парой дней больше, парой меньше. Наблюдать за забоем для меня всегда было величайшим удовольствием, лучше Рождества.
– Дед, когда ты снова будешь резать? – этим вопросом я доставал деда постоянно.
Я так жаждал увидеть чью-нибудь смерть, что, наверное, иногда казался ему жутковатым: он часто смотрел на меня задумчиво. Бабушка понимала меня лучше. Она сама была большой любительницей мяса, и когда нам этого хотелось, она даже ночью, когда дед уже спал, отправляла меня в голубятню за двумя молодыми голубками, что я, разумеется, с радостью делал. Возможность решать, кому жить, а кому умереть, была для меня одним из величайших переживаний. Ничем другим она не могла бы доставить мне большего удовольствия. От бабушки я узнал и то, что голубю не стоит просто сворачивать шею: он становится вкуснее, если засунуть ему голову под собственное крыло и дать медленно задохнуться. Она называла это "кровавым голубем", и это было поистине восхитительно. У бабушки я многому научился, и ее сборник рецептов у меня до сих пор.
– Принеси мне одного козленка, – говорила она всякий раз, когда видела, как я снова проголодался. – А я отложу тебе твои любимые части.
Имелись в виду язык, яички, мозг и сердце. Она понимала меня как никто другой и к тому же чудесно умела готовить эти деликатесы. Ферма была для меня раем на земле. Я любил играть с животными до того, как их зарежут, особенно с малышами. У меня никогда не возникало проблем с тем, чтобы наслаждаться жарким из кролика, только потому, что перед этим я тискал пушистого зверька. Совсем наоборот. Дед всегда отрезал мне уши и лапки кролика на память, и я тайком гладил их в кармане штанов, пока ел мясо. Особенно я любил ягнят. Эти малыши были такими милыми на вид и любили со мной играть.
В один год мне посчастливилось выкармливать ягненка из бутылочки. Он был ручным и всегда подбегал ко мне, стоило ему меня увидеть. Я часто гладил его и возился с ним. Когда бабушка велела выбрать ягненка на забой, я, не колеблясь, выбрал своего. Я при каждом кормлении рассказывал ему, для чего он существует и что однажды я его съем. Я предвкушал нежное мясо и, ухаживая за ним, уже чуял запах жареной баранины. Я всегда осознавал, что эти животные предназначены для еды. Их судьба – попасть в наши желудки. Только для этого они и рождались.
Я обожал ловить визжащих поросят и с удовольствием насадил бы их на вертел живыми. Я сворачивал курам шеи и радовался, когда слышал хруст.
Моя маленькая двоюродная сестра Марлен была совсем другой. Она была на несколько лет младше меня и тоже приезжала к деду с бабушкой на каникулы. В отличие от меня, она всегда поднимала страшный вой, когда дело доходило до забоя, плакала и время от времени пыталась спрятать животных, чтобы спасти их. Заметив это, я вытаскивал животину из укрытия и убивал у нее на глазах или с гордостью возвращал деду. Она, понятно, терпеть меня не могла, ревела от злости и кидалась на меня с кулаками, но соперницей мне была совершенно неважной.
Бабушка всегда сажала нас с Марлен в одну ванну, хотели мы того или нет. Так мне удавалось рассмотреть худенькую девочку поближе. Она была чертовски тощей! Руки – как палки, на грудной клетке я мог пересчитать каждое ребро. Кожа да кости. Я задумал откормить ее, чтобы она нагуляла немного жирка. С того дня ей доставались мои сладости, и я пичкал ее бабушкиным домашним пирогом. Часто она не хотела есть, и мне приходилось ее заставлять. Когда я потом ощупывал ее живот и чувствовал, какой полный у нее желудок, меня охватывало очень странное, но приятное чувство. Я все чаще мечтал зарезать Марлен, когда она станет достаточно толстой.
Однажды я взял малышку за руку и повел в лес за двором. Я сказал, что мы пойдем искать раненую кошку, и этим приманил ее. Из сарая я прихватил веревки, потому что, конечно, задумал совсем другое. До сих пор чувствую, как во мне шевелится то предвкушение. Я так нервничал. Она была первым человеческим существом, с которым я разыграл забой.
За два дня до этого на ферме зарезали свинью, и я внимательно за всем наблюдал. Количество крови, что вытекала из большого животного и которую женщины собирали в миски, завораживало меня. Но больше всего мне понравился разрез на животе. Как вываливались кишки! Это было захватывающее зрелище. Ночью в постели мой член твердел, стоило мне об этом вспомнить. Я был еще слишком мал и никогда не кончал, но тогда впервые ощутил предвкушение того, как это будет.
Я не видел в Марлен девочку. Она была животным, которое я хотел зарезать. Разумеется, по-настоящему я этого не сделал – у меня даже ножа не было, – но я раздел ее догола и подвесил вниз головой к дереву. Потом я рассматривал ее вытянутое тело и представлял, каково было бы перерезать ей горло и распороть живот. Палочкой я вел по тем местам, где стал бы резать, и думал, как она выглядит изнутри. Это была такая фантастическая игра. Я был совершенно очарован и почти не замечал ее криков. Я не слышал, как она хныкала и умоляла меня опустить ее. Я видел только ее болтающееся тело, тонкие руки, ребра, проступавшие под кожей, и думал, что она должна быть чертовски вкусной. Как бы мне убедить бабушку приготовить ее для меня? Я чувствовал такое сильное желание съесть ее, что облизывал ее кожу и укусил за зад, который казался мне таким же соблазнительным, как самый лучший жареный ягненок.
В какой-то момент мне, к сожалению, пришлось ее опустить, о чем я глубоко сожалел. Я так ее запугал, что она молчала о произошедшем. Мысль о том, что я и в самом деле могу свернуть шею любому котенку на ферме, надежно запечатала ей рот. На следующий день я хотел снова пойти с ней в лес и продолжить с того места, где остановился, но она спряталась от меня, вцепилась в бабушку и отказалась идти со мной, сколько бы я ни предлагал поиграть. Бабушка бросила на меня серьезный и понимающий взгляд, от которого кровь застыла в жилах. Она молча покачала головой. Тогда я оставил малышку в покое, что не означало, что я полностью прекратил свои забавы. Просто это уже слишком сильно меня захватило. Каждую секунду я думал о свежем, кровоточащем мясе и о кузине, беспомощно висевшей на дереве. Уже тогда я знал, что это лишь вопрос времени, когда я убью и съем человека.
Ну вот, теперь я вдоволь натешился сладкими воспоминаниями. Желудок маленького Леона уже должен быть пустым. Он ждет не дождется, чтобы его снова набили до отказа. Моему сладкому донору печени недолго осталось страдать для меня. А ведь я так люблю смотреть на него, когда он вынужден вытягивать шею, потому что я ввожу ему в горло жесткую трубку. Он плачет каждый раз. Я чую его страх уже когда вхожу в его апартаменты. Он еще молод, так что можно ему это простить. Его печень будет стоить всех этих мучений, я уверен. Еще несколько дней, и я вскрою его тело и извлеку разжиревший, непомерно большой орган, который я вырастил. Эта мысль меня возбуждает. Может, трахнуть его еще раз? По-настоящему он меня не привлекает – все время лежит такой апатичный. Меня безумно злит, что Йонас ушел у меня из-под носа, но есть еще мой телохранитель. Осмелюсь ли я взять его?
Леон
Что за долбаный трип? Когда эта дрянь наконец перестанет действовать? Надо было не трогать эту гадость. Не может быть, чтобы все это было правдой. Каждый раз один и тот же кошмар: приходит какой-то тип, засовывает мне в горло трубку и кормит какой-то бурдой, пока я почти не лопну. Когда-нибудь это должно закончиться! Блин, если воспитатели еще раз меня на этом поймают, меня выпрут из школы. Что мне потом придется выслушивать от родителей – и так ясно. Они специально отправили меня в этот долбаный интернат, чтобы я завязал с наркотой, а я снова себя побаловал. Стресс был слишком сильный, и мне нужно было как-то расслабиться. Энди достал какую-то дрянь, и мы вместе ею закинулись. Как же было классно! Если бы тупая Эндерс не влетела, никто бы ничего не заметил. Как она орала. О, Боже, а потом еще директор.
Хм, как-то у меня все в голове не складывается. Я же после этого ничего больше не принимал. Собрал шмотки, вылез в окно и двинул к трассе. Хотел только добраться домой. Но почему тогда меня до сих пор плющит, если я больше ничего не принимал? Или все-таки принял? Был еще этот тип. Он сделал со мной что-то, чего я не хотел, но я не могу вспомнить толком. Или вообще ничего не было? Может, мне это только привиделось под кайфом? Может, я выпил этой дешевой бормотухи, от которой, говорят, можно ослепнуть. Я вообще без понятия, хочу только, чтобы это наконец прекратилось.
Дверь открывается. Блин, как я ненавижу этот звук! Так сон начинается каждый раз. Это электрическое щелканье, будто дверь машины разблокировали. Потом входит тот тип. О, нет, вот он уже здесь. Я начинаю потеть и вцепляюсь в сиденье. Если не смотреть на него, может, его и нет. Если не верить в него, он не сможет мне ничего сделать. Разве не так с призраками? Разве мы сами не даем им власть навредить нам, потому что признаем их существование?
Он идет. Ух, черт! У него в руке этот гребаный толстый шланг, миска и шприц. Нет! Я не хочу! Пусть это прекратится! Я пытаюсь кричать, но изо рта выходят только странные звуки. Язык какой-то чужой. Он хватает меня за волосы, как каждый раз, и запрокидывает голову. Вообще-то я знаю, что сопротивляться бесполезно, но все равно не могу иначе. Может, в этот раз получится, как в компьютерных играх, где застреваешь на одном месте, а потом вдруг проходишь дальше. Я слышу его голос, который, как всегда, чертовски спокоен.
– Открой ротик, – требует он.
Я знаю, что он сделает, если я откажусь. Он уже не раз использовал эти штуки, которые раскрывают рот так широко, что уголки кровоточат. Я нерешительно разжимаю губы, и он хвалит меня. Слезы брызгают из глаз, когда он берет шланг. Так больно, когда он засовывает его мне в пищевод. Каждый раз думаю, что он его порвет, что все там разорвется, но этого не происходит. Вместо этого он берет огромный шприц, наполненный желтой дрянью, присоединяет к шлангу и вдавливает содержимое в меня. Я чувствую, как оно доходит до желудка. Я все еще вою. Худшее позади, но когда он так накачивает меня, я часами чувствую, что меня сейчас вырвет, а этого нельзя.
– Ты сегодня очень послушный, – хвалит он, снова наполняя шприц, для чего ему приходится меня отпустить.
Шланг свисает изо рта, и мне ужасно плохо. Я мог бы выдернуть его, но тогда чувак снова засунет его, а это для меня хуже всего. Поэтому я тихо скулю и покладисто жду следующую дозу. Всего он вводит мне пять порций каждый раз, прежде чем вытащить шланг, что опять больно и вызывает рвотные позывы. Он гладит мои мокрые щеки и кладет меня на бок.
– Так ты будешь лучше переваривать, – объясняет он и ощупывает мой раздутый живот, довольно ухмыляясь.
Я уже выгляжу как один из тех африканских детей с раздутыми животами. Я отрыгиваю, но, к облегчению, каша не выходит. Он всегда ждет пару минут и проверяет, все ли осталось внутри. Обычно он что-то рассказывает, но я не слушаю – слишком занят тошнотой. Но сегодня сон отклоняется от схемы. Он садится на корточки у моей головы и смотрит мне в глаза.
– Скоро все случится. Ты уже рад? – спрашивает он.
Чему? Я бы с радостью спросил, но изо рта не выходит ни слова. Я киваю, пока он не разозлился. Может, скоро Рождество?
– Я, во всяком случае, едва могу дождаться, – продолжает он. – Это будет настоящий праздник.
Кевин
Свинья опять у мальца. Проклятое стекло! Не может он хотя бы опустить ширму, когда такое делает? Меня тошнит, когда я смотрю, как он засовывает парню в глотку этот толстый шланг. Я закрываю глаза, но картинки не исчезают.
Моя нога чертовски болит! Хотя нижней части уже нет, я все еще ее чувствую. С ума сойти! Приходится реально посмотреть, чтобы понять: ступня чесаться не может, потому что ее больше нет. Отпилена этим поганым ублюдком!
Я смотрю на сокамерника, который один из нас мог бы прикончить эту сволочь, дай ему только шанс. Я так надеюсь, что извращенец ошибется, подойдет слишком близко к решетке, и этот МакГайвер[3]сможет его вырубить. Я знаю, что на самом деле этого мужика зовут Том, но он почему-то напоминает мне типа из сериала «МакГайвер», поэтому я его так и называю. Иногда представляю, как этот качок хватает психа через решетку и колотит его головой о прутья, пока мозги не вытекут и череп не превратится в кашу. Я бы так ликовал!
Моя нога отпилена, но если бы я сейчас отсюда выбрался, врачи еще могли бы что-то сделать, поставить протез или вроде того. На Паралимпийских играх я видел, как спортсмены с протезами рук или ног показывали действительно потрясающие результаты. Я бы тоже попробовал. Я бы не стал просто сидеть и реветь, а выжал бы из этого максимум. О своих яйцах лучше сейчас не думать. Замены им нет, но я хочу выбраться отсюда, пока он не забрал у меня еще что-нибудь. И, боюсь, МакГайвер – моя единственная надежда. Я вижу, как он с ненавистью смотрит на ублюдка, когда тот делает что-то с кем-то из нас. Я чувствую, как в нем закипает ярость, и это хорошо: может, так у него получится спасти свою задницу и, надеюсь, наши.
Я снова смотрю на мальца. Он лежит на боку и отдыхает. До следующего раза. Должно быть, это ужасно – знать, что четыре раза в день тебя подвергают этой пытке. Думаю, я бы на его месте уже свихнулся. А он просто лежит и смотрит в одну точку стеклянными глазами.
Вдруг моя стеклянная панель поднимается вверх, а решетка не опускается. Сердце замирает. Твою мать! Что это значит?! Обычно он входит через дверь, когда ему что-то нужно. Каждую клетку моего тела затапливает адреналин. Где он? Что задумал? Если бы он хотел только опорожнить мой мочеприемник, то вошел бы через долбаную дверь! Я в панике оглядываюсь и чувствую, как пот стекает по шее. Что он задумал? Что он задумал?! Пожалуйста, пусть стеклянная стена снова опустится. Мне почему-то спокойнее, когда она опущена. Мой взгляд в поисках помощи мечется к МакГайверу, который стоит у своей стеклянной стены и внимательно оглядывается. Он настороже, а я в панике. Моя проклятая стеклянная стена исчезла, а не его! С ним эта свинья не рискнула бы, потому что он может ходить и дать отпор.
Металлический стол из операционной катится ко мне. Я таращусь на него, будто никогда такого не видел. Что это значит? Проклятое дерьмо! В конце стола появляется он. Взгляд расплывается, пульс колотит в ушах. Разум отказывается понимать очевидное. Я тихо скулю и вцепляюсь в край кровати. Только не в операционную. Пожалуйста, нет! Стол вкатывают в мою камеру. Он берет мочеприемник, который лежит под кроватью и наполовину полон моей мочи, и кладет мне на живот. Я отползаю как можно дальше к стене и смотрю на него так, будто взглядом могу его остановить. Он не может так поступить. Что он еще хочет у меня отрезать? Или сегодня все закончится? Я должен сейчас умереть? Нижняя губа начинает бешено дрожать. Я даже не заметил, что плачу, но из носа текут сопли, а это бывает только когда я реву.




























