Текст книги "К истокам кровавой реки (СИ)"

Автор книги: Течение западных ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 41 страниц)

– Значит, он назвал свое имя… – прервал Грабеца недовольный прокурор.

– А то как же, назвал, – Грабец, похоже, с особым удовольствием перешёл с привычного ему строгого литературного языка на простонародный говор. – Только, знаете, не мне, а этому старому лорду. Тедуину. Тот, знаете, так зенки и вылупил, и говорит: Серато! Тут я его и узнал.

– Свидетель, вы в здании суда, – возмутился прокурор. – Дальше что было? Вы подтверждаете, что убитый Серато находился в тот день в обществе инспектора телеграфных сетей?

– Убитый? – удивился Грабец. – Вот горе-то. А поминки были?

– Свидетель, не отвлекайтесь! – загремел прокурор. – Подтверждаете или нет?

– Да их там толпа была и все мудрецы!

– Значит, подтверждаете, – с нажимом сказал прокурор. – А подтверждаете ли вы тот факт, что обвиняемая находилась в очень дружеских, и, возможно, близких отношениях с инспектором телеграфных сетей доктором Пиштой?

Данияр заскрипел зубами. Счастье, что в общем гуле этот звук не был слышен даже ему самому.

– Ну, свечку я не держал, – рассудительно ответил Грабец. – Главное, с ними обоими я сам в особо дружеских отношениях не был, потому судить не могу.

– А вот ещё, – неожиданно голос прокурора стал совсем медовым. – Не пыталась ли обвиняемая соблазнить, например, вас?

– Протестую! – поднялся со своего места адвокат.

– Почему же? – ласковым тоном поинтересовался прокурор.

– Потому что это не относится к делу!

– Почему же? Относится. В том и проявилась опасная сущность обвиняемой, что любого…

– Протестую!

После недолгой перебранки судья разрешил задать свидетелю вопрос, и Грабец радостно заявил:

– Что вы, я уже тогда был старой черепахой! Нет, не пыталась, а жаль. Но вы не думайте, я когда-то был ого-го, и вот тогда, позвольте, я расскажу…

Под общий шум и смех допрос быстро закончили, а Грабеца не слишком вежливо сволокли с трибуны. Данияр разжал кулаки и подумал, что адвокат не так уж плох. Прислушиваясь к гулу голосов, он вдруг сообразил, что Грабеца никто из стоящих рядом не узнал. Неудивительно, что бедняга кривлялся как мог, и вообще неудивительно, что он запил! Его не вспомнили ни как бунтаря, ни даже как поэта. Хотя, возможно, Грабеца и узнала молодежь, толпящаяся у дверей или в коридоре. Не потому ли его вызвали, а может, еще и напоили, чтобы продемонстрировать: вот как опустился руководитель восстания ученых, вот что значили все его громкие слова?

Меж тем продолжали вызывать свидетелей. Адвокат действительно не зря получал свой гонорар. От некоторых его жертв на перекрестном допросе летели только пух и перья.

Дама в черной шляпке с густой вуалью, всхлипывая, поведала скорбную историю, как ее муж, честнейший человек, ради этой женщины, этой гадюки… двадцать прожитых лет, работа в казначействе, все к ее ногам… растрата, выстрел в висок… ей, вдове, не на что было кормить детей! Дама безутешно, хотя несколько искусственно, разрыдалась. Прокурор обличающе посмотрел на Азу, торжествующе – на судью, и уступил свидетельницу защитнику.

Адвокат начал издалека. Посочувствовав горю дамы, он назвал ее другой фамилией и страшно удивился, что ошибся.

– Это имя моего бедного первого мужа, – вскинула голову вдовица, – а сейчас я ношу фамилию второго.

– О, – удивился адвокат. – При таком огромном горе вы нашли силы жить дальше, восхищен.

Прокурор немедленно заявил протест.

– Не относится к делу, к тому же, прошло много лет.

– Но ведь мою клиентку судят за событие, после которого тоже прошло много лет, – отпарировал адвокат.

Судья, подумав, протест принял. Но публика уже замерла в предвкушении, и не напрасно.

– Вы говорите, ваш первый супруг был честнейший человеком до того, как имел неосторожность влюбиться в подзащитную? А вот тут у меня имеются документы, свидетельствующие, что покойный допускал уже в работе досадные ошибки, такие, как неосторожное обращение со средствами… Его не уволили только из-за покровительства родственника, благодаря которому его в казначейство и взяли…

– Это наветы, – сообщила дама, слегка задыхаясь. – Мой муж мог ошибиться, но растрату он допустил только… – она снова начала всхлипывать.

– Если суд позволит, – поднялся адвокат. – У меня имеются свидетельства доктора, лечившего покойного от запоев и приступов депрессии, показания актрис варьете, с которыми покойный кутил ещё до знакомства с подзащитной, его сослуживцев, которые уверены, что растрата была не первой… Совсем другой образ рисуется из этих показаний!

Дама зарыдала:

– После этой женщины…только после знакомства с ней! Он оставил записку, мне не на что было хоронить его, не на что кормить детей!

– Каких? – уточнил адвокат. – Ваш пятнадцатилетний сын обучался в кадетском корпусе, а дочь восемнадцати лет вышла замуж через полгода, причем свадьбу на эти полгода и перенесли из-за самоубийства отца!

Прокурор снова запротестовал.

– Моральный облик покойного супруга свидетельницы к делу не относится. Это все несущественно, процесс проходит совсем по другому поводу!

– Почему же? – не остался в долгу защитник. – Ведь свидетельницу зачем-то вызвали? Не затем ли, чтобы подчеркнуть, как коварна подсудимая, скольких мужчин она якобы заставляла тратить на себя бешеные деньги, а потом разбивала им сердца. А на самом деле в данном случае, например, все далеко не так, покойный и так не отличался ни верностью супруге, ни честностью в плане обращения с казёнными средствами. И скорее всего, он изначально не нужен был подзащитной даже в качестве знакомого, поэтому зря вы тут, коллега, рисуете этакую хищницу.

– Он не был ей нужен, но ведь она зачем-то поддерживала знакомство! – негодующие заявил прокурор. – Этот случай не единичный, к тому же, как показали другие свидетели, убитого Серато она преследовала сама!

Про злополучную даму забыли все, кроме веселящейся публики. Бедняжка спросила, можно ли ей идти, и быстро покинула зал.

Прочим свидетелям, желавшим сообщить о низкой и непорядочной натуре подсудимой, постоянно завоевавшей мужчин, досталось от адвоката не меньше.

Вызвали и Софи. Она вышла к трибуне такая же бледная и спокойная, как и ее госпожа, принесла присягу, на вопросы отвечала кратко и четко, причем главным в ее ответах было слово “нет”. Нет, господина Серато она в глаза не видела, нет, ничего об отношениях певицы и бывшего музыканта не знает, нет, о преступлении ей тоже ничего не известно. Прокурор злился. Неужели Софи, главная горничная, не помнит, вернулась ли хозяйка домой в окровавленном платье? Не каждый же день такое бывает! Нет, упорствовала Софи, время тогда было тревожное, не до запоминания пятен на платье ей было. Вот если бы платье потом не отстиралось, она, может быть, и запомнила бы. Но чего нет, того нет, а прачка, работавшая у них, уже умерла, она и тогда была пожилая уже женщина.

На все вопросы относительно морального облика госпожи Софи тоже держалась, как кремень. Не знает, не видела, не в курсе. Мужчины приходили в дом? Да, знаете ли, они умеют быть назойливыми и напрашиваться на приглашение. На ночь не оставался никто и никогда. Что в этом удивительного, госпожа ведь не замужем. Ах, вся богема ведёт себя так и ничего ужасного не видит в свободных отношениях? Ну пусть богема так себя и ведёт, а у госпожи свободных отношений не было. Чтобы она сознательно завлекала мужчин, Софи не видела. Прокурор злился и напоминал о присяге. Софи пожимала плечами: ничего, порочащего госпожу Азу, она не знает, а врать не намерена.

Вызвали лакея из дома доктора Яцека Пишты. Это был не тот лакей, что дал основные обвинительные показания, но и на этого прокурор тоже возлагал большие надежды. Лакей с готовностью сообщил, как поселилась в уютном холостяцкое жилище покойного господина инспектора эта коварная актриса, как она завлекала несчастного хозяина, как ловила в свои преступные сети хозяйского гостя… они, лакеи, тогда не знали, что принимают такого великого человека. Он же был одет в какую-то восточную хламиду, а не в цивильный костюм. Но он, свидетель, однажды сам слышал, как подсудимая спросила: “Серато?”, а гость ответил, что это его имя. И да, подсудимая крутилась вокруг гостя, как только могла, то расспрашивала его, то поправляла эту его одежонку, под которой он был совсем голым, просто стыд и срам. То пыталась подложить ему угощение, а на что они, лакеи? И сидела все время, задрав ноги вверх, порядочная женщина со стыда бы умерла. Только гость никак на ее уловки не поддавался, тогда она, видимо, и решила ему отомстить. В день трагедии он, свидетель, видел подсудимую с ножом, какое-то письмо она им вскрывала. Наверняка тогда и решила она убить этого музыканта ножом, но сам момент убийства он, свидетель, пропустил. После уже он нашел в пустой комнате и нож, и следы крови на полу, их было много, будто человека зарезали. Но тогда как раз беспорядки и начались, в комнате вылетели стекла, все равно потом пришлось все вычищать, а затем заново штукатурить и перестроить пол. И да, в ту же страшную ночь они все трое исчезли из дома, и Аза, и убитый, и бедный господин Яцек. Вот что ему понадобилось на том потонувшем корабле?

Подсудимая даже ни разу не повернула головы в сторону свидетеля и не показала, что она его слышит. Может быть, презрительная усмешка иногда мелькала на ее лице, а может, то была просто игра теней. Данияр, когда ему хотелось выбежать из зала вон, переводил взгляд на Азу – и говорил себе, что, если она может все это выслушивать, значит, и он сможет.

Прокурор передал свидетеля адвокату, который уже потирал руки.

– Итак, подсудимая завлекала убитого?

– Да, завлекала! Просто проходу не давала ему!

– Сколько, вы говорите, они жили под одной крышей?

– Два месяца, господин адвокат. С апреля по июнь, когда начались все эти ужасные события…

– И все это время она не давала Серато Орбану прохода? Странно, что он не сбежал раньше, а тесно общался с ней целых два месяца.

– Ну почему тесно? – не понял фразу лакей. – Дом был большой, просторный, господин Яцек занимал, слава богу, целый этаж! Места хватало с избытком.

– А! Так они могли не встречаться и по целым дням.

– Могли. Тем более, что их всех частенько не было дома.

– Я тогда не понимаю. В чем же выражалось это “не давала прохода”?

– Ну, – лакей пожал плечами. – Да разве вы не знаете, как это бывает? Здоровалась, расспрашивала о том, о сем, пыталась дотронуться, еду ему на тарелку накладывала…

– А вы сами здороваетесь? Вот встречаете людей, с которыми живёте в одном доме, и здороваетесь? Или отворачиваетесь?

– Здороваюсь, конечно.

– И они не считают, что вы не даёте им прохода?

– Н-нет…

– Значит, вы здороваетесь, а стоило подсудимой проявить вежливость, и ее записали в соблазнительницы?

– Это передёргивание! – подал голос прокурор. – Это не имеет никакого значения! Вы же настаиваете на аффекте, а какой аффект может быть, если подсудимая не была влюблена в убитого?

– Любить можно, помня о чувстве собственного достоинства. А я просто хотел показать, что многие свидетели предвзяты. Они любую фразу, любой поступок толкуют не в ее пользу. Здоровалась – преступница, так может, она ещё и прощалась, тогда она преступница вдвойне?

Прокурор начал спорить, публика откровенно веселилась, репортёры строчили заметки, лакей вертелся по сторонам, ожидая, когда его начнут спрашивать или отпустят, наконец, судья вмешался и прекратил балаган, велев вернуться к вопросу свидетеля. Адвокат извинился и продолжил:

– Значит, уважаемый, вы говорите, нож?

– Да, да, – с жаром подтвердил лакей. – Очень острый, бронзовый такой, человека зарезать им было можно.

– Понятно. А скажите, ваш покойный хозяин, господин инспектор телеграфных сетей, он ведь был культурный человек?

– О да. Всегда вежлив, всегда поблагодарит.

– Великолепно. И что же, при таком воспитании он приходящую корреспонденцию зубами рвал?

– Простите? – ошалело переспросил свидетель.

– Ну, конверты. Вы говорите, подзащитная планировала убить Серато Орбана ножом. Так что же, ножа до нее у вас не было?

– Был.

– Этот же самый нож?

– Да.

– И им никого не зарезали?

– Простите?

– Нет, это вы простите, – заявил адвокат, протирая очки. – Вы только что уверяли всех, что подсудимая задумала убийство тем самыми ножом, а теперь говорите, что он там прекрасно лежал и без нее.

– Какая разница? – возмутился прокурор. – Главное, что этот нож там лежал, она его видела и знала про него. Ее поступок от этого не перестает быть убийством.

– Он становится спонтанным, – быстро ответил защитник. – Там случайно лежал нож, она и схватила нож, если бы там лежало пресс-папье, она схватила бы его, а если бы там стоял кувшин с водой, она вылила бы эту воду погибшему на голову. Ей просто не повезло!

– Ему не повезло, коллега, – ядовитым тоном поправил прокурор. – Не повезло Серато Орбану, ведь это он погиб в результате этой, как вы выражаетесь, случайности…

Следующий свидетель ничего нового к показаниям не добавил. И вот напоследок были зачитаны самые убийственные для для подсудимой показания – предсмертная исповедь лакея, скончавшегося от неизлечимого заболевания несколько недель назад.

“Я, Хенрик Таляр, чувствуя приближение смерти и желая облегчить свою душу, сообщаю о случившемся преступлении…”

Дальше все было похоже на показания первого лакея, только хуже. Таляр в своей исповеди говорил о том же – о коварной и злокозненной дамочке, которая вселилась в дом дорогого хозяина, а сам хозяин-то был наивен, ровно дитя малое. И дамочка кокетничала напропалую не только с хозяином, но и с гостем, этим странным восточным человеком, которого она называла Серато, да только он плевать хотел на ее уловки. И однажды, в тот день, когда начались беспорядки, он, Хенрик Таляр, хотел пройти в гостиную, чтобы навести там порядок, и увидел Серато с той певичкой, которая без всякого стыда обнимала его и целовала. Таляр хотел потихоньку уйти и не мешать, но несчастный Серато сказал той дамочке, что ее домогательства ему не интересны, тут она и вонзила нож ему в самое сердце, да так, что всю комнату кровью забрызгало. Он, Таляр, никогда не выносил вида крови и с разъяренной певичкой наверняка бы не справился, ибо крепким здоровьем не отличался, поэтому бросился бежать, но перед этим успел увидеть, как несчастный Серато упал бездыханным, и услышать, как эта певичка кричала кому-то: “Я убила его!”.

Разумеется, нужно было сообщить властям об этом прискорбном событии, но в ту же ночь начались ужасные беспорядки, а хозяин пропал без вести. Он, Хенрик Таляр, лишился хорошо оплачиваемой и стабильной работы, вынужден был искать новое место и не мог позволить себе быть замешанным в скандале, ведь эта гнусная убийца наверняка привлекла бы его к суду за клевету. Доказательств-то у него не было. Теперь же он скоро предстанет (“Уже предстал”, – вздохнул читавший исповедь католический священник и осенил себя крестом) перед Высшим судией и больше не может молчать.

Священник закончил читать, в зале воцарилась тишина. Против предсмертных показаний возражать было нечего. Поднялся было адвокат, но прокурор зашипел: “Имейте уважение к смерти, коллега”, и защитнику пришлось сесть обратно.

Данияр выслушал все это, словно оцепенев, хотя от невозможности сделать хоть что-то, заставить свидетелей замолчать, заставить всех зевак выйти из зала и не слушать потоки грязи, которые так щедро выливали на обвиняемую, у него сами собой сжимались кулаки. Только Аза держалась так, будто происходящее в зале никак ее не затрагивало. Может быть, она черпала силы в воспоминаниях о своем репортёре, которому тоже пришлось несладко на Луне? Неважно. Она может держаться, значит, и он, Данияр, сможет.

Святой отец между тем скорбным тоном подтвердил, что показания были в точности записаны со слов свидетеля и прочитаны умирающим. Судья объявил перерыв до следующего дня. Назавтра был запланирован допрос подсудимой, и публика в предвкушении долго не расходилась.

Данияр дождался, пока вывели Азу, кое-как выбрался из зала вместе с толпой, побрел вокруг здания, не разбирая дороги и совершенно неожиданно наткнулся на выходящего из бокового коридора адвоката. Юрист выглядел невероятно усталым, и немудрено.

– А, вы, – пробормотал адвокат недружелюбно. С Данияром они не виделись с того самого дня, когда Аза согласилась признать себя виновной. – Я к машине. Пойдемте, поговорим по пути.

– Я, – Данияру показалось, что адвокат смотрит на него тоже как на подозреваемого в преступлении. – Вас теперь не найти.

– Это скоро уже кончится, – сказал адвокат, потирая лоб. – Скоро кончится…

– Вы обещали, что ее быстро выпустят.

И тут неожиданно юриста прорвало:

– Да откуда я знаю? Откуда я знаю? Все, что в моих силах, я сделал! А вы бы не ходили сюда каждый день, как на работу! Работы у вас, что ли, нет?

– Нет, – признался Данияр. – Уже нет.

– Оно и видно. Ей завтра нужно быть сосредоточенной, а она увидит вас, расстроится… Она и вину согласилась признать, чтобы вам спокойно дали уехать, а вы не можете оставить ее в покое. Вы уезжать собирались? Уезжайте.

– Что? – прошептал Данияр.

Они уже дошли до стоянки. Адвоката в автомобиле поджидал личный шофер, который быстро открыл дверцу. Юрист обернулся напоследок, быстро сказал:

– Да, уезжали бы вы! – и исчез в автомобиле. Машина двинулась, окатив Данияра бензиновыми парами. Подбежал к стоянке молодой незнакомый человек, с досадой хлопнул себя по лбу, воскликнул:

– Эх, опоздал! – и пошел прочь. Видимо, это был корреспондент какой-нибудь газеты.

Данияр проводил его взглядом и тоже побрел, не разбирая особо, куда идёт. Не может быть, чтобы он правильно понял адвоката. Тот что-то другое имел в виду. Что же иначе получается, что Азу шантажировали его жизнью? Только поэтому она так с ним говорила и так холодно и отчужденно себя вела? Да нет, глупости, ему ведь даже никто не угрожал. С завода, вот, уволиться не мешали…

По правде сказать, уволился он не совсем добровольно, вначале просил отпуск за свой счёт на время суда, начальство возмутились, и Данияр предпочел с работой расстаться. Все равно, после суда он либо уедет, либо… пока деньги у него есть, а потом он хоть чернорабочим пойдет, как после этой их революции добродетели, будь она неладна. Завтра видно будет, завтра – решающий день. Даже если приговор вынесут позже…

С каждой минутой ему все отчётливее представлялось, что решение суда будет не в пользу Азы. Не для того ее вынуждали признать вину, чтобы почти сразу позволить выпорхнуть на свободу. Нет, с ней поступят, как с Грабецом, которого держали в тюрьме больше десяти лет и выпустили абсолютно сломленным человеком. Люди забыли поэта-бунтаря, забудут и Азу.

Он не помнил, как провел вечер, ночь и утро, не было даже видений, которые он теперь призывал: после зрелища войн, смертей и беспорядков легче было забыться. Все же эти пятнадцать часов прошли. Новый день суда начался.

Данияр все же стоял в зале, как всегда, протиснуться в первые ряды ему не удалось. Отсюда его вряд ли кто заметит, да Аза и не искала его глазами, ни разу. Что бы там ни говорил адвокат, просто невозможно пропустить этот суд и уехать… даже если Азе впрямь будет без него спокойнее.

А ей и так будет спокойно. Ее упрячут на много лет, народ побурлит, попоет и забудет…

Меж тем секретарь поднялся и объявил судебное заседание открытым. Публика притихла. Ожидали самую пикантную часть зрелища – показания подсудимой. Неожиданно возникло какое-то волнение у дверей, люди переговаривались, расступались. Данияр так и не смог разглядеть, что там творилось. Судья привстал, склонился со своего возвышения и громогласно спросил:

– Что здесь происходит?

Не было слышно, что ему сказали, зато ответ судьи эхом раскатился по залу:

– Незаявленный свидетель? Право, я не знаю…

Прокурор фыркнул и замотал головой. Адвокат развел руками. Аза тоже вскочила со скамьи, прижав руки ко рту. Охрана усадила ее на место.

– Кто вы? – задал вопрос судья.

Ответ потерялся в общем гуле.

– Кто? – переспросил судья, в этот раз неизвестный возвысил голос, и его слова услышали все:

– Серато Орбан.

========== На Земле. Хрустальный ларец Аллаха ==========

Зал ахнул, затем поднялась суматоха. Все теснились, пытаясь пробиться ближе к судейской трибуне. Аза вскрикнула и закрыла лицо руками, фотографы щелкали своими аппаратами, так что у всех в глазах рябило от вспышек, судья хлопнулся в кресло, секретарь напрасно звонил в колокольчик. Помощник судьи взял молоток и заколотил по столу, как по барабану:

– Тишина! Тишина в зале! Прошу тишину!

Тишины не вышло. С трудом удалось только оттеснить толпу, чтобы она не слишком напирала. Данияр из-за чужих голов кое-как разглядел человека, поднявшегося на свидетельскую трибуну. Лицо его показалось странно знакомым, то был просто одетый мужчина, высокий, смуглый, черноволосый, лет пятидесяти с виду.

Человек оглядел зал и, не дожидаясь расспросов, заговорил.

– Я Орбан Серато, и, как видите, жив. Родился в Будапеште, закончил Парижскую академию мудрецов, был одним из учеников лорда Тедуина, потом увлекся музыкой. Разочаровался и в ней, ушел искать смысл жизни и нашел его… Временно вернулся в Европу, уладить кое-какие дела, во время восстания окончательно переселился на восток. Как видите, меня никто не убивал.

Судья собрался с мыслями:

– Да, но… Чем вы докажете, что вы Серато Орбан? У вас при себе документы?

– Нет, – человек обвел глазами зал. – И я не надеюсь, что меня хорошо помнят в лицо. Но здесь же, наверное, можно снять отпечатки пальцев? Мои отпечатки хранятся в государственном банке в Будапеште. Далеко ехать, но что поделать. Ячейку укажут служащие, код от нее – номера первых пяти нот Крейцеровой сонаты. Впрочем, можно взломать ее и по решению суда, но лучше шифром, это лишний раз подтвердит мои слова. Сравните отпечатки и убедитесь, их подделать невозможно.

– Простите, но сколько же вам лет? – негодующе спросил прокурор. – Серато Орбану было бы не меньше семидесяти!

– Семьдесят семь, – уточнил музыкант, слегка улыбнувшись. – Да, я выгляжу моложе. Это из-за моего образа жизни. Поверьте, я мог бы выглядеть еще моложе, просто тогда вы бы и вовсе отказались меня узнавать.

Данияр вспомнил. Именно этот человек возглавлял группу песенных протестантов, когда он видел Грабеца. Этот человек был и в мире жестоких войн, и здесь, он поклонился Грабецу, только и вправду выглядел тогда совсем молодым!

– Доказательства, доказательства, – шипел прокурор. Судья подал знак, один из помощников принес тюбик краски, стекло и чистый лист. Люди переговаривались, вставали на цыпочки, вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть происходящее.

– Почему вы явились сюда? – спросил прокурор, когда отпечатки были сняты. Серато Орбан не спеша вытер руки салфеткой и ответил, глядя в зал, а не на судейский стол:

– Когда-то мне очень не нравилось, когда девочек спихивают с высоты на потеху толпе, вот в память об этом и явился.

– Чепуха какая-то, – фыркнул прокурор. – Откуда вы узнали про суд, если жили в глуши?

– Откуда угодно, – это подал голос адвокат. Но прокурор не успокаивался:

– И что, вы хотите сказать, что свидетели лгали нам по поводу крови? Вас не били ножом?

– Не лгали, немного преувеличили, – с лёгкой усмешкой ответил Серато Орбан, и у публики по этой усмешке создалось впечатление, что преувеличили очень даже много. – Там и шрама уже не осталось.

– Все равно, – упорствовал прокурор. – Нет гарантий, что вы действительно Серато, пока не прибыли отпечатки пальцев из банка, вы можете пытаться протянуть время…

– Отпечатки скоро должны привезти, – заявил судья, – я отдал распоряжение… Но даже по скоростному монорельсу это не меньше двух часов. Есть ли ещё какие-то доказательства?

Серато пожал плечами и обратился к публике:

– Знаю только один способ. Принесите кто-нибудь скрипку!

Шум усилился, скрипки, что понятно, ни у кого не было с собой. Тут подскочил один из помощников судьи, пожилой человек с седыми пышными бакенбардами:

– Музыкальная академия! – вскричал он. – Музыкальная академия, тут через три улицы, позвольте, позвольте!

Он резво сбежал в зал, будто разом помолодел,и ввинтился а толпу, расталкивая людей. Слышался только его голос: “Пропустите, пропустите!”

– Вы могли бы через служебный ход! – крикнул вслед судья, но человек с бакенбардами уже выбежал из зала. Воспользовавшись общей неразберихой, со своего места вдруг вскочила уже подсудимая. Пока охранники соображали, что произошло, Аза добежала до свидетельской трибуны и бросилась к Серато. Времени у нее не было, она только спросила у него что-то, а великий музыкант посмотрел печально в ответ и покачал головой. Данияру со своего места видно было, как омрачилось прекрасное лицо певицы, потом свидетельскую трибуну заслонила толпа, а через минуту Азу уводили на место спохватившись охранники.

Через несколько минут в коридоре послышался шум, взгляды всех устремились к двери. На пороге возник запыхавшийся помощник судьи, сжимавший в руках скрипку. Бакенбарды у него растрепались, как грива у льва. Срывающимся голосом он выкрикнул:

– Всю дорогу бежал! Еле выпросил… не верили… возьмите, маэстро!

Люди расступились, давая дорогу. Те, кто постарше, уже в голос повторяли: “Серато! Серато!”. Те, кто в лицо музыканта не помнил и концертов его не застал, пока что верить отказывались.

Серато взял протянутую ему скрипку, несколько секунд держал в руках, будто вспоминая, как с ней обращаться, затем приложил ее к плечу и взмахнул смычком.

Скрипка запела.

Зал стих. Молчали и верившие, и не верившие. Музыка, вначале тихая, становилась громче. Она текла, как река, замирая в небольших заводях, срываясь водопадами, сливаясь единым потоком гармонии такой чистой, такой совершенной, какую не может вынести человеческое сердце.

Застыли люди в зале, затих уличный шум. Звуки музыки вытеснили все остальные, исчезли все прочие ощущения, не было ни красок, ни запахов – все это заменила скрипка. Музыка рвалась вверх, за пределы воздушного покрова, растекалась по земле, проникала в самое сердце. В ней была и светлая тоска, и неудержимая радость бытия. На глазах у слушателей стояли слезы, и всем казалось, что исчезновения музыки они не перенесут. Она заполняла собой сердце и становилась частью души.

Серато играл. Лицо его оставалось суровым и спокойным, будто он один из всего зала не слышал своей игры, филигранного переплетения звуков, необыкновенного музыкального узора, почти видимого, почти осязаемого. Мелодия постепенно становилась громче, и это уже не музыка была, но грозная сила, победная волна, она шла, выжигая скверну, сметая и уничтожая все низкое и подлое, и ничто не могло бы ей противостоять!

Музыка стихла. Последний раз вздохнула скрипка, Серато положил смычок и слегка поклонился.

– Это была Крейцерова соната, – объявил он. – Она всегда особенно мне удавалась.

Люди стояли, потрясенные, медленно приходя в себя.Кто-то начал хлопать, прочие подхватили. Старик с бакенбардами с резвостью, которую трудно было ожидать от человека его лет, вскочил на трибуну и выкрикнул пронзительно:

– Это Серато! Только он мог играть так!

– Серато! – грянуло в ответ.

Люди сбились у трибуны. Серато слегка улыбнулся, голоса его было уже не слышно в общем шуме, видно только, как он жестами просил дать ему дорогу. Публика нехотя расступилась. Судья, что-то сообразив, взялся за молоток. Прокурор кричал, напрасно пытаясь перекрыть общий шум:

– Задержать! Задержать!

Судебные приставы бодро ринулись сквозь толпу на поиски Серато Орбана. Успехом это мероприятие не увенчалось. Музыкант, появившийся из ниоткуда, исчез в никуда. Приставы разводили руками, прокурор рвал и метал, судья стучал молотком и одновременно изо всех сил напускал на себя важный вид.

А публика понемногу начинала скандировать:

– Освободить! Невиновна!

Судебные приставы напрасно напирали на толпу. Охранники попробовали увести подсудимую, но толпа взвыла таким яростным воплем, что судья подал знак оставаться на местах.

– Господа! – взывал он. – Господа, нужно дождаться отпечатков пальцев и решения суда!

– Освободить! – кричали в ответ.

– Господа, поступать нужно по закону!

– Невиновна! Освободить! Оправдать!

Откуда-то уже доносилась та самая песня. Судья стукнул по столу молотком, придвинул к себе какой-то документ, черкнул подпись, громко начал читать. Сквозь общий гул еле прорывались отдельные слова:

– Временно изменить…освободить из-под стражи…

Но люди не вникали в эти юридические нюансы. В зале радостно вскрикнули, крик подхватили в коридоре суда и снаружи на улице:

– Оправдана!

Данияра вытащила за собой толпа. Пробиться через людскую массу не получилось бы и у библейского Самсона, докричаться до судейского возвышения тоже было невозможно. Он с трудом смог увидеть, как Аза первым делом поднимает руку к голове, вытаскивает шпильки и встряхивает освобождённой копной волос, а потом в сопровождении адвоката выходит из зала, как толпятся вокруг репортёры и фотографы. Данияр даже не обозлился на адвоката – в конце концов, тот действительно сделал все, что в его силах.

Сам он мог только стараться удержаться на ногах. В коридоре дышалось посвободнее, но у дверей людей опять набилось, как селедок в бочке, выходящие еле протискивались наружу. Данияр чуть не наступил на человека, не сумевшего устоять, ухватил упавшего за воротник, свободной рукой расталкивая людей вокруг:

–Да дайте же выйти! Затоптать готовы!

Очередная человеческая порция выплеснулась за порог, тут дышалось свободнее. Данияр все так же за шиворот стащил своего подопечного со ступенек и только тут смог заглянуть ему в лицо.

– Грабец!

Это действительно был поэт, и на ноги он не вставал потому, что уже не вязал лыка. Перегаром от него несло так, что трезвенника Данияра даже замутило. Он оглянулся – люди окружали автомобильную стоянку, туда он бы точно не протиснулся, да и Грабеца бросать было нельзя. Стоило перестать подтягивать его вверх за шкирку, и поэт немедленно обнаруживал поползновение плюхнуться наземь.

Чтобы вызвать такси, Грабеца пришлось волочь на соседнюю улицу. Шофер посмотрел на полубесчувственного поэта с подозрением, но после того, как ему заплатили вперед, помог втащить пассажира на сиденье и даже придать ему относительно устойчивое положение. Грабец хлопал глазами и адрес назвал не сразу.

– Ну что, едем? – спросил шофер, когда из Грабеца удалось выжать произнесенное по слогам название улицы. – Далеко, знаете ли!

– Едем, – кивнул Данияр, оглянувшись на площадь. Погода не баловала, над городом нависли тучи, но толпа ликующих людей не расходилась. Только автомобильная стоянка все равно была уже пуста.