Текст книги "Плотоядный: Вожделение плоти (ЛП)"
Автор книги: А. К. Хертс
Жанр:
Ужасы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
Его слова возбуждают меня в такой же степени, как и ужасают. Они могут значить что угодно, но я-то знаю их истинный смысл. Он причинит мне боль! Я боюсь того, что должно произойти, но растворяюсь в его поцелуе, отдаюсь во власть его рук, от которых зависит моя жизнь. Он обнимает меня как возлюбленную, а затем подхватывает на руки и уносит, а я плачу у него на плече.
Виктор
Она идеальна. Я больше не могу терпеть, быстро несу ее в свою личную операционную. Момент выбран идеально. Я чувствую ее желание, чувствую ее влагу. Мой член хочет ее, но желудок берет верх. Сначала дела, удовольствия потом.
Она плачет. Моя рубашка намокает от ее слез. Я укладываю ее на металлический стол, застеленный тканью, как всегда. Слизываю соленую влагу с ее лица, пока разбираюсь с ремнями. Раз я не могу успокаивать своих жертв медикаментами, приходится усмирять их по-другому. Добровольно еще никто не лежал смирно. Я затягиваю широкий ремень на ее торсе, затем – на животе. Она вся дрожит. Мышцы живота судорожно подергиваются. Я вижу это, поскольку низ ее майки задрался. Мой указательный палец скользит по линиям разрезов, которые я сделал бы, если собирался бы взять мясо с этого места. Она стройна, рельеф живота хорошо очерчен. Я уверен, что она будет восхитительна на вкус. Следующие на очереди – лодыжки. Ноги мне не особо нравятся. Иногда я варю их в бульоне или рагу, как поступил со ступней того парня – доставщика пиццы, Кевина. Мясо после варки можно отделить от костей, но я эту работу не люблю. Руки – вот что мне куда милее, и это снова возвращает нас к ней.
Она съела суп, не зная, что в нем была часть молодого человека, которого она должна видеть изувеченным каждый день. Полагаю, мои гости в курсе, чем я их кормлю, но они предпочитают гнать эту мысль прочь. Почему человеческую плоть так недооценивают? Почему она вызывает такую омерзительную брезгливость? Непостижимо.
Притягиваю ее левое запястье к ложу ремнем – сначала я займусь правой стороной. Беру ее изящную кисть, прижимаю к своей щеке, в последний раз наслаждаясь тем, как она теплая и живая на ощупь. Целую каждый пальчик, прокручивая в голове этапы предстоящей работы. Я делал это много раз, но все так же тщателен, ибо являюсь хирургом до мозга костей. На передвижном столике уже разложены все необходимые инструменты. Их не так много. Помимо антисептика для кожи и большого лотка для сбора отходов, мне потребуются лишь пила для кости, скальпель и шовный материал – чтобы она у меня кровью не истекла. Эластичный жгут, чтобы перетянуть руку, я уже сжимал в ладони. Да, я знаю, что мне следовало переодеться, но это разрушит весь момент. Я не хочу оставлять ее одну, не хочу нарушать магию, в нити которой мы оба пойманы.
Ее нижняя губа судорожно дрожит, пока она наблюдает, как я накатываю кольцо тугого жгута на ее руку, словно раскатываю перчатку. Я при этом держу ее руку поднятой, чтобы обескровить сосуды. Вернуться назад крови не позволит тугая манжета. Приятный для нее побочный эффект – онемение кисти. От последующей боли я сделаю ей обезболивающий укол, ведь все еще надеюсь провести с ней прекрасный вечер. Окончательный забой я отложу на некоторое время, чтобы препарат успел метаболизироваться. Было бы досадно испортить ее мясо. Я переведу ее к одной из других женщин, чтобы та могла о ней позаботиться.
Ее рука теперь абсолютно белоснежная и ледяная. Надеваю перчатки, подкладываю под место будущего разреза стерильную салфетку и тщательно обрабатываю кожу вокруг запястья дезинфицирующим раствором. Затем беру скальпель, чтобы рассечь мягкие ткани вплоть до кости, после чего пускаю в ход пилу. Вскоре первая кисть покоится в серебристой миске, ожидая свою пару, которую я отделяю тем же незамысловатым способом сразу же вслед за первой.
Что удивительно, она не потеряла сознание – лишь кричала и забавно взвизгивала. Да кто ж ее в этом упрекнет? Взгляд ее остекленел, но она не отключалась. Я зашиваю вторую культю, накладываю последний шов, отрезаю нить. Остаюсь доволен и собой, и ею. С нежностью целую ее в прохладный, влажный лоб.
– Самое страшное позади, детка, – шепчу я ей. – Теперь мы можем хорошо провести время.
Снимаю перчатки, навожу порядок. Зачарованно разглядываю свой трофей, покоящийся в металлическом лотке и ожидающий дальнейших превращений. Обезболивающее ввожу быстро, и пока моя гостья отдыхает, я могу наконец уделить внимание приготовлению легкой закуски.
С миской в руках я отправляюсь на кухню, где первым делом включаю фритюрницу. Пальчики всего вкуснее в хрустящей панировке. Соус-дип[1]к ним я приготовлю из томатов, сладкого перца, лука и соевого соуса, с щепоткой сахара и прочими специями. Пальчики оближешь! Можно ведь так сказать? Тщательно промываю отсеченные кисти, прохожусь по ним щеткой, на мгновение задумываюсь о том, чтобы снять кожу, но решаю не делать этого. Ногти аккуратно извлекаю из ногтевых лож щипцами и отправляю в мусор. Еще мгновение на раздумье – и я решаю оставить кисти целыми. Все-таки мы едим и глазами тоже, а смотрится это куда изысканнее, если поставить руку на срез, чтобы пальцы вздымались вверх, подобно лепесткам распускающегося цветка. Организую все для панировки, как меня когда-то учили. Сначала кисть нужно промокнуть насухо, затем обвалять в муке, после – во взбитом яйце с приправами и, наконец, в грубых панировочных сухарях. Фритюр, судя по индикатору, уже раскалился до нужной температуры. Беру будущее лакомство за средний палец, слегка отряхиваю излишки панировки, открываю крышку и бережно опускаю его в кипящее золото. Масло с шипением поглощает деликатес. Совсем скоро я смогу утолить свой голод по ней. И утолю его всеми мыслимыми способами.
Том
О, нет! Черт! Черт возьми! Он снова это сделал, и именно с ней. Я застыл у стекла в полном оцепенении, сжав кулаки – отчаянные, беспомощные кулаки, – и не могу поверить в то, что только что произошло у нас на глазах. Ужас сковывает меня, как и всегда. В первое время я еще барабанил в стекло, кричал на него. Он тогда удостоил меня лишь жалостливым взглядом, не больше. Теперь я понял: он меня попросту не слышал. Стекло толщиной в несколько сантиметров, его не разбить.
Молодая блондинка даже не сопротивлялась, когда он внес ее в облицованную кафелем комнату. А видели ли они вообще нас, зрителей? Казалось, он был всецело поглощен ею: нес ее на своих чертовых руках, касался своими лапами убийцы, целовал губами, которые оближет, когда станет ее пожирать. Самое ужасное – это осознание собственного бессилия. Раз за разом я вынужден бездейственно наблюдать за тем, что он творит с моими собратьями по несчастью. От этой беспомощности я схожу с ума.
Меня зовут Том Аренс. Мне двадцать семь лет, и я был нанят телохранителем к Виктору фон Хольстену. По крайней мере, так было прописано в моем контракте. На деле же я никогда здесь не работал.
Мой взгляд скользит по другим стеклянным стенам. За каждой из них томится очередная жертва: кто-то еще цепляется за надежду, кто-то уже окаменел и смирился. Нас не принуждают смотреть, но ужас словно магнитом влечет нас. Как при виде аварии на дороге – невозможно отвести взгляд. Мне так ее жаль, эту девушку. Ей вряд ли больше двадцати, она стройная и хрупкая, совсем подросток. У меня просто сердце обливается кровью, когда я вижу, что он с ней вытворяет. Он не убивает ее, нет, он, видимо, решил растянуть удовольствие, отрывать от нее по кусочку – прямо как от того парня в дальней камере, которому он недавно отпилил ногу.
И что же, мне радоваться, что я пока цел? Рано или поздно меня постигнет та же участь, что и всех остальных. Полагаю, он испытывает ко мне некое подобие уважения, ведь я сильнее его. Тем более удивительно, что он до сих пор не ослабил меня, не отнял какую-нибудь часть тела. Теоретически, я мог бы с ним справиться, осмелься он войти в мою камеру. Но он никогда меня не выпускал.
Порой он подходит к стеклу или решетке и просто смотрит на меня. Мороз по коже продирает, когда этот тип, не проронив ни слова, так пристально тебя разглядывает, а ты-то знаешь, что он за чудовище. Я пытался заговорить с ним, спрашивал, неужели у него нет совести, за что он так с нами. В ответ он лишь удивленно приподнял брови. Он оценивал меня, мысленно разделяя мое тело на лакомые куски, размышляя, что со мной сделает. Я мог вести себя как угодно – настоящей реакции это не вызывало. Он лишь порой облизывался, ухмылялся каким-то своим мыслям, полностью уйдя в свой мир, пропитанный плотью и вожделением. В конце концов я просто лег на койку и уставился в потолок.
– Если еще раз посмеешь со мной заговорить, я вырву тебе язык.
Клянусь, у меня сердце замерло, когда он это произнес. Дело было не только в самих словах, но прежде всего в том, как он их сказал – с той неприкрытой уверенностью, с осознанием, что угроза, которую он мне только что высказал, уже не раз приводилась им в исполнение. Затем он неспешно удалился, оставив меня в полном шоке.
Наверное, мне стоит объяснить, как ему вообще удалось заманить меня в подвал, хотя я и сильнее его, и вешу заметно больше. Это была простая уловка, и теперь, по прошествии времени, я просто не могу понять, как мог быть настолько глуп, что попался на нее. Но задним умом, как известно, все крепки, не правда ли?
В мой первый рабочий день он провел для меня с ознакомительной экскурсией по всему дому, чтобы я мог составить общее представление. Подвал был последним пунктом программы. Откуда мне было знать, что скрывается внизу? Он отпер дверь в первую комнату. Я подумал, что это просто еще одно помещение. Некоторые люди обустраивают себе убежища, комнаты страха или что-то в этом роде. Он вежливо пропустил меня вперед и попросту запер дверь за моей спиной. Прозаично, знаю.
Сначала я решил, что он испытывает меня, но когда сквозь стеклянную перегородку я увидел остальных, до меня наконец дошло, что я оказался в своего рода клетке. Естественно, я попытался выбраться: бил по дверям, стенам, стеклу, кричал, угрожал, требовал – все без толку. Мой разум отказывался воспринимать то, что со мной произошло. Все это было слишком абсурдно, чтобы принимать всерьез. Плохой розыгрыш, – думал я, – проверка на прочность. Но это было не так. И с того самого дня он так и не выпустил меня.
Когда я впервые стал свидетелем того, что он проделал с одной из моих сокамерниц, меня просто парализовало. Я не мог поверить, что человек способен на такое. Сейчас для меня он – лишь чудовище, каким он тогда себя выставил. Он творит такие ужасные, такие непостижимые вещи. Я вновь и вновь прихожу в ужас от такой бездны бесчувствия, от такой готовности к садизму и насилию.
Напротив, по диагонали от меня, находится комната молодого человека, которого он набивает едой по нескольку раз на дню, словно рождественского гуся. Теперь я уже отворачиваюсь, не смотрю, потому что не в силах больше этого выносить.
Едва Чудовище появляется в комнате, а парень, съежившись от страха, пытается стать меньше и спрятаться, я отворачиваюсь, крепко зажмуриваюсь и пытаюсь думать о чем-то другом. Часто считаю до тысячи – так я могу быть уверен, что эта пытка закончилась и он ушел.
Мальчишка обычно лежит на боку, обхватив живот, который, должно быть, заполнен до предела. Его лицо говорит мне об этом без слов. Никогда прежде я не видел, чтобы человек страдал так сильно. Я и представить себе не мог, что могу пожелать кому-то смерти, но этому бедняге я от всей души желаю, чтобы его мучения поскорее прекратились.
Кажется, его разум уже покинул его: он просто сидит или лежит в апатии, не смотрит в нашу сторону, двигается лишь тогда, когда уже невмоготу и нужно в туалет.
Однажды его вырвало. Чудовище вернулось, снова впихнуло ему в глотку толстый шланг и при помощи огромного шприца вкачало новую порцию месива. После этого ему пришлось лечь, а позже – убирать свою камеру.
Когда он ползал на коленях по полу, я видел его раздутый живот, столь чудовищно не сочетавшийся с его худым телом. Это зрелище вызвало у меня слезы на глазах и заставляло просто кипеть от ярости. Если однажды доберусь до этой твари – сверну ему шею, – поклялся я себе в тот день. И я все еще полон этой решимости. Если он придет за мной, я ни за что не сдамся без боя!
Виктор
Как описать вкус подобного деликатеса? Я не в силах, я все еще купаюсь в воспоминаниях о нежном мясе, хрустящей панировке, пикантном соусе. Я удалился с дарительницей этих услад моих вкусовых рецепторов в свои личные покои. В зрителях мы оба не нуждаемся, хоть этот телохранитель и не дает мне покоя все это время. И на этот раз он наблюдал за мной, забавляя меня своей сдерживаемой яростью и жаждой убийства, которые он ко мне питает. Мой крепыш. Он из тех, кого представляешь этаким дикарем, любителем природы, который идеально смотрелся бы в рекламе товаров для "настоящих мужчин".
Моя маленькая дива лежит на шкуре перед камином, прямо как я и представлял. Она наблюдала, как я трапезничал, но, к моему огорчению, кажется, уже не воспринимает реальность ясно. Либо обезболивающее вызывает у нее сонливость, либо ее рассудок не выдерживает ампутации. Ей не должно быть больно, она должна чувствовать себя хорошо, и все же она смотрит лишь остекленевшим взором, с полуприкрытыми веками, словно ей трудно держать их открытыми.
Я отодвигаю тарелку с обглоданными костями и тут у меня случается отрыжка, за которую, разумеется, приношу свои извинения. Это было наслаждение – иметь возможность вкусить это невероятно аппетитное лакомство. Количество мяса было слишком скудным, чтобы насытить меня, но я ведь и не стремлюсь к пресыщению – моя цель – удовольствие. Я подхожу к ней, на ее глазах полностью раздеваюсь и ложусь позади. Ее обнаженное тело согрето жаром огня. Я поворачиваю ее набок, прижимаюсь к ее спине, помещаю свой возбужденный член между ее бедер и блаженно вздыхаю. Теплое чувство удовлетворения опускается на меня, словно одеяло. Может ли жизнь быть еще прекраснее?
Я поглаживаю ее живот, позволяю пальцам спуститься ниже, к лобку. Она гладко выбрита. Я придаю большое значение тому, чтобы мои гости следили за своей гигиеной. Мои пальцы раздвигают ее половые губы, проникают внутрь, во влагу, которой я не ожидал. Она была возбуждена до того, как мы начали, но то, что она, кажется, все еще возбуждена и сейчас, сбивает меня с толку. Мой член находит дорогу к моим пальцам сзади. Я направляю его в нужное место, вхожу в теплую глубину, чьи шелковистые стенки мягко обволакивают меня. Мои мысли текут плавно, и я задаюсь вопросом: а ел ли я когда-нибудь вагину? Вкусно фаршированную матку – да, послед – тоже, половые губы – конечно, но целую вагину? Какие именно части к ней относятся?
Пока я вхожу в нее на всю длину, прижимаю к себе и осыпаю поцелуями ее шею, в голове у меня проносятся рецепты. Ее щеки такие нежные, бедра упругие, ее тело так желанно во многих отношениях. Я трахаю ее неспешно и гадаю, чувствует ли она это вообще. Чтобы заниматься любовью, не нужны руки, – лучше бы шепнуть ей это, но я лишь могу стонать ей в ухо, чувствуя, как ее тело покрывается мурашками, и пощипываю зубами хрящик ушной раковины. Мой ритм ускоряется. Я начинаю потеть, овладевая ею – жестче, сильнее, глубже. Я полностью выхожу из нее и, с новым напором, пыхтя, втискиваюсь в ее зад.
Вот наконец она реагирует: стонет и сжимает сфинктер. Значит, ты все-таки еще здесь, с мной, – с удовольствием думаю я, наслаждаясь массажем, который она устраивает моему члену, то и дело сжимаясь. Какая же она тугая, как восхитительно всхлипывает и плачет. Для моих ушей это – музыка.
Ее кишечник пуст, подготовлен к забою. При мысли об этом пиршестве чувств я кончаю, долго и с стоном изливаясь в нее. Вот теперь она снова полна, – мелькает у меня в голове, но поскольку я хочу подождать еще один день, обильная вода смоет все начисто. Я остаюсь лежать сзади, обнимая ее, прижимая к себе, вдыхая ее запах. Мне вспоминается, как сладко пахла ее «киска», и я переворачиваю ее на спину, сгибаю и раздвигаю ее ноги, сползаю ниже, чтобы добраться до ее нектара. Это то, что можно получить только от живых. Я тщательно вылизываю ее, скольжу по ее щели, выискиваю каждый уголок, высасываю каждую каплю. Ее половые губы такие полные, так и хочется впиться в них зубами. Она пронзительно вскрикивает, извивается, но моя хватка крепка, я надежно фиксирую ее таз. Я переключаюсь на ее заднюю дырочку. Обычно я не люблю вкус себя самого, но, обогащенное ее ароматами, мое семя кажется мне восхитительным. Оно слаще, чем обычно, не такое мыльное.
Мгновенно в моих мыслях возникает Йонас. Интересно, какой вкус у его семени? Я весь замираю от щекочущего нервы предвкушения: отведать его, взять его член в рот, не кусая, выдоить его и пробовать на вкус. Завтра утром, когда этот ангел будет спать в объятиях другой, он придет, попадется в мою ловушку, как и все его предшественники, добровольно пойдет на свою погибель. Я кладу голову ей на живот, закрываю глаза и слежу за ее дыханием, которое поднимает и опускает ее тело, укачивая меня и мягко погружая в сон.
Йонас
Что мне делать? Я пролежал без сна половину ночи, думая о том типе из клуба, который предложил мне работу, хотя даже не знаком со мной. В нем было что-то, что зацепило меня где-то в глубине подсознания, на уровне животных инстинктов, но я не могу это объяснить. Это неуловимо, не поддается рациональному объяснению, и, если честно, это меня беспокоит. По виду у него, похоже, куча денег. Он что, хочет меня купить? Но зачем именно меня, и для чего? У меня пересыхает в горле, когда я вспоминаю то чувство, что испытал рядом с ним. Я всерьез подумал, что он хочет меня поцеловать. Безумие! Когда по дороге домой я рассказал ребятам, что ко мне подкатил какой-то мужчина постарше, они только глупо хихикали и отпускали дурацкие шуточки. Никто из них не видел никакого парня в костюме. Может, я и вправду его придумал?
Я вспомнил о визитке и даже встал с кровати, чтобы порыться в карманах джинсов и найти ее. Шикарный адрес. Фешенебельный район. Насколько я знаю, там стоят одни только старинные виллы. Большинство из них поколениями находятся в собственности у одних и тех же семей. Он что, живет там один? Не могу себе представить, каково это – жить в полном одиночестве в огромном старом особняке с кучей комнат. Жуть какая. И наверняка это дорого. Я думаю о счетах за отопление, электричество, страховку, и, конечно, о зарплате прислуги, которой у него скорее всего полно в таком большом доме. Ну, по крайней мере, уборщицу или экономку он себе, наверно, позволяет. И теперь я должен наняться к нему садовником?
Я люблю работать на свежем воздухе. Вообще, мне нравилась моя работа, но после обучения меня не оставили в фирме, и с тех пор я перебивался случайными заработками. Там подстричь газон, здесь обрезать живую изгородь. Мои родители, естественно, давят на меня, чтобы я устраивался на постоянное место, обеспечил себе стабильный доход. Ведь речь идет еще и об отчислениях в пенсионный фонд, медицинской страховке и всем таком, во что мне совсем не хочется вникать.
Если бы я работал на этого господина фон Хольстена, ругань с родителями, надеюсь, остались бы в прошлом. Совсем невесело сидеть за обеденным столом, когда тебя постоянно забрасывают вопросами. "Что ты собираешься дальше делать со своей жизнью? Какие у тебя планы? Ты уже сегодня разослал резюме? Прочитал вакансии в газете?"
В конце концов я собрался с духом, поставил будильник на девять и решил взглянуть на "халупу" этого типа. Я ничего не теряю, а отказаться я всегда успею, если что-то придет мне не по нраву. Вполне возможно, что вчера я просто был не в настроении и поэтому все не так понял. К тому же, каждый заслуживает второго шанца, а тот мужчина, по имени Виктор, в общем-то был довольно мил. Я сладко зеваю. Как только решение принято, на меня накатывает усталость, и я наконец могу заснуть.
Виктор
Нина совсем выбилась из сил и спит. Я отношу ее в другую комнату, где другая юная особа ждет своего часа, чтобы подняться в моем списке приоритетов. Линда – девушка несколько полноватая, но с милым личиком. Я позаботился о том, чтобы она получала питание в избытке, ведь сало – важный ингредиент на кухне, а судя по всему, его у нее предостаточно. Она вздрагивает, когда я отпираю ее дверь, но уверен, что она не рискнет напасть на меня. Не то, что наш телохранитель, который только и ждет, чтобы я навестил его, потеряв бдительность.
– Здравствуй, моя дорогая, – приветствую я ее и кладу Нину на кровать, с которой она в испуге поднялась.
– Я хочу, чтобы ты позаботилась о ней, понимаешь?
Она мгновенно кивает. Ее подобострастие имеет определенную прелесть, но довольно скоро начинает мне надоедать. Ее темные, огромные, как у коровы, глаза смотрят на меня в страхе. Я не могу удержаться и щипаю ее за бок. Она взвизгивает и поднимает руки в защитном жесте, но старается при этом не прикоснуться ко мне.
– Пожалуйста, – едва слышно выдыхает она.
О, милочка, и что же это должно значить? Мне позволено выбирать на свой вкус? Я улыбаюсь, размышляя над возможностями. На сегодня я сыт и доволен, так что ей нечего бояться. Я прикладываю ладонь к ее щеке и глажу ее полноватое лицо. Она как раз из тех кандидаток, чью голову я бы сохранил как украшение и расположил рядом с тарелкой, пока буду вкушать ее плоть, просто чтобы любоваться ею. Я закрываю глаза, прогоняя эти образы, а затем пристально смотрю ей в глаза.
– Сделай то, что я тебе сказал, – я указываю пальцем на камеру, укрепленную на потолке – слишком высоко, чтобы кто-либо из моих гостей мог до нее дотянуться. – Я вижу все, что ты делаешь, – напоминаю я ей.
Линда хочет что-то спросить, но не решается. Я вздыхаю, похлопываю ее по щеке и убираю ее длинные каштановые волосы за ухо.
– Просто помогай ей во всем, с чем она уже не может справиться сама, – разъясняю я, приподнимаю ее подбородок и на мгновение прикасаюсь губами к ее губам.
Был ли это ее первый поцелуй? Я почти готов в это поверить, глядя на ее реакцию. Линда действительно поднимается в моем рейтинге. Я еще не имел ее, просто хотел заполнить комнату, когда нашел ее, а она практически сама предлагала себя, так что я не мог не взять ее с собой. Это было проще, чем похитить комнатную собачонку.
Она была такой несчастной, плакала на улице у школы, жертва травли, все над ней смеялись. Что еще было нужно, кроме протянутой руки, понимающего слушателя, ободряющей улыбки? Бедная маленькая Линда. Мне и вправду стоит уделить ей больше внимания. Кроме мистера Телохранителя, она здесь единственная нетронутая. Почему я постоянно думаю об этом парне? Он тоже был всего лишь вариантом на непредвиденный случай. Я предпочитаю, чтобы комнаты были заняты, так сказать, на черный день. Я займусь им, когда разберусь с донором печени. Совсем скоро я перестану пичкать его кукурузной кашей. Его тело распухло. Когда я прощупываю печень, чувствую, что она увеличилась примерно вчетверо. Я даже не был уверен, сработает ли это на человеке, но мой эксперимент показывает, что да, вполне. Ко Дню благодарения он будет готов. Тогда я приготовлю чудесный паштет из фуа-гра. Остальные части его тела второстепенны, но я не из расточительных, так что разделаю его на порции и заморожу. Может, стоит снова приготовить холодец.
Ах, я чуть не забыл о Линде. Моя пухляшка. Я еще раз сжимаю покрепче одну из ее складочек. Ее кожа мягкая, а ткани гораздо рыхлее, чем у Нины. Хорошо прослоенное мясо вкуснее постного, ведь жир – это проводник вкуса, да и жаркое не будет таким сухим. Так объясняла мне моя бабушка, прекрасная кухарка.
После недавнего легкого перекуса я по-настоящему не наелся. Поскольку я постоянно думаю о еде, у меня урчит в животе. Что бы такого быстренького приготовить? Возиться с готовкой мне уже не хочется, да и поздно. Завтра утром сюда пожалует моя новая добыча. При одной мысли о Йонасе мое сердце начинает биться чуть чаще. Охота доставляет мне такое наслаждение. Часть меня надеется, что он не придет на встречу, и мне придется добывать его по-настоящему. С предыдущими все было слишком просто. Мне не хватало остроты, азарта, и, возможно, поэтому я не ценил добычу так, как если бы она досталась мне ценой усилий. Йонаса же я буду ценить, я это уже сейчас знаю. Его застенчивость и смущенный взгляд покорили меня. К тому же, на него приятно смотреть. Я люблю разглядывать людей, и вижу при этом не просто внешнюю оболочку. Я различаю мускулы, играющие под кожей, сухожилия, связки и суставы, слаженная работа которых позволяет совершить движение, органы, расположенные в брюшной полости, а еще легкие, сердце и мозг. Я вижу весь комплект.
Кстати, мозги тоже неплохо было бы снова приготовить, – приходит мне на ум. Я слишком часто ими пренебрегаю, потому что мне лень возиться с распиливанием черепов. Раньше ничего не пропадало даром, люди тогда жили впроголодь и радовались каждому куску. Когда забивали животное, в ход шло абсолютно все. Задумавшись, я поворачиваюсь спиной к обеим женщинам, автоматически запираю дверь с пульта и направляюсь в свою кладовую. У меня разыгрался аппетит к копченой колбасе. Здесь, как в старые добрые времена у бабушки, с потолка свисают связки колбас. Естественно, я сделал их сам, и оболочка – из человеческих кишок, поэтому колбаса получается толще, чем привычная магазинная в свиной череве. Я точно знаю, кто был благородным донором для всех моих продуктов. Я чту их, наслаждаюсь сполна и мысленно вызываю образ того гостя, кому обязан этим яством. Иногда я пересматриваю записи с камер в комнатах или из операционной, но обычно на это нет времени. Содержание моих гостей – хлопотное дело. Да и другие дела никто не отменял. Я отпираю им шкафы, чтобы они могли взять моющие средства, выпускаю их в спортзал, проверяю их работу, особенно уборку. Заботиться обо всех этих людях – титанический труд, но я делаю это с радостью, ведь и мне это на пользу.
Ломтик плотной колбасы, которым я себя побаловал, восхитителен на вкус. Я окидываю кладовую взглядом и с удовлетворением отмечаю, что припасов у меня вдоволь. Даже если бы свежее мясо вдруг перестало ко мне поступать, запасов, наверное, хватило бы на целый год. То, что не помещается в кладовой, ждет своего часа в морозильнике. Прекрасно. Довольный, я гашу свет и отправляюсь в постель. Для Йонаса я хочу быть свежим и отдохнувшим.
Глава 2
ЕДА ПОЛЕЗНА ДЛЯ ДУШИ
«Когда вы поели и выпили, вы словно заново родились; будьте сильнее, смелее, искуснее в своем деле»
– Иоганн Вольфганг фон Гете
Йонас
Я совершенно сбит с толку. Хотя спал и неплохо, но катастрофически мало. Когда прозвенел будильник, я поначалу даже не сообразил, что происходит. Когда в последний раз мне приходилось вставать в такое время? С тех пор как я не работаю в фирме, я обычно валяюсь в постели до самого обеда. Моя мама сияет, когда я, шаркая ногами, вползаю на кухню. Меня сюда выманил аромат кофе. Только надеюсь, мама не забыла, что я с утра не в духе, и не станет набрасываться на меня с разговорами.
– О, какая честь! – язвительно замечает она, смотря на меня поверх очков с вопросительным выражением.
Я решаю сделать ей приятное и сообщаю, зачем встал так рано.
– У меня скоро собеседование.
Сначала она смотрит на меня с недоверием, но затем улыбается, словно я сделал ей подарок, подходит и обнимает меня.
– Правда? Это же замечательно! И куда?
Определенно слишком много вопросов разом для такого утра. Моя способность соображать находится на нулевой отметке. Я выуживаю булочку из хлебницы и пользуюсь заляпанным крошками блюдцем отца, которое, странным образом, еще не убрали, хотя папа должен был выйти из дома больше часа назад. Я не стану ломать над этим голову, пустая трата энергии.
– И во сколько тебе нужно быть? – не унимается она, и я жалею, что вообще раскрыл рот.
– В одиннадцать.
– И куда тебе ехать? Может тебя подвезти?
Меня смешит ее рвение, и я не могу сдержать улыбку. Кажется, она напрочь забыла, что я уже взрослый и у меня есть водительские права. Ее забота меня слегка растрогала, и я снова почувствовал себя тем маленьким мальчиком, которому вечно не хочется идти в школу пешком и который готов виться вокруг матери, лишь бы она подбросила его эти несчастные пару кварталов.
– Я же не могу появиться там с мамой, – протестую я, пока эта безумная идея не успела прочно засесть в ее голове.
Если уж что-то засядет в ее мыслях, она становится как ротвейлер, вцепившийся в добычу, – не оторвешь.
– А почему нет? Я просто подожду в машине, раз уж я тебя так смущаю.
Она убирает со стола посуду, а я тем временем хватаю нож и варенье. Она решительно вынимает нож у меня из рук и молча протягивает чистый.
– И какой смысл в том, что ты будешь сидеть в машине? – спрашиваю я, надеясь, что она сама увидит всю абсурдность этого плана.
– Я буду твоей моральной поддержкой. К тому же, я не хочу, чтобы ты садился за руль, когда нервничаешь. Мало ли что может случиться?
Моя мать никогда не могла объясняться коротко и ясно. С ней надо изрядно сосредоточиться, если не хочешь быть просто сметенным ее словесным потоком.
– Пойду, пожалуй, в душ, – бормочу я и роняю остаток булочки на тарелку, на что она награждает меня укоризненным взглядом, высоко вздернув бровь.
Я знаю, она так и хочет сказать: "И этот последний кусочек ты бы мог доесть. Вспомни о детях в Африке." Но она молчит, на что я, тоже мысленно, отдаю ей должное. Когда живешь вместе столько лет, знаешь человека, как облупленного, – с усмешкой думаю я, хватаю остаток булки и запихиваю его себе в рот.
Виктор
Придет ли он? Я стою у окна своей спальни и смотрю вдаль. Подъездная аллея пуста. Возможно, совсем скоро здесь будет стоять его машина – наверняка какой-нибудь подержанный автомобильчик. Я уже отдал парочку таких железок Дмитрию на утилизацию. За это русский периодически делает мне кое-какие одолжения. Так уж в жизни устроено: рука руку моет.
У меня еще есть немного времени, и я бросаю взгляд на монитор. Вид на каждую из комнат можно вызвать отдельно, но я могу вывести на просмотр и все сразу. В моем распоряжении восемь помещений для гостей, два из которых сдаются внаем. Каждая комната оснащена высокотехнологичным оборудованием. Я могу регулировать температуру, определять уровень кислорода, влажность воздуха. Есть возможность опустить различные перегородки на фасаде. Двери и шкафы я могу открывать и закрывать удаленно. С помощью подвижных камер я в любой момент вижу, чем заняты мои гости. Ни один, даже самый крошечный уголок их жилища не остается вне поля зрения. Для них не существует понятия частной жизни. Их жизнь и их тела всецело принадлежат мне.




























