Текст книги "К истокам кровавой реки (СИ)"

Автор книги: Течение западных ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 41 страниц)

С тех пор он стал осторожнее, и при очередных походах за книгами всегда заранее старательно обходил здания. Как только заработок позволил, он отказался от квартиры и стал снимать дом – дороговато, конечно, зато там был чердак, и подпол, и чулан, и еще куча мест, где можно было прятать книги, попавшие под нарушение конвенции. До сих пор он ни разу не попадался, был у начальства на хорошем счету, и вот теперь – эта певица, Аза.

Конечно, если она была правительственной шпионкой, она действовала крайне неразумно. Только спугнула возможного диссидента. Ну не может же быть, чтобы она говорила правду?

Данияр изучил все, что говорилось в газетах о единственном космическом путешествии. Информации было мало – Марк Северин, журналист, ученый-естественник, общественный деятель и прочее… участник различных движений, путешественник… известен тем, что на максимально близком расстоянии обошел Йеллоустоун… безрассудная попытка, о судьбе дикой экспедиции ничего не известно… ну и фотография. Красивое открытое лицо, такие нравятся женщинам. Не то, что у него. Про себя Данияр знал, что его тип внешности не подходит под идеал европейской красоты. И зря ему казалось, что эта Аза смотрела на него заинтересованно. Конечно, она заинтересована настолько, насколько ей важен аппарат, если он действительно важен… вот из какого сплава он изготовлен? Можно ли сейчас создать такой же? Как решить вопрос с теплозащитой, и топливо, топливо – вот это проблема номер один! Конечно, если он возьмется за это действительно дикое предприятие…

Аза не появилась на следующий день. Еще неделю он ждал звонка, письма, чего угодно. Ее лицо мелькало на обложках журналов и с афиш, но никакой весточки не было. Конечно же, она передумала. Это был сиюминутный порыв избалованной мужским вниманием красавицы, несомненно, даже такому яркому человеку она давно нашла замену. А все же жаль, что не придется достраивать аппарат. Вот только аппарата и жаль.

Через две недели наступило бабье лето. Был чудесный теплый вечер, а луна давно пошла на ущерб и появилась на утренней заре. Данияр, выйдя с завода, обвел взглядом синее небо без единого пятнышка, и повернулся уже к автобусной остановке, когда сзади его окликнул голос, который он не переставал надеяться услышать:

– Господин инженер!

Она стояла у своего автомобиля, смеющаяся, невероятно красивая в легком светлом платье, и на сердце у инженера стало легко.

– Вы тогда так неожиданно исчезли, а я была на гастролях, – улыбнулась Аза. – Ну что? Вы думали над нашим проектом?

– Думал, – губы в ответ сами расползались в улыбке. И в порыве искренности, о которой, впрочем, он вскоре пожалел, инженер добавил: – Называйте меня Данияром.

========== “Я Иван, не помнящий родства, господом поставленный в дозоре…” ==========

Основной зал заседаний министерства юстиции, огромный и светлый, был пуст. Сбоку от центрального стола за занавесями виднелась открытая дверь, которая вела в небольшую комнату без окон. Сюда охранники и привели арестованного, – немолодого уже ссутулившегося человека с лысой головой и небольшой поседевшей бородкой. Одет он был в обычный деловой костюм, только без галстука, и на ногах шлепанцы вместо туфель. Человек оглядел комнату безразличным взглядом потухших глаз и пожал плечами. Охранники довели его до кресла перед письменным столом и усадили. За трибуной напротив располагались трое важных господ в черных костюмах, которые перебирали бумаги и не глядели на заключенного. Наконец сидевший по центру изрек:

– Осужденный доставлен, господин статс-секретарь? Тогда огласите…

Секретарь с деловым видом вытащил бумагу из стопки лежащих перед ним на столе листов, поглядел поверх очков на заключенного и сообщил:

– Ваше прошение о досрочном освобождении удовлетворено.

– Я не подавал никакого прошения, – усталым голосом возразил арестованный.

– Его подал вместо вас ваш адвокат.

– Этот болван ведь знал, что мне безразлично.

– Не только вам, – сидевший по центру человек выпрямился, глядя на заключенного с превосходством. – Выйдете и узнаете. Всем, всем все равно, понимаете?

– Да…

Голос арестанта звучал глухо, потому что он закрыл лицо руками, клочья бороды торчали сквозь пальцы.

– Я переоценил людей, все-то думалось, что у каждого, даже у торговца, считающего гроши, или у отупевшего от труда рабочего есть искра божья в душе, но нет… Человечество, может, и просуществует еще пару тысячелетий, но похороны случились сегодня…

Из-за сомкнутых ладоней вырвался всхлип. Председатель поморщился:

– Погодите, вы пьяны, что ли?

Арестант распрямил плечи.

– Самую малость, господин министр, – сказал он вполне трезвым голосом. – Не сердитесь на охрану, мне разрешили пользоваться деньгами, ну они иногда и приносят за небольшую мзду. Ведь сегодня у меня не ожидалось ни вызовов, ни свиданий с адвокатом.

– Черт знает что, – недовольно произнес министр. – С охраной разберемся, но от вас как-то не ожидалось. Талантливый поэт, известный человек, а пьяны, как сапожник.

– У каждого свой предел, господин министр, – лицо арестанта снова приняло плаксивое выражение.

Молчавший до сих пор третий чиновник подал голос:

– Видал я пьяных сапожников, пьяных литераторов, избави боже от пьяных революционеров. Сейчас вы подпишете необходимые бумаги, вечером вам дают свидание с родными, расскажете им все сами. С завтрашнего дня можете быть свободны.

– Свобода внутри нас, – ответил арестованный спокойным тоном. Министр усмехнулся:

– Вы и на помилование так же реагировали.

– Тогда мне было безразлично, жить дальше или нет. У меня возникли подозрения, что душа таки бессмертна, а если это так, не все ли равно, где ей мучиться.

– Сами придумали?

– Книги читал, – ответил арестант.

– Не те вы книги читали, – министр отодвинул от себя бумаги. – Надо было Киплинга. Помните, Акела промахнулся? Вы сейчас мертвый волк, понимаете? Потому вас и выпускают. У вас вырваны зубы, вас никто не поддержит. Если бы вы подумали, вы бы поняли, кто и почему вас в свое время щедро финансировал… Чтобы предотвратить взрыв котла, надо спустить пар.

Заключенный наморщил лоб:

– Кажется, я слишком пьян, чтобы рассуждать, – пробормотал он.

– Оно и видно, – буркнул министр. – Сейчас пьяны, тогда самонадеянны… Поэтому вас и пощадили, распустив слух о вашей казни.

Поднял голову сортировавший бумаги секретарь.

– Не только поэтому, – уточнил он. – Скажите, а вот насчет ваших снов, которые появились после провала бунта…

– Да, я знаю, что пощадили и из-за снов, – усмехнулся заключенный. – Тюремный психиатр так обрадовался этой информации, конечно, он обязан был донести.

– Это его работа, – сухо буркнул секретарь. – В последнее время вы видели что-то еще?

Арестант покачал головой:

– Только то, что и раньше. Зимний город, окна в домах не горят, людей почти нет, еле-еле передвигаются по снегу тени, какие-то волочат за собой санки, кто-то падает и остается лежать в снегу. Темнота, вдали небо освещают вспышки взрывов или каких-то мощных выстрелов.

– По контурам зданий не определить? Вы же много путешествовали.

– Нет, по снегу могу судить, что это север. Больше ничего…

– Учтите, на свободе вы все равно должны будете отмечаться в том числе и у психиатра, и ему докладывать о всех… снах, галлюцинациях, как хотите называйте.

– Зачем бы вам эта информация?

– Пусть информация будет, а там уж мы решим, как с ней поступить, – сидевший в центре министр снова взял разговор на себя. – Ваше дело докладывать.

–Удивительно вы обращаетесь с людьми, – с усмешкой покачал головой арестант. – Выполняй нашу волю и своей не имей, и главное, такое отношение не скрываете. Воистину народ это овцы.

– А знаете, что? – третий член комиссии встал, рывком отодвинув кресло. – Знаете, что вы от нас не отличаетесь ничем, разве что лукавством? Вы так же презираете людские массы, вы так же хотели их использовать. Притащить к счастью, не к их, а к вашему счастью, держа за волосы, да еще стукая головой об препятствия. Так что вы не опасны, изобретете что-то принципиально новое – вас можно будет бояться.

Странная улыбка блуждала по губам арестанта:

– Однако машины Пишты вы испугались…

– Этот телеграфист весь мир напугал своим блефом. К счастью, он был один такой, вероятность повторения один шанс на миллион. Да-да, он был – его труп был найден и опознан в числе прочих после кораблекрушения у Цейлона. А вы езжайте, голубчик, хоть на континент Свободы.

– Шутите? Как же я тогда буду отмечаться у психиатра? Да и староват я для Америки, – ответил арестант. – Правда, сейчас только на них и надежда. Только там люди свободны.

– Им хорошо разводить демократию, – резко бросил министр, – их охраняет чертов вулкан. Никто в здравом уме на них не нападет, а нам надо остерегаться.

– Нет, я не о том. Такая внешняя угроза объединяет, но она же отбирает ресурсы на развитие… Прозябать за право первородства или превращаться в животное за чечевичную похлебку – выбор невелик.

– Ладно, хватит лирику разводить, – министр хлопнул рукой по столу. – Вечером вам дают свидание с сестрой, у вас же только сестра?

– Да, хотя мне кажется, она не обрадуется. А вот послушайте, раньше приговоренным к смерти исполняли последнюю просьбу, а помилованным?

– С чего бы?

– Ради прецедента.

– Ну вы наглец.

– Так это ничтожнейшая просьба, господин министр. Вы же говорили, я не один такой сновидец. А что же видели другие?

– Зачем вам?

– Любопытно. Только любопытство мне и осталось, разве нет?

– Посмотрим. Все равно вы гражданский труп.

– Мне, надо полагать, и документы на другое имя выдадут?

– Да зачем? Оставайтесь под своим. Просто потому, что вы не опасны, Грабец.

========== Часть 2. Беглец. В краю подземных нор. Мэсси ==========

Если смотреть сверху, скала казалась выше, чем на самом деле. Так, наверное, чувствуют себя насекомые, когда висят на потолке спинкой вниз. Хотя нет – они ведь умеют летать и потому им не страшно сорваться.

Мэсси, впрочем, тоже не боялся свалиться. Высота утеса была небольшой, в пять-шесть раз больше человеческого роста*. Внизу трава уже отросла весьма прилично, несмотря на раннее утро. Скалу покрывали мягкие волокна мха, которым вскоре предстояло иссохнуть и опасть. Сейчас же были самые лучшие часы – распускалась, словно цветок, застывшая за ночь в строгих ледяных линиях долина, нежно подсвечивалось золотом и перламутром небо, скальная гряда вдали казалась остановившимися языками пламени.

За утесом виднелся спуск в окруженную низким плоскогорьем котловину. То есть, Мэсси знал, что он там есть, но заглядывать за край именно сейчас не рисковал. Те люди, что жили снаружи и изредка наведывались на склоны горного города, предпочитали делать обходы утром, и, случалось, палили по камням почем зря.

Но все равно стена манила к себе. Долину он изучил уже давно, избродив ее целиком и полностью, переплыв все озера, поднявшись на все холмы, облазив доступные пещеры и подземелья. За каменным кольцом по всему окоему раскинулась равнина, покрытая перелесками, лугами, незнакомыми реками и пригорками. Дальше за плоскогорьем простиралась и вовсе незнакомая местность, которой сам Мэсси не видел и судил о ней только по расказам – иногда Септит говорил о том, что видел с высоты полета, иногда Авий бормотал скупо и неохотно про степь от края и до края Великой пустыни, иногда старый Корнут вел многоцветный неспешный рассказ о старых счастливых временах, о буйных лесах, прекрасных парках и нескончаемых благоуханных садах.

Он в последнее время все чаще задумывался о тех краях. Дни относительно спокойного существования в долине как-то внезапно закончились, когда он вырос. Еще год назад все было гораздо проще – он мог сейчас пойти поболтать с другими ребятами, помочь им с какой-то несложной работой, или же посидеть у старого Корнута, подавая ему кисточку и горшочки с краской. Молодых шернов к историку было никаким лакомством не заманить – они знали, что рано или поздно Великий шерн, наследник легендарных Трех владык, сам выберет себе преемника, и никому не хотелось менять свободную и беспечную жизнь на вечную, хоть и почетную, работу хранителя древних знаний. Корнут уже нуждался в помощи, хотя не желал в этом признаваться, и на удивление спокойно относился к тому, что человеческий детеныш сидел рядом, помогая найти нужную кисть или смешивая краски в нужных пропорциях.

Старик медленно наносил узоры на камни, жалуясь на цветовом языке, что ноги у него не ходят, крылья не летают, нормально видит один глаз из четырех, а молодежь-то нынешняя с луками по скалам сидит и о Вечной книге думать забыла.

Постепенно увлекаясь, Корнут начинал говорить о счастливых древних временах, когда дни были коротки, Луна от полюса и до полюса покрыта чудесными садами, а шерны, населявшие ее, знали все тайны мироздания, могли строить высокие дома, облететь за несколько часов всю планету, переплыть моря, что сейчас высохшими пропастями закоченели в пустыне. Мэсси тогда замирал, глядя на лоб старика и боясь упустить хоть оттенок. А Корнут продолжал вести свою повесть на дивном языке, недоступном людям. Яркой переливающейся радугой мерцали рассказы о временах, когда мир был юн, жизнь полна надежд, а Земля называлась Прекрасной звездой. Потом темными, размытыми цветами появлялись упоминания о Великой катастрофе, о страшной войне, разразившейся далеко-далеко, за краем неба, в которой схватились могущественные противники во имя добра и зла и уничтожили друг друга, высушив половину Луны и остановив Землю. Знание и наука позволили вызвать силы, разрушающие саму природу мироздания – так отринем же мудрость, откажемся от добра и зла! Нет правды в них, нет смысла в вечном жизненном круговороте. Многие знания – многие печали.

Обычно на этом старик выдыхался, резко обрывал цветовой рассказ, гасил свой светящийся лоб и недовольным взмахом руки отсылал Мэсси прочь.

Теперь путь к старому историку тоже был заказан. Святилище Вечной книги находилось в центре города, а по дороге туда Мэсси попадался на глаза слишком многим шернам. Именно в последние дни он ловил на себе чересчур много подозрительных взглядов, и когда просто слонялся без дела, и когда участвовал в общих работах.

Не далее как вчера он вместе с несколькими такими же юными выворотнями чинил кладку в подземном коридоре, проходящем недалеко от подземных горячих источников, чье тепло согревало дома по ночам. Внизу было жарко, и от дышащих паром стен, и от множества факелов. Большинство работников вскоре поскидывали с себя верхнюю одежду, оставшись в одних закатанных по колено штанах, их коренастые, крепко сбитые тела блестели от пота. Мэсси работал в рубахе, но вскоре ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Это был Граний, надсмотрщик, который ненавидел людей даже сильнее, чем прочие шерны, и особенную злобу питал именно к Ихазели и ее сыну. Сейчас он глядел на Мэсси так, что того бросило в холодный пот, несмотря на духоту в помещении.

Мэсси оглянулся и понял – он единственный из работников оставался в верхней одежде. Граний продолжал буравить его глазами, потирая ладони своих электрических лап. Мэсси подчеркнуто спокойно стянул рубаху через голову, вытер лоб, сказал:

– Уф, жара! – и продолжал работать, не осмеливаясь даже украдкой глянуть, не потекла ли краска. Он бы молился высшим силам, только не знал, каким.

К счастью, в тот раз все обошлось, но это было лишним напоминанием о его отличии от других парней в долине. Мэсси за последние дни вытянулся довольно сильно, был выше матери на голову, как и многие выворотни. Но последние отличались кряжистостью и крепким телосложением, а Мэсси оставался мальчишески тонким и худощавым. К тому же у него над верхней губой и на подбородке появилось несколько светлых вьющихся волосков – предвестники будущих усов и бороды, которые у выворотней не росли совсем.

Мать потихоньку от господина Авия подсовывала ему мыльный раствор и нож с острым лезвием. Он и сам понимал, что происходит что-то неправильное и ужасное, несущее конец их безопасной жизни. Хотя Авий, похоже, был осведомлен обо всем не хуже их с матерью. Сегодня, когда Мэсси выходил из их комнаты, Авий вдруг глянул ему в лицо и тихим свистящим шепотом сказал:

– Морду отскреби хорошенько, чтобы ничего видно не было. А то сам ошкурю – мало не покажется.

Он в последние дни был с Мэсси непривычно груб и постоянно срывался на крики и оскорбления. Все же за этими резкими словами Мэсси не чувствовал подлинной злобы, скорее, страх и тревогу. Возможно, еще и за мать – Ихазель уже с полгода чувствовала себя неважно, ее постоянно лихорадило, а иногда она кашляла кровью. Помочь ей было невозможно – среди шернов, что понятно, не водилось человеческих врачей.

Авий, срываясь на своего воспитанника, ни разу за это время не повысил голос на Ихазель. Убрал из комнаты курильницу с благовониями, которые просто обожал. Однажды он привел из общины женщину, немного разбиравшуюся в болезнях. Знахарка была немолода, с темными глазами и быстрыми резкими движениями, смотрела исподлобья, а на Мэсси и вовсе покосилась так, будто он был мерзким животным. До Ихазели она дотрагивалась с видимым отвращением, превозмогая гадливость. После осмотра знахарка пробурчала несколько неутешительных фраз – да, она видела такое, нет, лечения тут не существует, на морском побережье или горячих источниках кровохарканья у людей почти не бывает, а далеко от моря случается. Если уж не помог разреженный горный воздух, не поможет ничего.

Ихазель тогда ни слова не проронила, только погляделась в серебряное зеркало, усмехаясь, долго расчесывала волосы, взвешивала на руке тяжелые рыжеватые пряди. Мэсси вдруг понял – мать любуется своей красотой и прощается с ней. Он подошел, не зная, как утешить и что сказать, совершенно не думая, что же будет с ним самим. Ихазель, увидев его отражение в серебряной поверхности, вдруг шарахнулась с паническим воплем и упала на пол, запутавшись в собственном платье. Мэсси в испуге кинулся поднять ее и успокоить.

– Ничего, ничего, – бормотала Ихазель, – все уже хорошо. Но как ты похож, о… Я думала, я умираю, и он пришел меня забрать.

– Кто пришел? – не понял Мэсси, и этот естественный вопрос вызвал почему-то горькие рыдания, от которых Ихазели стало хуже.

Все же иногда казалось, что она идет на поправку – как сегодня, например. Первую половину ночи Ихазель лихорадило, она то надсадно кашляла, лежа пластом, то вдруг чувствовала прилив сил и начинала лихорадочно метаться по комнате, что-то перебирать, напевая обрывки песен, то плакала, то смеялась. Авий попытался ее успокоить:

– Не нужно петь, тебе же будет хуже.

Она только усмехнулась в ответ:

– Ты правда думаешь, что я могу еще как-то себе навредить?

После полуночи Ихазели удалось немного поспать, и она почувствовала себя много лучше, стала спокойнее, лихорадка и кашель отступили. До рассвета все было хорошо, Авий и Ихазель либо дремали, либо о чем-то мирно беседовали. Мэсси, просыпаясь, слышал ответы матери (Ихазель уже хорошо понимала цветовой язык, и шерну не было нужды говорить вслух). К восходу он ушел немного подышать, пока население города не проснулось, и добрел до своей любимой скалы.

Вчера на одном из уступов рос цветок, белый, с нежными, длинными, как крылья, лепестками. Сегодня Мэсси его не находил. Жаль, видно, вчера солнце высушило не только цветок, но и тот клочок почвы, где он притулился. А матери бы он понравился, вчера она, разговаривая сама с собой в полугорячечном бреду, шептала:

– Я же была цветком душистым… Почему так? Почему?

Или бы цветок понравился Хонорат. В общине Мэсси теперь не бывал – взрослым выворотням, кроме надсмотрщиков, путь туда был заказан. И в город ее не приводили. Спросить тоже было не у кого, это бы вызвало лишний интерес.

Если бы они были детьми, могли бы вместе любоваться рассветом, этим кратким чудом на лунном небе. Скоро солнце превратится в огнедышащий огромный глаз, безжалостный и сжигающий, пока же оно сияло теплым и нежным светом, и небосклон, уставший за ночь от темноты, сам лучился и сиял, раскидывая сверкающие искрящиеся снопы по всему горизонту.

Нет, слишком это было прекрасно, чтобы хоть на миг не почувствовать себя счастливым. Мэсси не удержался и пропел несколько слов из старого гимна, который знала Ихазель, и который, по легенде, принесла на Луну праматерь человеческого рода:

– Солнце, о светлый бог, светоч неба, источник сущего…

Дальше он слов не знал, но этого оказалось достаточно. За стеной приглушенно грохнуло, и пуля ударилась в выступ скалы над его головой. Сверху посыпался песок и ошметки сухого мха.

– Ну и дурень, – сказал Мэсси в голос.

– Выворотень, – сообщили из-за стены. – Червь гнусный, тварь нелюдская. Что, от хозяев сбежал?

Мэсси усмехнулся – стрелку приходилось выкрикивать оскорбления, стоя внизу у скал, которые круто обрывались снаружи. Забраться вверх было невозможно, даже забросив крюк, слишком высокой и отвесной была каменная стена. Единственное, верхушку стены можно было зацепить выстрелом. Иногда поутру, когда выворотни обходили долину по периметру, они переругивались с поселенцами, бродившими снаружи. Иногда обход совершали шерны – эти слов не тратили, тратили сразу стрелы.

– Выворотень, урод, предатель рода человеческого, – надрывались меж тем за скалами.

– Скучно это, новенькое что-то придумайте, – крикнул Мэсси в ответ.

– Ишь ты, курва, еще и умничает, – удивился невидимый собеседник.

– Сам такой, – парировал Мэсси.

Снаружи помолчали, затем с угрозой крикнули:

– Ну погоди, мразь ублюдочная, вот повернет солнце на полдень!

Мэсси не стал слушать продолжение. Он соскользнул вниз, на траву – все равно пора было возвращаться. По дороге он сообщит встречным охранникам о поселенцах. Впрочем, те наверняка уже давно покинули тот наиболее низкий участок стены, откуда можно было достать выстрелом обходчика.

Он торопился, не глядел особо по сторонам, но, пробегая мимо плодовой рощи, вдруг боковым зрением заметил клочок рыжего цвета, мелькнувший среди зеленых деревьев. Он повернулся – в глубине сада исчезала, накидывая на голову капюшон, тонкая фигурка. Хонорат?

Мэсси пустился следом.

– Хонорат! – на отклик женщина не обернулась, и это утвердило его в догадке. Но почему, что случилось? Когда несколько дней назад умерла Марела, Хонорат же не пряталась от него. Может, он чем-то ее обидел?

– Хонорат! – он догнал ее у поваленного огромного папоротника в середине рощи. Она старательно отворачивалась, но из-за края капюшона выбилась рыжая прядь волос. Мэсси остановился позади тщательно кутающейся в плащ фигурки.

– Хонорат, что с тобой? Я честно искал тебя, но тут все как-то на меня косятся, вчера например…

Она повернулась к нему, резко откинула капюшон, безжизненным голосом, не вяжущимся с ее порывистыми движениями, сказала:

– Смотри и отстань.

Мэсси отшатнулся. На щеках Хонорат отпечатались два симметричных ожога, два черно-багровых следа ладоней, отметины длинных пальцев, змеясь, уходили за уши. Поврежденная кожа не зажила еще и воспаленно блестела на солнце, пробивающемся сквозь зелень. Мэсси показалось, что солнечный свет стал ощутимо тяжел и обжигал. Он не мог ничего сказать, даже дыхание оборвалось. Прошла вечность, прежде чем он смог задать совершенно бессмысленный вопрос:

– Кто?

– Господин Граний, – тем же безжизненным голосом ответила Хонорат. – Он сказал, что если сука доросла до течки, то незачем ей шастать порожняком. Полдня мне дали отлежаться в подвале, пока гноиться не перестало, сегодня выгнали на работу.

Мэсси снова задохнулся. Представилось искаженное дикой болью лицо Хонорат, которое сжимают белые шестипалые руки, как она бьется в судороге, кричит, затихает в обмороке… и в это время в нее злорадно всматриваются четыре глаза, алых, как кровь, как горящие угли. Что же делать, как утешить? Они иногда строили планы, что вместе сбегут из долины, правда, не представляя, куда и как. Но теперь, с такими следами на лице, ее убьет первый встречный!

– Я… – Мэсси сглотнул. – Я подумаю, спрошу… не отча… я не знаю, можно ли что-то сделать…

– Что тут сделаешь, – ответила Хонорат, глядя мимо него. – Иди, я смирилась. Иди, не мучай. Ты такой же, как они.

– Подожди, – он попытался взять ее за руку. – Хонорат, не может же быть…

Она отшатнулась с таким же отвращением, что и давешняя знахарка.

– Нет! Не трогай! Не подходи! Тварь нелюдская! Урод поганый! Шерново отродье! Выворотень!

Она рванула свой плащ из его рук, споткнулась о ствол папоротника и рухнула в траву. Мэсси присел рядом, схватил наконец ее за руки, дождался, пока она перестанет отводить светло-зеленые, затуманенные горем и ненавистью глаза.

– Я не выворотень, – тихо сказал он.

Хонорат несколько секунд глядела на него, затем вдруг вскочила и пустилась бежать. Он кое-как поднялся на подкашивающихся ногах, чувствуя, что не в силах бежать вдогонку. Надо было идти домой, возможно, матери нужна помощь. Потом спросить у господина Авия, можно ли что-то сделать для Хонорат… но то, что случилось, непоправимо… зачем он мечтал, как идиот, надо было уходить из долины ради Хонорат! Но никто же не знал, что ее так рано потащат на Благословенный заряд.

У дверей в дом его ждал Авий, черный, мрачный, с распахнутыми крыльями, напоминающий злобного духа из сказок.

– Ты опоздал, – произнес он на языке людей.

– Намного? – спросил Мэсси машинально.

– Навсегда.

При последнем слове лоб Авия вспыхнул темно-лиловым, что на цветовом языке означало траур по умершему.

* Вспомним, что и рост лунных людей невелик, и сила тяжести меньше. Мэсси и впрямь не страшно бухнуться с утеса.

Хонорат – http://www.noukkasigne.com/newwork/wp-content/uploads/2015/11/NoukkaSigne-Photography-Red-Hair-Selfportrait.jpg

Комментарий к Часть 2. Беглец. В краю подземных нор. Мэсси

https://www.vokrug.tv/pic/person/3/9/4/2/394238d6abc9f2fb47c237c622e0b79f.jpeg

Вот она, визуализация героя.

========== Ретроспектива Ихазели. Ночь перед казнью ==========

Вечер медленно остужает каменную громаду собора. Приходит к концу долгий день, народ расходится по своим жилищам, поглядывая на опускающийся в море красный шар солнца. Дождавшись, пока с площади схлынет нищий люд, у огромной колонны задерживаются несколько богато одетых человек. Один из них, дородный купец с пышной седой бородой и круглым красным лицом, быстро начинает говорить, сбиваясь и брызгая в гневе слюной:

– Как хочешь, Элем, но пора с этим кончать! Ты и так тянешь слишком долго, смотри, тебя тоже можно сместить с твоего поста первосвященника!

Его Высочество держится в некотором отдалении от купца, чтобы брызги не долетали, – Элем научен горьким опытом, это далеко не первый подобный разговор. Первосвященник вскидывает голову с такой же пышной, только черной, бородой:

– Напрасно ты упрекаешь меня, Гервайз, я лишь проявляю разумную осторожность. У него огнестрельное оружие, у него охрана, у него рост, в конце концов. Ты-то будешь держаться в стороне.

– Можно подумать, ты лично собираешься руководить захватом, – хмыкает Гервайз и тяжело дышит, хватаясь за сердце.

– Не горячитесь, батюшка, опять кровь носом идти будет, – предупреждает купца молодой еще русоволосый полный человек с таким же широким лицом. Старик сердито машет рукой:

– И немудрено! Попробуй тут сохранять спокойствие! Он думает уйти в горы со своими прихвостнями, ищи его потом! Кто знает, что он там подготовит! Ну, Элем, говори, что собираешься делать, или я сам все решу с купеческой гильдией.

Первосвященник оборачивается, оглядывает площадь – никого постороннего.

– Неплохо, конечно, было бы захватить его во сне, – говорит он медленно, – но пока мы соберем стражу в достаточном количестве, наступит ночь. Не знаю, сколько у него сейчас защитников и сколько солдат он положит, прежде чем его одолеют.

– Плевать, – шипит Гервайз, – если оставить его в живых, убытков будет больше!

– Сейчас ночь, нам не удастся собрать достаточно людей на суд!

– К шернам суд, швырнуть связанным на снег и пусть подыхает!

– А что наутро скажут люди? – возражает первосвященник.– Если меня обвинят, что я убиваю кого бы то ни было без суда? Я – лицо верховной власти…

– Заговорил, как Крохабенна, – ворчит купец. Одышка заставляет его замолчать, еще один собеседник, долговязый и тощий, одетый роскошней всех, говорит высоким скрипучим голосом:

– Пока он жив, он наносит твоей власти куда больший вред, Элем, все помнят, что это ты представил его, как Победоносца. Пока он жив, и ты запятнан. Вот об этом подумай.

Первосвященник оглядывает остальных, его глаза останавливаются на молчавшем до сих пор человеке с умным худым лицом.

– А что скажет начальник полиции? Что ты думаешь, Севин?

Заместитель первосвященника слегка вздрагивает – по правде говоря, Севин только что представлял лицо своего патрона посиневшим, перекошенным, с вываленным в удушье языком, но вслух он об этом не распространяется.

– Я думаю, – тянет он глуховато, пытаясь по лицам собеседников угадать, какой же ответ придется по душе большинству. – Я думаю, сейчас и впрямь не время, люди сонные и утомились за день, а этот преступник спит урывками и сейчас может быть бодр и свеж. Но не позднее завтрашнего утра, ибо одно упоминание о богохульнике порочит Его Высочество…

Элем багровеет и сердито кашляет. Севин, будто не замечая этого, продолжает:

– Утром необходимо будет выманить его из собора, на улице легче устроить засаду. Утром мы соберем необходимое количество солдат.

– Но чтобы не позже, чем завтра, – бурчит старик Гервайз и все прочие, переглянувшись, кивают.

Заговорщики уходят, стихают их шаги в отдалении. Вдруг откуда-то из-за угла выскальзывает мальчик-подросток, быстро вертит головой и кидается в противоположную сторону площади, к серой громаде собора. В последний момент его перехватывает дородный стражник:

– Куда? Порядок нарушаешь… Стоять.

Парнишка выкручивается, дергается, вырывается, оставляет в лапах стражника обрывок своего рукава – и оказывается в цепких объятиях другого караульщика.

– Проглоти меня Великая пустыня, да это же Ивата! – восклицает тот, разглядев лицо парнишки. – Опять чего-то замышляешь? Посидишь сегодня под замком…

Мальчишка отбивается отчаянно, но силы неравны.

– Пустите, пустите, – хрипит он, – дайте же предупредить… Вы не знаете, что…

Стражники тащат добычу к тесной улочке, за которой городская тюрьма. Собрав последние силы, парнишка кричит, обернувшись к собору:

– Победоносец! Победоносец! Они собираются…

Ладонь одного из стражников плотно запечатывает пленнику рот. Тот мычит и мотает головой.

– Ну что ты скажешь, – бормочет стражник, – беспокойный какой.