Текст книги "К истокам кровавой реки (СИ)"

Автор книги: Течение западных ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 41 страниц)

========== Часть 1. Выворотень. В граде стольном все спокойно. Матарет ==========

Молодая женщина сидела в кресле за рабочим столом и просматривала деловые бумаги. Для нее это было откровенно скучным занятием. Пробежав глазами один счет, она дотянулась до кофейной чашечки. Взяла другой листок, зевнула, поднесла чашечку ко рту. На третьей бумаге женщина нахмурилась, отложила листок в сторону и нажала кнопку звонка на боковой стенке стола. Видимо, сочтя эту меру недостаточной, она громко позвала:

– Матарет!

Через несколько секунд дверь открылась и вошел секретарь, человек с еще молодым лицом, но абсолютно облысевшим черепом. Впрочем, странным было не это, а его рост – вошедший был едва ли не вдвое ниже обычного взрослого мужчины.

– Звали, госпожа Аза?

– Нет, просто так звонила в звонок. Черт, звала, конечно. Держи, – Аза толкнула по столу стопку бумаг, – займись. Да, что ты там говорил про две состыковки?

– Два приглашения на следующую неделю, одно на сцене в Пасифик Плаза в Гонконге, другое пришло из Парижа, от дирекции Мулен Руж.

– Гонко-онг, – протянула Аза, – нет, в Китай не хочу, палочками рис есть еще придется. Да и французы обнаглели, меня, – меня! – приглашать в кабаре. Еще лет десять назад было бы понятно. А сейчас… Обоим отвечай отказом.

– Я бы не торопился с выводами, – спокойно ответил Матарет. – Гонконг по праву считается жемчужиной Тихоокеанского побережья, он знаменит своей кантонской оперой. Возможно, вам предложат выступить в новом и непривычном стиле, а вы любите новизну. И кухня, я уверен, там вполне европейская.

– Хм, – протянула Аза недоверчиво.

– И насчет Мулен Руж вы погорячились, это не просто кабаре, это культурный центр и символ Парижа.

– Ладно, уговорил. Подумаю, вечером скажу, чье приглашение приму. Да, а особняк? Когда они достроят колонну?

– Вот с колонной проблемы, госпожа Аза. Строительная компания отказывается выполнять арки по старым чертежам.

– Что за ерунда? Ты же внес предоплату?

– Конечно, отправил еще две недели назад. Они извиняются – подобными арками они занимались десять лет назад, до Революции добродетели.

– Ну и что поменялось?

– Так подобные колонны должны держать немалый вес, их надо строить по особым технологиям, иначе рухнут. А технологии утеряны. Завод во время беспорядков подожгли, здание-то потушили, а расчетные машины и бумаги в вычислительном центре сгорели. Восстановить все мог бы главный технолог, но он тогда погиб, выбежал спасать завод, ввязался в драку, ну и застрелили его в суматохе.

– Жалко.

– Конечно, видимо, был настоящий человек.

– Жалко чертежей, получается, в моем саду будут стоять эти дурацкие однотипные болванки, которые теперь на каждом шагу, в имении у любого разбогатевшего купчика! – щеки Азы разгорелись от негодования, глаза метали молнии. От резких движений ее пеньюар слегка распахнулся, и Матарет отвел взгляд – он все-таки был еще молод, и зрелище всей этой буйной рвущейся наружу красоты находил чересчур отвлекающим.

Аза стала еще прекраснее за последние годы. Черты лица окончательно утратили детскую неопределенность, глаза стали темней и выразительней, волосы она теперь укладывала в высокую прическу, украшения носила строгие и изысканные – словом, теперь это была уже не просто яркая начинающая артистка, а настоящая примадонна. Она знала себе цену, и так же, как и раньше, позволяла иногда в приступе дурного настроения срывать концерты и грубить распорядителям, понимая, что ей все сойдет с рук.

Доставалось от ее характера и Матарету. Но он никогда не обижался, ибо был благодарен Азе. Тогда, после переворота, только она одна согласилась оказать ему помощь. Матарет после бегства из кабинета Роды бесцельно бродил по улицам, пока не решился обратиться к певице, единственному знакомому человеку. Аза не оттолкнула его, грязного чужака, карлика с далекой маленькой планеты, не выгнала, а приняла на полный пансион и стала поручать разные мелкие задания, чтобы Матарет не чувствовал себя нахлебником. Вскоре выяснилось, что пришелец с Луны может быть неплохим делопроизводителем. Так Матарет остался у Азы навсегда, получал вполне приличный заработок и мог уже оставить работу, если бы захотел. Но он считал себя обязанным Азе, и, в принципе, это было правдой.

– Еще какие письма от театров были? – спросила Аза, успокаиваясь.

– Конечно, самое вкусное я приберег напоследок, – улыбнулся Матарет. – Вот, смотрите, – он переправил бумагу Азе через стол. – «Глобус».

Аза изучала письмо, подняв тонкие брови.

– Видите? – нетерпеливо спросил Матарет. – Это на голову выше всего того, чем вы занимаетесь сейчас.

– Матт, ты наглеешь. По-твоему, я занимаюсь ерундой?

– Нет-нет, но это же настоящее сценическое искусство. Шекспир. За тысячу с лишним лет его никто не переплюнул. Возможно, вам предложат роль из его пьес, даже наверняка.

– Думаешь, это так заманчиво? Кого мне там играть? Неоформившуюся девчонку Джульетту? Овцу Офелию?

– Там есть и другие женские роли.

– Ага, не пей вина, Гертруда. Кстати, закажи новую партию коньяка.

– А званых вечеров у вас вроде было немного, – сказал Матарет с оттенком укоризны в голосе. Ответом был чистый, не знающий за собой вины, взгляд темно-синих глаз.

– Я свободная женщина, хочу – коньяк пью, не хочу – не пью. Пока на голосе не сказывается, это мое личное дело.

– Так вот, – продолжил Матарет прежним тоном, – у Шекспира ведь есть и комедии. И другие трагедии, другие женские роли. Дездемона, леди Макбет, Корделия.

– Корделия, – фыркнула Аза. – Бледная немочь и набитая дурочка. Уж мне тогда более по нраву Гонерилья. – Аза отвела взгляд от собеседника, видимо, представляя себя на сцене. Ее глаза потемнели, ноздри слегка раздувались, роскошная грудь часто вздымалась. Глубоким низким голосом она продекламировала нараспев:

– Да, был любим Эдмонд! Из-за него

Одна сестра другую отравила и закололась…

Певица замолчала, задумавшись.

– Госпожа Аза! – позвал Матарет.

– Да? – встрепенулась та.

– Последнее – договор о продлении аренды, по поводу новой студии. Я все оформил, вам осталось только подписать.

Аза, почти не глядя, размашисто поставила подпись.

– Матт, – сказала она вдруг, – а ты молодец. До тебя у меня была дамочка-секретутка, именно что секретутка – на родном языке ухитрялась писать безграмотно. А ты даже родился черт знает где – и в деловых бумагах у тебя ни одной ошибки.

– Это вы сами определили, что ни одной ошибки? – спросил Матарет с еле уловимой иронией.

Аза расхохоталась.

– Ну и хам ты, дружок. Конечно нет, с меня хватает того, что я пою без ошибок. Ладно, на сегодня все. Хотя постой…

Матарет ждал. Аза размышляла, на щеках ее снова выступил легкий румянец. наконец, решившись, она тряхнула головой.

– Позвони на Варшавский авиационный, в экспериментальный цех – или как там он теперь называется? Там должен еще храниться заказ Яцека. Я узнавала, цех во время бардака не разнесли, его машина цела, они выполняют еще законы, идиоты – а по закону такой крупный заказ хранится десять лет, только потом его утилизируют. Позвони и скажи, госпожа Аза перекупает. Все положенные просрочки я оплачу… Что с тобой?

Матарет внезапно рухнул на колени и сжал в ладонях холеную руку певицы.

– Госпожа!

– Да что с тобой? – Аза попробовала отдернуть руку, но Матарет не выпускал ее, прижимал к губам и повторял срывающимся голосом:

– Госпожа…

Аза почувствовала, как кожу запястья обожгло горячими слезами. Не без труда она освободила руку и встала, повернулась спиной к сжавшемуся комочком на полу Матарету и подошла к окну.

Вечерело. Между домов садилось солнце; золотисто-алое, оно заливало лучами чистый, без единого облака, сказочно-синий небосвод. Только на востоке виднелось удлиненное светлое пятнышко, серебристый отблеск вечного спутника Земли.

– Удивительно, – сказала Аза, доставая портсигар. – Разве ты сам не говорил, что на Земле в сотни раз лучше жить, интересней, богаче? Разве ты не рассказывал, какая бедная и нищая твоя Луна? У нас хоть нет этих самых, крылатых уродов – как ты там их называл? И от одной тени надежды, что можно полететь на полумертвую планетку, ты впадаешь в истерику. Что хорошего тебя там ждет, на этом серебряном небесном блюдце?

Закурив, она смотрела в окно, то ли ждала, то ли не ждала ответа. Матарет поднялся, отряхнул одежду. Слезы на его щеках уже высохли, только глаза еще блестели.

– Родина, – просто сказал он.

========== Не изменяя надежде. Хонорат ==========

Хонорат разбудил холод.

Долгая лунная ночь еще не кончилась. Далеко за краем гор небо посветлело, в землянке, где Хонорат с матерью и братом устроились на ночлег, тьма понемногу рассеивалась. Если случайно проснуться в полночь, невозможно разглядеть собственную руку, даже поднеся ее к глазам, сейчас же Хонорат, помахав перед лицом ладонью, увидела очертания пальцев. И еще пар, идущий изо рта – настолько морозным был воздух.

Хонорат завозилась, натягивая на себя тряпичное одеяльце, от которого, правда, было мало толку. В итоге она несколько раз нечаянно пихнула Зибура. Брат проснулся сразу, не захныкав, как дикий зверек. Хонорат увидела, что в темноте блестят его глазенки и предупредительно выставила руку. Зибур был младше Хонорат, не говорил, но был силен, сильнее ее, и способен быстро разозлиться. Вот и сейчас он замахнулся ручонкой, свирепо сверкая глазами. Но Хонорат была наготове – она оттолкнула мальчика и предупредила громким шепотом:

– Вздумаешь щипаться – выпихну на снег.

Зибур зло оскалился, но драться не решился – знал, что сестра выполнит свою угрозу. Попятился, собираясь снова подползти к матери под бок и доспать остаток ночи. В это время раздался отчаянный крик. Зибур и Хонорат разом вздрогнули, и, забыв распри, прижались друг к другу.

Крик повторился, страшный, протяжный, рвущий за душу. Зибур сморщился, намереваясь зареветь. Хонорат быстро прикрыла ему рот ладошкой, чтобы брат не разбудил мать.

– Тихо!

Зибур подвывал, укусил сестру за ладонь, сучил ногами, но в полный голос все же не заплакал. Однако мать проснулась, проснулась от третьего вопля.

– Хонорат! – мать резко села, увидев, что с детьми все в порядке, успокоилась. Но крики снова повторились и теперь уже не прекращались, повторяясь через каждые несколько секунд. Одновременно послышались гортанные низкие голоса, говорящие на непонятном языке, звук хлопающих крыльев – и Хонорат сжалась, готовясь ощутить подзатыльник или удар током от холодной шестипалой ладони. Мать шикнула на детей и тоже затаила дыхание.

Но крылатые господа к их землянке не пошли. Голоса и крики стали удаляться и наконец смолкли где-то в стороне центральной скалы. Тогда мать перевела дух.

– Руту потащили, проклятые, – прошептала она, гладя жесткой рукой Хонорат по голове. – Бедняжка ты моя, бедняжка. Что будет, ой, не дай Земля дожить, – и заплакала. Хонорат тоже начала всхлипывать, и мать, видя это, постаралась успокоиться.

– Ну что ты, что, – она убрала прядь волос, свесившихся девочке на лицо. – Разве ты не помнишь, такое уже бывало – дней пять или шесть назад. Спи, далеко еще до рассвета.

Хонорат съежилась под боком у матери, рядом посапывал уснувший Зибур. Девочка пыталась вспомнить, правда ли несколько дней назад она уже просыпалась от таких криков. Полгода – большой срок, когда тебе от роду всего-то пять лет. Или шесть – Хонорат не знала точно. Иногда она путала кошмары с явью, иногда вспоминала невероятно светлый и яркий сон – равнина, длинный пологий берег, огромные волны, набегающие на песок, вокруг люди – такие высокие, что приходится задирать голову, чтобы увидеть их лица, и она, Хонорат, ковыляет по зеленой траве, спускаясь к воде, а какой-то человек, непохожий на мать, с волосами на лице, вдруг подхватывает ее на руки и подбрасывает вверх – к самому солнцу. Хонорат как-то пробовала допытываться у матери, сон это или нет, но та только разрыдалась, прижимая дочь к себе – и ответа Хонорат так и не получила.

Мать вообще часто плакала. Женщины, которых знала Хонорат, делились на два типа – одни проливали горькие слезы по любому поводу, другие – их было значительно меньше – вели себя чересчур спокойно. Даже от боли не кричали. И о детях своих не заботились, не любили их, в отличие от матери Хонорат. Та, хоть и покрикивала на Зибура, иногда прижимала его к себе и ласкала, а увидев, что на нее смотрит Хонорат, говорила, будто извиняясь:

– Ведь сынок он мне, Хонорат. Я его родила, не кто-нибудь.

Зибур тогда тоже будто чувствовал себя виноватым – отводил глаза и тер шею, по сторонам которой у него виднелись два багровых отпечатка. Хонорат иногда думала, что брат очень даже смышлен и не разговаривает просто из вредности.

Девочка зевнула. Несмотря на мороз, на голод, ей все же хотелось спать.

– Почему ты не дашь ей умереть?

Будь эта фраза произнесена голосом, она бы эхом отразилась от стен и потолка башни. Но слова, сказанные цветовым языком, в лучшем случае отсвечивали в зеркале.

В каменной комнате не было зеркал. Шерн, только поднявшийся по ступенькам из подвала, увидел лоб своего сородича случайно. Он даже не был уверен, что вопрос был задан ему, а не просто в пустоту, но сердито ответил:

– Их надо учить. Она должна смириться и рожать нам рабов.

– Она не смирится, – лоб собеседника мерцал серыми оттенками, только ими, не мелькал ни один цветной тон – и нельзя было понять, какие эмоции испытывал говорящий. – Ты зря тратишь время и силу рук. Отпускать ее нельзя, да и бессмысленно – ее убьют свои же.

– Пусть убивают, что нам за дело до их возни, – ответ светился синеватыми раздраженными тонами.

– Похоже, что тебе есть дело, Граний. Иначе бы ты не преследовал людей так ожесточенно.

– Тебе, похоже, тоже есть дело, – Граний раскинул черные крылья и вперился в лоб собеседника всеми четырьмя широко распахнутыми глазами. – Не знал я, что храбрый воин может так измениться из-за какой-то суки.

– Просто я уважаю доблесть, даже если тебе это кажется глупостью и упрямством.

– Я не об этом отродье, что валяется в подвале. Я о той рыжей суке, что ты приволок с собой из-за моря и нянчишься с ней, как с дитем.

– Мой каприз, как мыслящего существа и вершины творения природы, – оранжевые саркастические нотки мелькнули в ответном мерцании. – Я могу себе позволить?

– Можешь, что угодно можешь. Только и я могу тебе высказать свое отношение. Люди должны знать свое место, а щенок этой суки, например, все время болтается без толку, ты разрешаешь ему не работать. Или это плен тебя так изменил?

Собеседник, который все это время стоял, опершись о колонну, слегка пошевелился, плотнее запахиваясь в крылья, как в плащ.

– Не думаю. Просто я лучше тебя знаю, что такое унижение, боль и потери.

– Не выпячивай своих потерь, Авий, – лоб Грания светился ненавидяще узкой зеленой полосой среди разливающегося алого моря гнева. – Думаешь, ты один пострадал? Посмотри в окно! Видишь земли за краем гор? Это был наш край, вся Луна была наша – и откуда-то на наши головы свалились эти псы и расплодились хуже насекомых! Ты забыл войну?

– Я в эту войну потерял родителей и нареченную. Ты родом с гор и…

– Мой брат, – у Грания вместе с обычными цветными словами вырвалось шипение. – Мой брат, который вместе со мной в первых рядах защищал этот город. Да, у него были странные идеи и мы с ним не ладили, но когда его у меня на глазах застрелил своей огненной стрелой тот долговязый пес, это был перелом! Именно тогда я понял, что ничего! Никогда! Им не прощу! Что кожу с них со всех заживо содрать будет мало!

Граний замолчал, будто выпустив разом из легких весь воздух. Устало промерцал:

– Пусть ублюдок этой рыжей суки на глаза мне не попадается.

– Не попадется, – заверил Авий вслух, потому что Граний уже отвернулся. И вздохнул – слишком у многих мальчишка путается под ногами, но не запрешь же в комнате такого шустрого детеныша. Надо придумать, чем бы его занять…

Хонорат проснулась снова уже настоящим утром – когда в их землянку затек ручеек талой снеговой воды. Девочка быстро вскочила. Она и так чувствовала себя ужасно неопрятной, и перепачкаться в жидкой грязи ей совсем не хотелось. Зибур завозился и заныл, не желая просыпаться. Мать уже встала и ушла куда-то – Хонорат с тоской подумала, что до завтрака еще очень далеко. Было светло, но сыро и холодно, а еду приносили только поздним утром, по подсохшим тропинкам. Тогда же можно будет и искупаться в озере, если, конечно, крылатые господа не заставят ее выполнять какую-либо работу.

Крылатыми господами их звали выворотни. Когда приносили еду, когда отдавали приказания – вот, мол, это вам от крылатых господ, суки. Или: крылатые господа распорядились… Хонорат тоже называла так про себя этих существ – уж очень жутко ей было произнести даже мысленно слово, в котором соединялись шипящий звук злобы, яростное рычание, холодный высокомерный прононс, напоминающий о боли, страхе, гибели. Это коротенькое слово ш-е-р-н…

Хотя они тоже были разными. Если Хонорат попадалась на глаза господину Гранию, он обязательно отправлял ее таскать тяжелые ведра с водой или отмывать котлы (не надо думать, что, работая на кухне, можно было перекусить объедками – в свою пищу шерны добавляли такое количество специй, что от нее тошнило даже очень голодного человека). Но некоторые другие шерны проходили мимо Хонорат, видимо, считая ее слишком маленькой и слабой. Тогда она получала в свое распоряжение несколько часов свободы – можно было гулять по котловине, только близко к крылатым господам и выворотням не подходить, купаться в горном озере, играть с другими ребятишками.

Хотя с компанией ей, конечно, не везло. Девочек, кроме нее, было всего две – и обе старше дней на десять, так что их практически всегда угоняли на работу с самого утра. Мальчики же были вроде Зибура – младше ее, хоть рослые и сильные, вредные и глуповатые, затевали драки на ровном месте. Они ведь были не настоящие люди, как говорили женщины. Неужели все мальчишки такие?

Хонорат вспомнила мальчика, с которым познакомилась вчера, и ей стало чуточку веселей. Он казался не злобным, правда, общался с ней с некоторой опаской. Но потом они разговорились, он рассказывал интересные, хоть и непонятные вещи. Получалось, он жил не в женской общине, а в городе на скале, куда Хонорат попадала только, когда ее загоняли на работу. А еще он был симпатичный. Может, он и сегодня придет?

Хонорат с тоской вспомнила, какая же она грязная, со спутанными волосами, в измявшейся за ночь одежде. Нет, пусть лучше он появится попозже.

Зибур окончательно проснулся и заорал. Он был голоден. Хонорат попробовала сунуть ему свернутую тряпку, в которую когда-то был завернут сухарь – но мальчик выплюнул эту импровизированную соску и пнул сестру ногой. Хонорат отпихнула его и вылезла из землянки.

– Опять драка? – послышался голос матери. Та подходила, неловко ступая по скользкой мокрой тропинке, придерживая одной ладонью живот, а другую протягивая Хонорат. У девочки екнуло сердце – мать вернулась не с пустыми руками, ура, они что-то съедят до завтрака!

– Что это? – спросила Хонорат в нетерпении.

– Хлеба немного Дзита дала, добрая душа, – пояснила мать, оглядываясь. – Пойдем в землянку.

– Дала, – послышался сзади голос тетки Дзиты – а затем из-за скального обломка появилась и она сама – худая, черноволосая женщина с сухим и злым лицом. – Дала, Марела, потому что ты опять на сносях, для тебя и для девочки. На ублюдка нелюдского не смей делить.

Марела остановилась.

– Что ты, Дзита… он же не виноват, он ребенок, мне жаль его…

– Виноват, не виноват – проклятое шерново отродье, пусть шерны о нем и заботятся. Они нас много жалели? Руту вон с утра опять потащили.

– Она же только скинула.

– Она и этого скинет, – тетка Дзита усмехнулась так, что Хонорат стало нехорошо и резко расхотелось есть. – У нее характер, у Руты. Будет с высоты прыгать или в живот себя колоть. После того, как ее поймали беременной и у нее мальчик родился…

– А что с ним стало? – вмешалась Хонорат. Женщины обернулись в ее сторону, спохватившись, что вели разговоры не для детских ушей.

Марела погладила дочь по голове.

– Ничего, ничего страшного, детка. Сейчас поедим, скоро солнышко припекать начнет, и согреешься. Все хорошо будет. Вон, видишь, за той горою сияние Земли Благословенной, если молиться светлой звезде, все легче.

– Зачем ты… – начала Дзита, и голос ее сорвался. переведя дух, она продолжала: – Зачем ребенка обманывать, Марела? Не будет лучше, молись не молись. У нас нет надежды. У нас нет будущего. Здесь мы сдохнем, и никуда не сбежишь, свои же живьем в землю закопают.

– Не надо, – сказала Марела. – Вырастет, успеет узнать. А сейчас не надо, Дзита.

Из землянки, держась за стенку и окончательно вымазавшись, нетвердыми шажками выбрался Зибур и ткнулся матери в колени. Марела вытерла подолом замурзанную мордашку сына, виновато оглянувшись на Дзиту, разломила кусок хлеба на три части – большие протянула детям, меньший взяла себе. Дзита спорить не стала, но сплюнула, и, выразив тем самым свое мнение по поводу кормежки выворотня, побрела прочь по тропинке. А дальше Хонорат размышлять было некогда, потому что она была голодна.

Хлеб исчез мгновенно, быстрей, чем тает поутру снег. Облизывая пальцы, Хонорат увидела вдали на дороге несколько черных фигур. Крылатые господа сочли, что уже достаточно тепло для работы.

Начинался новый долгий лунный день.

========== Дети с обеих сторон. Мэсси ==========

Солнце низко стояло над горами. Половина долины, освещенная лучами, уже освободилась от снега и зеленела рвущейся вверх травой, но в другой части еще царила зима. Сейчас линия, разделяющая ночь и утро, тепло и мороз, проходила посередине ближайшего озера. Именно к нему и бежала Хонорат. Мать с другими женщинами только что ушла в город, оставив Зибура на попечение сестры, малыш сразу же уснул – и Хонорат спешила воспользоваться своей короткой свободой.

Озеро растаяло наполовину, это было видно даже издали. Вытянутый овал, разрезанный наискосок, на зеленовато-прозрачную, отражающую белесое небо, и ледяную половинки. Как созревший в полдень двухцветный плод. Вода окончательно прогрелась бы только через несколько часов, но Хонорат не могла ждать. Она, как и все лунные жители, привыкла к холоду и перспектива купаться в полынье ее не пугала.

Хонорат обогнула очередной пригорок и увидела на берегу маленькую человеческую фигурку. Мальчик устроился на валуне, приспособив в качестве сиденья охапку подсохших уже папоротников и швырял в воду камешки. Он был так увлечен этим занятием, что обернулся на шаги Хонорат, когда она была уже совсем близко.

– Привет, – крикнула на бегу Хонорат. Она остановилась, перевела дух, улыбнулась. Мальчик с серьезным лицом кивнул в ответ.

– Привет.

Хонорат постояла немного и сообщила:

– Сегодня я не голодная.

– Ох, – по его лицу было видно, что он расстроился. – А я забыл, совсем забыл, извини.

– Ничего! Я же говорю, я не голодная. Ты что делаешь?

– Я? Вот, – он кивнул на озеро. – Знаешь, если найти плоский камешек, он перепрыгнет через все озеро. Вот так, – он пустил очередной «блинчик», но тот, естественно, и до середины озера не доскакал – утонул, пару раз оттолкнувшись от поверхности воды. Мальчик чуть заметно вздохнул и сказал:

– Это потому, что они круглые, а не плоские.

– Плоские могут быть на дне, – сказала Хонорат. – Ты умеешь плавать?

– Я не знаю, – серьезно ответил мальчик. – Я ведь не пробовал.

Хонорат засмеялась.

– Значит, не умеешь. Будешь пробовать? Уже не так холодно.

Он с непонятным ей сожалением ощупал собственные бока и замотал головой.

– Нет, я не могу, мама будет сердиться.

– Ну, как знаешь, – пожала плечами Хонорат, и шагнула в озеро сразу, не раздеваясь. Все равно ничего запасного у нее не было, стирать платье было надо, а солнце через пару часов начнет припекать и высушит одежду прямо на хозяйке.

Вода прогрелась только сверху, внизу, у дна, она была ледяной, и Хонорат изо всех сил заколотила руками и ногами по поверхности озера, поднимая тучу брызг. Пару раз она попробовала нырнуть, в первый раз ей ничего не удалось подцепить со дна, во второй повезло – в ладони вместе с песком оказался зажат маленький плоский камешек. Она подошла к берегу, поднимая при каждом шаге небольшие буруны, и кинула свою находку мальчику.

– Лови!

Он поймал камешек, быстро подставив сложенные лодочкой руки, испуганно посмотрел на нее:

– Холодно!

– Конечно, холодно, – согласилась Хонорат, – но грязной хуже.

Она еще немного поплескалась, отжала кое-как подол, встряхнула мокрой головой и вышла на берег. Выбрала самый прогретый солнцем валун и устроилась на нем – обсыхать.

Мальчик терпеливо ждал, пока у Хонорат не перестанет зуб на зуб не попадать, потом подошел и протянул камешек:

– Хочешь, ты брось? Это ведь ты нашла.

– Нет, я все равно не умею.

Мальчик прицелился, размахнулся и кинул камешек почти параллельно поверхности воды. Тот запрыгал по озерной глади и потонул почти на ледяной границе. Мальчик и Хонорат переглянулись.

– Видела? Девять раз скакнул.

– Ага, здорово. Мэсси, – сказала Хонорат, вспомнив его имя, – а ты бегать умеешь или тоже не пробовал?

– Пробовал, – Мэсси дотронулся до своего затылка. – Вчера вечером бежал и растянулся прямо под ногами у господина Грания. Пол-то в коридоре каменный, скользкий.

– Ох! – до Хонорат только сейчас дошло, что новый знакомый тоже человеческий детеныш и ему, где бы он ни жил, так же достается от шернов, как и ей. – И что было? Он тебя ударил?

– Ударил, и обстрекало благословенным зарядом, всю ночь затылок щипало и волосы обгорели. Правда, сейчас уже не болит.

Хонорат удивилась, что мерзкую и жгучую силу крылатых господ кто-то может называть благословенной, особенно после того, как сам от нее пострадал, но спорить не стала, просто предложила, чтобы отвлечь:

– А давай в догонялки?

Он кивнул, Хонорат быстро соскользнула с камня, крикнув:

– Чур, я убегаю! – и понеслась по лужайке. Мэсси бросился следом и довольно быстро ее опередил. Потом она бегала за ним, долго, пока не высохла, а когда он понял, что ей не тягаться с ним в быстроте, поддался и дал себя догнать. А дальше они мчались наперегонки по лужайке просто так, потому что это было весело.

Подсохшая трава источала чудесный аромат, цветы распускались, птицы проносились в воздухе, пользуясь этими короткими утренними часами, когда все живое радуется солнцу и отходит от зимней спячки, но не успевает еще впасть в засушливое полуденное оцепенение.

Вдруг Хонорат резко остановилась, переводя дух.

– Ой, – сказала она, глядя в направлении общины. – Там завтрак привезли, кажется. И брат наверняка проснулся.

– Тебе уже пора? – спросил он с сожалением.

Хонорат вдруг поняла, как страшно не хочется уходить. Но еды она тогда до полудня никакой не увидит. И Зибура надо кормить, негоже, чтобы брат орал от голода часами. Он не виноват, он ребенок, мысленно повторила Хонорат всегдашнее оправдание матери.

– А может, ты пойдешь со мной или подождешь здесь? Хотя я могу не вернуться. Давай знаешь, как сделаем? Давай ты со мной пойдешь и постоишь в стороне, увидишь, погонят меня на работу или нет, если нет, мы еще поиграем, а если да, ты увидишь, что меня можно не ждать. Или ты там кого-то боишься?

Мэсси немедленно вскинулся:

– Не боюсь, – сказал он с обидой.

– Тогда идем. Только обещай, что пока не увидишь, что меня точно угнали на работу, не уйдешь. Клянись Землей благословенной.

Мэсси поглядел на нее с изумлением.

– Землей проклятой, – поправил он.

Хонорат поняла, что воспитывали его более чем странно.

– Землей благословенной.

– Землей проклятой.

– Да почему проклятой?

– Не знаю, просто так принято.

Хонорат в нетерпении оглянулась на дорогу.

– Ладно, идем. Просто обещай, что не уйдешь.

Когда они дошли до пологих холмов, окружавших общину, Хонорат побежала вперед, а Мэсси остановился в отдалении. Вообще ходить к человеческому поселку ему не то, чтобы запрещалось, но и не приветствовалось. Когда он встречал этих женщин, пленниц и работниц, в городе на холме, они смотрели на него совсем не по-доброму. Иногда ему случалось слышать и проклятия в свой адрес. Мать страшно боялась, что женщины причинят ему вред, хотя эти несчастные были безобидны и только словами выражали свою неприязнь. От немногих мужчин – выворотней, уцелевших после недавней войны, – он шарахался сам. Все же его тянуло к людям. Общества одной матери ему явно не хватало. Хорошо, что хотя бы эта девочка не посчитала его чужаком. Мэсси сам не заметил, как подошел к ограде чересчур близко, так, что его заметила одна из раздающих еду женщин.

Тележки с хлебом и кашей в числе прочих привезла Марела, мать Хонорат. Вообще это было дело выворотней, но те, как и их господа, любили переложить свое задание на других – даже не из лени, а ради того, чтобы проявить свою власть над кем-то окончательно бесправным. Пленницы не возражали против такой передачи обязанностей – это давало им возможность подкормить своих детей и выскрести котелки до чистоты. Выворотни иной раз вываливали объедки в грязь еще до того, как раздавали еду всем – просто по злобе.

Хонорат получила от матери двойную порцию завтрака и унеслась к землянке – кормить Зибура. Марела, раскладывая кашу остальным, случайно поглядела в сторону изгороди. Сначала она глазам своим не поверила – маленький выворотень, сын этой рыжеволосой шлюхи! Не может быть, разве проклятая ведьма пустит своего отпрыска бегать в нищую общину? Еще ударится где или затеет драку – а Ихазель отомстит всем.

Это и в самом деле был тот мальчишка. Марела шепнула напарнице пару слов и отошла к ограде.

– Что ты тут делаешь? – спросила она сердито, глядя поверх головы Мэсси. – Убирайся. Нам не нужны неприятности из-за тебя.

Мальчишку как ветром сдуло. Марела удивилась, что ее слова так быстро подействовали и огляделась в поисках дочери. Женщин отправляли работать в сад вокруг ближайшей усадьбы, и если бы дети были с Марелой, ей было бы спокойнее.

Хонорат бродила вдоль изгороди, волоча за собой ноющего Зибура. Она успела позавтракать, а так как после утреннего угощения не чувствовала слишком сильного голода, заначила в карман несколько сухарей. Хонорат проверила, не выпадет ли запас, и завертела головой, разыскивая Мэсси.

Комментарий к Дети с обеих сторон. Мэсси

Смотрела тут фильм Знамение

https://www.youtube.com/watch?v=agqmWl1o31o

Во второй минуте ролика, когда дети бегут по траве в долине среди гор, что-то защипало.

========== Дети с обеих сторон. Донат ==========

Мэсси, удрав за ближайший куст, наблюдал за толчеей в общине. Раздатчицы складывали на тележки котелки и миски, детишки верещали, дрались, некоторые женщины пытались их урезонить. Выворотни, держась в стороне, похохатывали над всеобщим гвалтом. Вскоре это им надоело, и один из них поднял хлыст рукой, на запястье которой виднелся багровый след, щелкнул своим орудием по земле и прикрикнул: