Текст книги "Плотоядный: Вожделение плоти (ЛП)"
Автор книги: А. К. Хертс
Жанр:
Ужасы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)
– Ты потратил впустую кое-что съедобное. Я этого не потерплю, – обращаюсь я к нему.
Он удивленно поднимает голову. Я понимаю, что он не знает, о чем я. Уголок моего рта дергается вверх. Предвкушение покалывает внутренности. Я обожаю такие моменты!
– Ты сказал, что сделаешь все, что я потребую, если я оставлю твою семью в покое, – напоминаю я Тому для верности.
Он кивает. Его губы плотно сжаты. Сейчас это изменится.
– Ты выбросил то, что еще можно было съесть, – начинаю я и даю ему время понять.
Лица большинства людей легко читаются. Его сейчас тоже. Он понял. Хорошо.
– Иди и принеси простыню, – велю я.
Он медлит, колеблется, когда отворачивается от меня. Он больше не осознает свою наготу, как я только сейчас замечаю. Он двигается без стеснения, не пытается ничего скрыть. Очень хорошо. Я, к сожалению, не могу разглядеть, какой ущерб нанес его гениталиям. Том наклоняется к мусорному баку в операционной. Я вижу, как он осторожно вынимает зеленую простыню. Вот так правильно. Только бы ничего не потерять. Сделает ли он то, что я сейчас потребую? Моя боль забыта. Я хочу увидеть, как он борется с собой.
Том снова стоит перед камерой, простыня в руках. Кровь просочилась сквозь нее, но материал для этого и не предназначен, зато он не рвется.
– Положи на пол и разверни, – требую я.
Посмотрим, что у нас там хорошего. Я подхожу ближе, чтобы лучше видеть. Сам Том отворачивается. Я уже слышу сдавленный рвотный звук? Жаль, сердца тут нет, – отмечаю я. До этого я ведь не дошел. Потребовать, чтобы он его достал? Но это займет много времени. Ему пришлось бы пилить кости. Нет, возьмем, что есть. Вывалившиеся кишки. Поджелудочная, наверное, тоже жесткая. Где почки? Еще в теле? Не помню, вынимал ли я их. Ладно, тогда поджелудочная. Сможет ли он ее проглотить?
– Подними то, что похоже на пенис. Вон то, с краю, – приказываю я.
Ему нужно мгновение, потом он наклоняется, должен пересилить себя, чтобы взяться. Наконец он держит орган в дрожащей руке. Смотрит на меня с явным отвращением на лице. Он знает, чего я хочу, прежде чем я это говорю.
– А теперь съешь это.
Мне приходится сдерживаться, чтобы не рассмеяться. Том уже сейчас борется с рвотным рефлексом, хотя всего лишь держит эту чертову штуку. Из него бы не вышел хирург.
– Я не могу, – жалко выдавливает он и опускает руку.
– И это ты называешь "сделаю все, что вы захотите"? – переспрашиваю я. – Ты должен всего лишь что-то съесть, чтобы твой ребенок жил, и ты не справляешься? Ты серьезно?!
Мне так нравится его провоцировать, теперь я с нетерпением жду реакции.
– Простите, – хнычет он.
Я чувствую, как закипает ярость. Так не пойдет!
– Том! Ты сейчас это съешь! От этого никуда не деться, понимаешь? Думаешь, я шучу? Думаешь, ты можешь меня вечно обманывать? Я считаю до десяти, и если ты к тому времени не начнешь есть, другого шанса не будет. Ты понял? Тогда можешь умолять и хныкать сколько угодно, а я все равно заберу твоего сына.
По всему его телу проходит заметная дрожь. Мышцы шеи напряжены, вены вздулись. Я замечаю каждое маленькое изменение и наслаждаюсь тем, что вижу. Том закрывает глаза и сосредотачивается, пытаясь контролировать дыхание. Полагаю, его все равно вырвет.
– Один... – начинаю я считать. Он не шевелится. – Два... три...
Постепенно я начинаю думать, что он не сможет себя пересилить, но на семи он поднимает руку, в которой держит дряблый, почти серый орган. Свежеизвлеченный, он был бледно-розовым, но ведь уже довольно долго пролежал. Том подносит его к дрожащим губам. Я завороженно смотрю, как он открывает рот, все еще медлит, наконец заставляет себя открыть его шире. Он действительно собирается откусить. Сможет ли? Глаза крепко зажмурены. Он явно мучается, наконец решительно впивается зубами. Слезы текут по щекам, пока он пытается откусить кусок, но у него не выходит. Какая-то жидкость брызгает ему в лицо, он задыхается, его мутит. Рука сильно дрожит. Я слышу его прерывистое дыхание. Лицо наливается краской, желудок сжимается так сильно, что я вижу это невооруженным глазом. Он скрючивается, все еще борется. Мой герой!
– Остановись, Том! – громко говорю я, чтобы до него дошло. Он так сосредоточен на своем занятии, что все равно не сразу меня воспринимает. – Все, хватит. Ты можешь прекратить, ты меня слышишь?!
Том
Что? Что он сказал? Я будто очень медленно всплываю. Чувствую себя так, будто вечность провел под водой. Гравитация тянет меня вниз. Мое тело не создано для этой атмосферы и грозит рассыпаться. Я дрожу, как осиновый лист.
– Все, хватит. Положи это, Том. Заверни обратно.
Я не ослышался! Трудно поверить, что он позволяет мне остановиться. От благодарности я готов упасть на колени, что и делаю, только под предлогом того, чтобы снова подобрать простыню. Мои ноги не слушаются. Стоя на коленях, я смотрю на него. Слово "спасибо" застряло где-то в горле и не может подняться наверх.
– Мы найдем что-нибудь другое, чем ты сможешь меня удовлетворить и спасти свою семью, – великодушно говорит он. – Сейчас я скажу тебе, как все будет дальше. Просто делай, что я требую, и все будет хорошо. Ты отнесешь мусор туда, откуда взял. Потом возьмешь перевязочные материалы из верхнего ящика справа и обработаешь свою рану. Затем пойдешь в свои апартаменты. Все просто, Томми. Сможешь это для меня сделать?
Я киваю. Он говорит со мной, как с умственно отсталым, но мне сейчас настолько плевать. Главное, он не заставляет меня есть эту мерзость и, что еще важнее, не тронет моего сына и жену.
Я с трудом поднимаюсь на ноги, зеленая простыня скомкана в руках. В ней все еще внутренности. Только не думать об этом, иначе снова вырвет. Так быстро, как позволяю себе в моем состоянии, я бегу к мусорному баку, открываю его и запихиваю все туда. Теперь рана. Я чувствую, что шея влажная, но кровь уже не текла, когда я видел ее в зеркале. В верхнем ящике нахожу дезинфекцию и пластырь. С этим иду к зеркалу и делаю все, как велел фон Хольстен. Руки чудовищно дрожат, когда я пытаюсь наклеить пластырь. Это большой кусок прямо с рулона, и все же я едва справляюсь, чтобы разместить его правильно. Теперь мне осталось только дойти до камеры.
Сколько часов я провел, стоя у решетки или стеклянной стены и желая выйти. Теперь я наконец на другой стороне. И что я делаю? Нет, только не думать об этом. Я пытаюсь держаться прямо и иду к своему дому. Странно, что именно здесь я чувствую себя в безопасности. Мое одеяло лежит на кровати. Я заворачиваюсь в него, забиваюсь внутрь. Не думать!
– Ложись, Том. Устраивайся удобнее, – требует фон Хольстен.
Я подчиняюсь. Решетка медленно опускается. Он действительно ждет, пока она не окажется внизу, прежде чем открыть свою. Значит, он все еще боится меня. Такой вымотанный, как я себя чувствую, я все равно не смог бы на него напасть. Моя энергия иссякла. Об упущенном шансе я еще не могу думать. Если я только вспомню беременную, которая из-за меня снова заперта, я готов завыть! Если он съест ее ребенка, это только моя вина! О, Боже, надеюсь, он скоро меня убьет. Как мне жить с этим провалом?
Лишь краем сознания я замечаю, что он останавливается перед моей решеткой и разглядывает меня. Стороны снова поменялись местами, а с ними и соотношение сил. Если бы я только забрал этот пульт! Почему я не подумал? Теперь сокрушаться бесполезно. Другого шанса мне не дадут. Горло внезапно сжимается, и хочется разрыдаться. Игра окончена, королю поставлен мат и он ждет своего уничтожения.
Через какое-то время Виктор проходит мимо меня с беременной. Полагаю, он возвращает ее в камеру. Камера парня была мокрой и сейчас, видимо, не нужна. Виктору больше не нужно баррикадироваться. Я был так близок к тому, чтобы его уничтожить! Почему у меня не получилось?
Глава 13
НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
«Не тратьте свое время на объяснения. Люди слышат только то, что хотят слышать»
– Пауло Коэльо
Виктор
Я только-только дополз наверх, чтобы проведать Нико, как в дверь позвонили. Кто бы это может быть? Йонас? Неужели уже хочет забрать Нико? Тут я вспоминаю, что совсем не знаю, сколько времени. Сколько длился этот бунт в подвале? Звонок трезвонит без перерыва, кто-то колотит в дверь.
– Господин фон Хольстен? Это полиция! Откройте, пожалуйста!
Полиция? У меня темнеет в глазах. Что им здесь надо? Соображаю, хватаю куртку и накидываю ее. Мои руки в кровоподтеках, но полицейским об этом знать не обязательно.
Я открываю дверь и вижу двух полицейских в форме. Они представляются и объясняют, что хотят проведать Нико. Якобы Йонас попал в аварию и лежит в больнице. Мое потрясение искреннее, играть не приходится.
– Как он? – спрашиваю я обеспокоенно. – Что случилось?
– У него не опасные для жизни травмы, но серьезное сотрясение мозга, и ему придется остаться в больнице на ночь. Йонас сказал нам, что оставил своего друга у вас, потому что тому стало плохо, когда он собрался уходить. Он здесь?
Спонтанно хочу отрицать, но потом спохватываюсь и приглашаю служителей правопорядка войти.
– Проходите. Он в гостевой комнате, спит, – объясняю я и веду обоих туда.
– Что случилось с вашим лицом? – хочет знать один из офицеров, пока мы идем.
Пластырь на лбу не заметить нельзя. За это Том еще ответит. В остальном у меня, видимо, несколько синяков, которые завтра разойдутся во всей красе.
– Несчастный случай, – кратко объясняю я и открываю дверь, чтобы полицейские могли пройти к Нико.
Он все еще спит благодаря снотворным каплям. Один из мужчин подходит к нему, слегка трясет за плечо, говорит что-то, но Нико не шевелится.
– Думаю, лучше вызвать скорую, – говорит офицер.
Его коллега уже достает рацию, как снова звонят.
– Видимо, родители парня, – объясняет полицейский, видя мой вопросительный взгляд. – Впустите их, пожалуйста.
Ну конечно! Сегодня у нас день открытых дверей. Я иду обратно, стараясь не слишком заметно хромать. Том меня здорово отделал. Чертовски больно. Стискиваю зубы. Потом смогу ему отплатить. Когда я открываю, передо мной взволнованная пара. Женщина блондинка, как Нико, и вообще очень на него похожа. Мужчина – настоящий силач.
– Проходите, пожалуйста. Полиция уже здесь. Я сам не понимаю, что происходит. Говорят, Йонас попал в аварию, – выпаливаю я.
Нужно не вызывать подозрений и успокоить всех. К счастью, вход в подвал и все промежуточные двери заперты. Ни один звук не должен проникать наверх, и все же я прислушиваюсь, когда мы проходим мимо входа.
– Мы как раз хотели вызвать скорую, – объясняет полицейский взволнованным родителям.
Мать Нико уже села к нему в изголовье. Она еще не стара, максимум лет тридцать пять. Из них вышла красивая пара. Она гладит сына и говорит с ним, но он не реагирует.
– Это обязательно? Можем мы просто забрать его домой? – спрашивает отец Нико.
Честно говоря, мне это тоже больше по душе. Кто знает, не догадаются ли в больнице, что парню дали снотворное. Подозрение, кто это сделал, естественно, падет на меня. Отрицать я все еще могу, но это будут неприятности и разбирательства, которые мне ни к чему.
– А вы, господин фон Хольстен? Вам нужен врач?
Я настораживаюсь и поспешно отрицаю, уверяю, что со мной все хорошо.
– Вы, конечно, можете забрать сына домой, но странно, что он совсем не реагирует. Могу лишь посоветовать показать его врачу, – наставляет полицейский.
Пока родители разговаривают между собой, меня опрашивают. Я объясняю, как вышло, что Йонас оставил Нико у меня. Мои показания совпадут с показаниями парня, так что проблем быть не должно.
Отец Нико взял сына на руки. Родители хотят забрать его домой и вызвать домашнего врача. Нико не особенно любит больницы, потому что провел там много времени, объясняет его мать. Повезло. Я выдыхаю.
– Большое спасибо, что позаботились о нем.
Отец Нико проносит его мимо меня, и я бросаю последний взгляд на светловолосого ангела. Конечно, то, что он уходит, – даже к лучшему.
– Не за что. Выздоравливайте. Если увидите Йонаса или его родителей, передайте и ему от меня пожелания выздоровления. Пусть сначала поправится, а потом свяжется со мной.
Полицейские остаются, хотя семья уже ушла.
– У вас еще есть вопросы? – спрашиваю я.
Мне бы сейчас действительно не помешало отдохнуть.
Оба полицейских переглядываются, и я не могу понять их взгляды. Что-то не так?
– Думаю, у нас все, – наконец говорит один из них. – Если что-то еще будет, мы свяжемся. Спасибо, что позаботились о парне. Но было бы лучше сообщить его родителям. Они ведь волнуются, где ребенок.
Если это все. Я киваю и провожаю господ. На лестнице они оглядываются, так что я жду.
– У вас красивый участок, – говорит один. – Мы слышали, что из колодезного сруба ужасно воняет. Вы можете это объяснить?
Йонас! Я скрежещу зубами, но тут же прекращаю, потому что больно. Что он рассказал полицейским? Это могло исходить только от него. Он был на лугу. Значит, все-таки что-то заметил!
– Колодец старый и почти пересох. Остатки воды затхлые и воняют до небес. Я найму фирму, чтобы запечатать колодец, так как не собираюсь им пользоваться. Спасибо, что напомнили.
Я жду, пока не убеждаюсь, что полицейские проглотили историю. Они больше не спрашивают и идут к своей машине, так что я выдыхаю. Но Йонас все еще может быть опасен. Он, очевидно, стал подозрительным. Как только появится возможность, я должен его схватить. Я навещу его в больнице, не сегодня, но, может, завтра. Если уж выберусь, заодно посмотрю на семью Тома. Думаю, не забрать ли мне его сына прямо сейчас. Момент, когда Том его увидит, был бы феноменальным. Я бы с удовольствием это записал, чтобы пересматривать снова и снова. Ребенку даже не обязательно делать что-то плохое. Наверняка Том сойдет с ума уже при одном только виде сына. Я должен ухмыльнуться, несмотря на боль, представляя, как сижу с малышом в камере, может, даже держу его на коленях. Том ничего не сможет сделать, и это сведет его с ума.
Хватит этих будоражащих мыслей. Сейчас мне надо лечь и отдохнуть. То, что мои гости еще не получали еды, меня не волнует. Они переживут.
Йонас
Вечер. Отец Нико только что ушел. К счастью, моему другу немного лучше. Врач сказал, что ему нужен покой и просто выспаться. Он подхватил сильную простуду и должен провести в постели несколько дней. Не хотел бы я оказаться в шкуре родителей Нико. Как только ему станет чуть лучше, он не захочет лежать. Я слишком хорошо его знаю, чтобы представить себе эту сцену. С тех пор как у него была история с почкой, Нико ненавидит лежать в постели.
Как я мог оставить его у фон Хольстена? Я все еще корю себя. Если бы я сразу забрал его с собой, ничего бы не случилось. Моя машина наверняка годится только на свалку, а новую я не могу себе позволить. Как я тогда доберусь до виллы, чтобы там работать? На автобусе я буду ехать туда целую вечность. Или это был знак судьбы? Может, мне вообще не стоит браться за эту работу у фон Хольстена? Особенно сейчас, когда привезли новую садовую технику. У меня тяжелеет на сердце. Все же хотелось бы ее хотя бы попробовать.
Что полиция сказала моему работодателю? Знает ли он, что я ему не доверяю? Может, он злится на меня за то, что я высказал подозрение? Папа считает, что полиция наверняка не назвала мое имя, но Виктор и сам может догадаться, от кого поступили сведения. Что я вообще сказал? Мне трудно вспомнить. Может, я наговорил ерунды.
Во время вечернего обхода врач мной доволен. Он говорит, что мне нужен покой, но завтра к полудню меня могут выписать, если не будет жалоб. Может, мне лечь к Нико, тогда не так скучно будет обоим валяться в постели. Мама наверняка будет нянчиться со мной как с маленьким. Вместо того чтобы оставить меня в покое, она будет прыгать вокруг и спрашивать, хорошо ли мне и не нужно ли чего. Может, стоит продлить пребывание здесь, но в больнице тоже не тихо. Постоянно кто-то заходит, что-то приносит, что-то забирает, что-то измеряет или спрашивает. Пока я лежу один, но если положат новенького, это изменится. Дома мне было бы лучше.
Я осторожно поворачиваюсь на бок и пытаюсь заснуть. Так поздно вряд ли кто-то придет. Мама хотела еще позвонить, но, может, отец отговорил ее, чтобы я отдохнул. Мило, как она волнуется.
Я закрываю глаза и стараюсь ни о чем не думать, что, как известно, не работает. Всегда о чем-то думаешь, хотя бы о том, что пытаешься ни о чем не думать. Вроде бы что-то подобное говорят насчет этого.
Передо мной возникает образ Виктора фон Хольстена. Я сосредотачиваюсь на его глазах, которые умеют смотреть так интенсивно. Серо-голубой цвет часто отдает металлическим блеском, что очень сбивает с толку. В баре, где он ко мне подошел, на нем был костюм и белая рубашка, из-под которой виднелись черные волосы на груди. Почему я вспоминаю это сейчас? Может, потому что полицейские спрашивали? В этом мужчине есть что-то харизматичное, что не позволяет уйти от его ауры. Хочется просто делать то, что он говорит, сам не зная почему. Это чертовски трудно объяснить. Рядом с ним я часто чувствовал себя как загипнотизированный: в сознании, но подчиненный чужой воле. Думаю, это точнее всего. Я бы хотел поговорить об этом с Нико и спросить, чувствовал ли он то же самое. Попробую завтра ему позвонить.
Ночью я ворочаюсь и чувствую, что почти не сплю. Несколько раз пью воду и хожу в туалет. Ночная медсестра заглядывает ко мне, но я отказываюсь от снотворного. Как-нибудь обойдется. Наверняка это из-за того, что я весь день то и дело впадал в дрему.
Когда я наконец засыпаю и вижу сон, меня тут же снова подбрасывает. Какую только чушь не сплетет мозг. Мне и правда стоит меньше смотреть ужастиков. Мне снились зомби, которые шатались по заросшему саду Виктора и в конце концов падали в колодезный сруб. Их ободранные трупы выглядели ужасно. Меня до сих пор пробирает дрожь, хотя я давно проснулся, а это кое-что значит. Я посмотрел столько ужастиков, что на большинстве уже просто зеваю.
Следующий сон – о Викторе. Он наклоняется надо мной, пока я сплю, и зажимает мне рот, чтобы я не закричал. Потом злобно шипит, что я все ему испортил и теперь должен умереть, чтобы не выдать его тайну. С громким криком я вскакиваю. Вскоре в палате появляется ночная медсестра, включает свет и спрашивает, что случилось.
– Я просто видел сон, – объясняю я ей, пытаясь успокоить и свое колотящееся сердце, и медсестру.
– Врача позвать? – спрашивает она.
– Нет! Все хорошо. Это был просто кошмар, – повторяю я.
Она кивает, но все еще смотрит на меня неуверенно.
– Что вам снилось? Ваш крик звучал ужасно. У меня до сих пор мурашки, – спрашивает она.
Я откашливаюсь. Что сказать, чтобы не опозориться? Ничего не приходит в голову.
– О моем работодателе, – вяло отвечаю я.
Наконец она ухмыляется.
– О да, от такого и правда кошмары бывают. Ну что ж, спокойной ночи, и в этот раз приятных вам снов.
С этими словами она подмигивает и выходит. Мне нужно еще какое-то время, чтобы успокоиться. Спать больше не хочется, если снится такая дрянь. Виктор меня реально напугал. Но именно сейчас я чувствую, как в тело заползает усталость. Веки становятся такими тяжелыми, что я едва могу держать их открытыми. Осторожно откидываюсь обратно на подушку.
Виктор
Я признаю, что мне нужна помощь. Черт! Ночь была кошмаром. Я принял обезболивающее и все равно почти не сомкнул глаз. Тело болит так, будто его пропустили через мясорубку, что очень похоже на правду. Могу считать, что мне повезло: кажется, ничего не сломано, и голову я более-менее сумел защитить.
Утром я сразу звоню Норберту и Хансу. Оба должны приехать, чтобы мы могли обсудить ситуацию. Ради этого им действительно стоит выкроить время, потому что они тоже в этом по уши, если полиция начнет здесь вынюхивать и дальше. Я скрежещу зубами, когда думаю о том, что Йонас натравил на меня полицейских. К этому парню нам нужно срочно наведаться. К сожалению, слишком заметно, если он исчезнет из больницы, но когда-нибудь возможность подвернется подходящий случай.
Оба моих друга и правда осознали серьезность положения и приехали ко мне еще до полудня. Их реакция на мой вид говорит мне все, что нужно знать. Том постарался на славу.
– Это был тот качок? – рычит Ханс. – Я знал, что он создаст проблемы.
– Лучше всего сразу с ним покончить, – соглашается Норберт.
Он принес что-то, что напоминает мне пневматический молоток для забоя и, вероятно, им и является.
– Я могу прикончить его одним выстрелом, – предлагает Ханс, охотник-любитель. – Я всегда хотел подстрелить человека.
Я непонимающе таращусь на обоих. Они хотят убить Тома? Об этом не может быть и речи. Прежде чем телохранитель умрет, он еще как следует пострадает. Если кто-то его и убьет, то это буду я.
– Вы неправильно поняли. Вы нужны мне для других задач. Том сидит за замком за решеткой и сейчас совершенно неопасен. Это была моя ошибка, что он смог на меня напасть. Мне не стоило его выпускать.
Теперь уже мои друзья таращатся недоверчиво.
– Ты просто так выпустил его из камеры? – переспрашивает Ханс.
– Да. Глупая ошибка. Я думал, что держу его под контролем. Но это не повторится. Нам нужно поговорить о другом.
Они переглядываются, потом кивают и выжидающе смотрят на меня.
– Сначала нужно накормить остальных в подвале. Они уже сутки ничего не получали. Потом надо заняться трупом, который все еще валяется внизу. Лучше всего бросьте его как есть в колодезный сруб, а сверху залейте цементом. Запах должен исчезнуть. Полицейские о нем спрашивали, – начинаю я объяснять план.
– Откуда они узнали, что из колодца воняет? – переспрашивает Норберт.
– Видимо, от моего нового садовника. Он попал в аварию и теперь лежит в больнице. Во всяком случае, не знаю, откуда еще они могли это взять.
– Значит, придется и насчет садовника что-то делать, – задумчиво заключает Норберт и вздыхает. – Я себе это иначе представлял. Хайде думает, что я у соседа помогаю с коровой, которая не может отелиться. Дирк дает мне алиби, но только до второй половины дня.
– А он-что думает о том, где ты? – спрашивает Ханс с усмешкой.
Норберт отмахивается.
– Кто тот труп, который мы должны утилизировать? – хочет знать Ханс.
– Парень, которого я хотел забить на День урожая, тот, с фуа-гра. К сожалению, его тело сдалось слишком рано, – объясняю я.
– Но ты ведь вынул все, что хотел оставить? – уточняет Ханс.
– Вообще-то только печень, – признаюсь я. – Но остальное уже слишком долго лежит на воздухе. Из этого ничего не годится. Пойдем вниз, чтобы не терять больше времени?
Оба невнятно соглашаются. Ханс спрашивает о своей Люси, и я вынужден признать, что больше о ней не заботился после того, как обработал ее укус. Упоминания раны достаточно, чтобы он не стал допытываться дальше.
– А как мои двое? – хочет знать Норберт и облизывает губы.
У него, видимо, уже сильная ломка.
– Старая прилежно сцеживается. У меня уже приличный ассортимент в холодильнике. Молодая, к сожалению, оказалась втянута в небольшую стычку с Томом, но с ней ничего не случилось. С ребенком тоже все хорошо. Можешь навестить ее позже, если будет время.
Норберт недовольно кривит рот, но сдерживает любые упреки. Так лучше. Настроение и так достаточно паршивое.
Мы входим в мои священные залы. Том поднимает голову, когда видит, что мы вошли. Наверняка думает, что наш визит касается его. Я не обращаю на него внимания, а направляюсь к трупу, который все еще лежит под зелеными простынями. Друзья следуют за мной. Они скользят взглядами по камерам, но смотреть особо не на что. Хотя перед апартаментами Ханны теперь стеклянная стена, она проявляет мало интереса к окружающему. Норберт заметил Линду и, видимо, вспомнил вкус сока ее пизды. Он скалится, ухмыляется и облизывается.
– Я уже знаю, чем ты можешь меня наградить, – шепчет он.
Я киваю. Мне-то что. Но сначала моей свинке нужны калории! Наверняка она уже похудела. Ее голод должен быть сильнее, чем у остальных, ведь ей всегда доставались особо большие порции.
– Я займусь кормежкой, вы – утилизацией и цементом, – предлагаю я.
В моем разбитом состоянии они вряд ли откажутся, тем более приехали как помощь. Обычно в колодезный сруб попадают только кости и остатки, но труп Леона лежит здесь слишком долго. В парне и так было мало съедобного, а печень, которая мне была нужна, в холодильнике. О ней мне тоже придется позаботиться позже.
– У тебя есть во что его упаковать? – спрашивает Ханс, оглядываясь в поисках.
Я думаю, потом иду в заднюю комнату и приношу рулон черных мусорных пакетов. Леон был не особенно крупным. Как-нибудь мы его туда запихнем. Ханс и Норберт ведут себя как девчонки и требуют перчатки. Какие неженки! Ладно, даю им перчатки из операционной. Мой взгляд снова скользит к Тому, который разглядывает меня, но теперь отводит глаза. Нравятся ли ему мои синяки? На мне тонкая, но длинная кофта, так что не слишком видно мой избитый торс. По одним только осторожным, резким движениям он может догадаться, какие боли я терплю.
Мои друзья запихнули останки Леона в два больших пластиковых мешка и теперь выносят их, будто несут ковер. Один держит верхнюю часть, другой – ноги. Я даю Хансу ключ от сарая, где хранятся быстротвердеющий цемент и раствор. Они делают это не в первый раз и знают, что к чему. Прежде чем идти на кухню готовить подносы с едой, я, хромая, подхожу к Тому и встаю перед решеткой.
– Доволен, Том?
Его взгляд скользит вверх ко мне. Я пытаюсь проанализировать его состояние. Что он уже не так раздавлен, как вчера, могу себе представить, но как сегодня с его боевым духом?
– Мне жаль, – выдавливает он с опущенной головой и тихим голосом.
Я уже чувствую, как во мне поднимается удовлетворение и как уголки рта сами тянутся в ухмылку, когда он продолжает.
– Мне жаль, что я не ударил сильнее. Мне жаль, что я не смог тебя убить, ты жалкий ублюдок! Мне жаль, что я не размозжил твой череп в кашу! – орет он на меня.
Его лицо приобретает пугающе темно-красный цвет. Я отступаю от решетки, глубоко задетый. Что? Как он смеет это говорить? У меня в глазах краснеет, больше всего хочется взять пневматический молоток для забоя и приставить ему ко лбу, пристрелить его из ружья Ханса, самому забить его ногами до смерти. Потом до меня доходит, чего он добивается. Он хочет именно спровоцировать меня на это. Том хочет, чтобы я наконец убил его и избавил от страданий. Теперь я все-таки ухмыляюсь и подмигиваю ему. Так просто я с ним этого не сделаю. Он, кажется, чувствует, что его план не сработал, снова опускает голову, будто этого приступа и не было, и отступает, забивается под свое одеяло.
– Увидимся позже, – говорю я, насколько могу сдержанно, и отправляюсь кормить свой забытый скот.
Том
Когда я увидел Виктора, я испытал безумное облегчение. Яна при нем не было. Как же я боялся того момента, когда увижу монстра со своим сыном. Виктор так долго не показывался, что вполне мог бы за это время проследить за моей семьей и схватить Яна. Видимо, для таких вылазок он еще недостаточно хорошо себя чувствует. У меня огромный камень с души свалился. То, что Яна здесь нет, вовсе не значит, что он в безопасности, но по крайней мере монстр еще не заполучил его. Я не могу описать хаос чувств, который бушует во мне. Недавно я бросил вызов фон Хольстену. Я думал, если разозлить его достаточно, он сразу убьет меня. К сожалению, он этого не сделал. Он меня раскусил, как всегда. Это жутко. Так можно додуматься до того, что он умеет видеть людей насквозь или читать мысли.
То, что друзья Виктора вернулись, мне совсем не нравится. Я слишком хорошо помню, что случилось в прошлый раз, когда они были здесь. Мои внутренности болезненно сжимаются. Что сделают эти мужчины? Кому из нас придется страдать из-за них? Я знаю, что стою в списке любимчиков Виктора на самом верху, но один из мужчин в прошлый раз жестоко изнасиловал женщину. Куда она, собственно, делась? Сначала я думал, что это Верена, моя жена, но это была другая, которой пришлось терпеть его извращения. Что эти трое сделают на этот раз?
То, что оба друга Виктора унесли Леона, уже хорошо. Труп наверняка скоро начал бы вонять. Как ни жаль парня, но то, что не придется выносить зрелище и вонь разлагающейся плоти, приносит не меньшее облегчение. Я не знаю, сколько еще выдержу, и боюсь, что у Виктора на мой счет припасено немало планов. Со страхом спрашиваю себя, будут ли это душевные или телесные муки, которые мне придется вытерпеть перед смертью. Еще раз умоляю Бога защитить моего сына. Он никогда не должен узнать, что случилось с его отцом. Он никогда не должен попасть к такому больному ублюдку, как Виктор фон Хольстен.
Окошко для еды разблокировалось, чтобы я мог забрать свой поднос. Вместо еды на оранжевом потертом пластике лежит только записка. Дрожащими пальцами я беру ее и читаю послание, которое он мне отправил. Мое сердце и рука одновременно сжимаются. Бумажный комок падает на пол. Я чувствую, как в глазах жжет от слез, и, шатаясь, отступаю к кровати, забиваюсь в обманчивую безопасность одеяла.
Ты будешь мне благодарен, что твой желудок пуст, когда мы придем за тобой, – было написано на листке.
Виктор
Мои гости накормлены. Норберт и Ханс только что вернулись и докладывают, что их задача тоже выполнена. Цементу осталось только застыть, но это быстро, потому что в него добавлена специальная смесь. Отлично, с этим разобрались.
– Переходим к следующему пункту, у меня не так много времени, – недовольно рычит Норберт и оглядывается. Его взгляд снова задерживается на Линде. – Или сделаем короткую паузу? – спрашивает он с многозначительной ухмылкой.
– Зачем мы тебе еще нужны? – хочет знать Ханс.
– Нам нужно кое-что придумать насчет моего маленького садовника. Его зовут Йонас Андреас. К сожалению, я сам не могу его схватить, как видите, но нам нужно заткнуть ему рот, и я хочу видеть его здесь.
Раз уж Нико от меня ускользнул, Йонасу это тоже не должно сойти с рук.
– Не слишком ли опасно приводить его сюда? Разве полиция не станет искать его в первую очередь у тебя? – беспокоится Ханс.
Я пожимаю плечами.
– Искать, может, и станут, но не найдут.
Мы заговорщицки ухмыляемся.
– Я наведу справки о нем в больнице, – объясняю я. – К сожалению, я не могу его навестить. Мои травмы слишком заметны. Но я могу поговорить с ним по телефону, сказать, как мне жаль, что он попал в аварию, и спросить, когда его выпишут. Не знаю, может лучше схватить его еще в больнице. Дома его очень опекают, и туда будет трудно подобраться.
– А если мы просто его уберем?
Норберт, как всегда, хочет побыстрее закончить, отмечаю я со вздохом.
– Нет. Я хочу его с того самого дня, как впервые увидел. К тому же у нас будут проблемы с трупом, если вы его просто прикончите. Об этом не может быть и речи, – расставляю я все по местам.




























