Текст книги "К истокам кровавой реки (СИ)"

Автор книги: Течение западных ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 41 страниц)

Записи хранились в сейфе. Там же лежал журнал, в котором Данияр конспектировал результаты основных экспериментов. Пока что записей здесь было негусто, но вот теперь… Данияр сел поудобнее, мысленно показал язык цензурной комиссии и начал записывать:

«Старт – окрестности Варшавы, приземление – Бессарабия, близ Черновиц. Время нахождения объекта в космосе – 15 часов 30 минут. Количество витков – 11. Подопытное животное – собака-дворняга, пол женский, возраст около двух лет, здорова, привита, стерилизована. Состояние на момент приземления удовлетворительное. Высота орбиты…»

Время от времени он поглядывал на часы. Надо все же попасть хотя бы к окончанию, потому что… Нет, не в надежде, что Аза в эйфории от успеха забудет, что не может притворяться. А просто потому, что для нее это значимое событие, и он как-никак близкий для нее человек. И ему тоже важно увидеть реакцию зрителей, хотя они, скорей всего, смысла песни даже не поймут…

Данияр еще раз поглядел на часы и встал. Пора прятать записи в сейф и будить Матарета, а то он безнадежно опоздает на концерт.

В комнате маленького секретаря занавеси были раскрыты, несмотря на ранний вечер. Матарет хотел всегда видеть небо, не упуская ни единой возможности смотреть на Луну. Даже в кровати он лежал всегда на одном боку. Данияр слегка потормошил его за руку:

– Просыпайтесь! Отличные новости, дружище!

Матарет не проснулся. У Данияра в первый миг не возникло никаких подозрений, он сильнее сжал руку Матарета. Ладонь была холодной и застывшей.

– Эй, – прошептал Данияр, невольно разжимая собственные пальцы. Рука маленького секретаря безжизненно соскользнула на простыню.

– Софи! – крикнул Данияр, обернувшись к двери. – Нашатырь!

Он приподнял Матарета за плечи – голова секретаря запрокинулась, тело казалось потяжелевшим, будто смерть притягивала его к Земле, покинуть которую Матарету было так и не суждено. Вбежала Софи с пузырьком в руках и с первого взгляда поняла, что нашатырь не понадобится.

Она ахнула, но прошла вперед, перехватила Матарета, аккуратно уложила его обратно на спину и скрестила его руки на груди. Глаза маленького секретаря были закрыты, лицо спокойно.

– Светлый конец, – всхлипнула Софи, осеняя себя крестным знамением. – Как жаль-то… Госпоже не нужно говорить, ни в коем случае, не вздумайте ей звонить. Ее нельзя перед концертом расстраивать.

– Не буду, – пробормотал Данияр. – Что теперь? Врач даст свидетельство?

– Даст, – заверила Софи. – Его один врач лечил. Ах, как жаль. Бумаги-то у него все в порядке, за этим он всегда следил. И такой вежливый он был, славный, что с того, что ростом не вышел, главное – душа. Только креститься отказался. Все посмеивался… Надо врачу позвонить. Вы собирались куда, вы идите. Я позвоню и вызову, кого надо. Это моя работа. Только не говорите госпоже!

Данияр заколебался, глянул снова на часы – времени уже практически не осталось. Он неловко натянул на лицо Матарета простыню, пробормотал:

– Прости, старина, – и вышел за дверь.

========== …и последняя мелодия Лахеча ==========

К театру он все же опоздал.

Небо приобрело тот глубокий лазурный оттенок, который бывает только летним вечером. И воздух был тоже вечерний, теплый и золотистый. Столица готовилась ко сну. Днем это был город-машина, город-муравейник, но вечером он рассыпался на множество домов, где люди укладывались на ночлег.

Лишь на окраинах и в центре ночь была бессильна. В промышленных кварталах круглосуточно работали заводы. До утра окна светились алыми огнями, щелкали пасти дверей, дымили цилиндры труб. И не спали рабочие, которые выглядели, словно особая порода людей – угрюмые, широкоплечие, одетые в грубую однообразную форму. Несколько лет назад чужая воля подняла эту грозную мрачную силу на бунт, но восстание утихло, как успокаиваются круги на воде от упавшего камня, и серая людская масса продолжала покорно трудиться.

В центре же до утра не смолкала музыка в ресторанах и казино. Пестрая, нарядная толпа швыряла деньги, словно мусор, веселилась и развлекалась ночь напролет.

Сегодня была очередь не спать для театра. На площади перед зданием выстроились в ряд дорогие автомобили. Но еще больше было тех, кто пришел пешком. Зал вмещал почти две тысячи человек, и столько же, если не больше, собралось на улице.

Данияр отпустил такси, когда из здания театра уже доносилась музыка, свидетельствующая о начале выступления. Он мог бы пройти внутрь, сославшись на личное знакомство с певицей, служащие его уже знали и наверняка пропустили бы. Но сейчас ему тошно было даже представить себе душные коридоры, разряженных зрителей в огромном зале. Увидеть Азу перед выступлением он уже не успеет, да и что бы он ей сказал, сумел бы скрыть печальное известие?

Люди на улице сбивались в кучки, возбужденно переговариваясь. Народу прибывало и прибывало. Как же они отреагируют на песню без особого антуража, только на чудесный голос, выстраданные слова и гениальную музыку?

Данияр оглядел толпу очень недружелюбно. Не порадовало его даже то, что это была не в пух и прах расфранченная публика, которая обычно посещала главный театр столицы. Собрались люди, поскромнее одетые, и молодежь – возможно, студенты немногих уцелевших вузов.

Музыка зазвучала громче. Она неслась не только из раскрытых стеклянных дверей, но и из висящего на столбе репродуктора. Данияру вдруг стало не по себе. Вспомнилась мелькнувшая в одном из видений такая же огромная площадь, только не вечерняя, а залитая полуденным солнцем, сбоку знаменитая Спасская башня, увенчанная огромной звездой вместо державного орла, и люди, тревожно застывшие перед репродуктором.

Когда же кончится вступление и объявят номер? Он подумал было пройти внутрь, и снова отказался от этой мысли. Одновременно в голову пришла мысль, что теперь, со смертью Матарета, он стал для Азы чужим и ненужным человеком.

Да, вот так вот! Если корабль, способный долететь до Северного полюса на Луне, он бы еще мог построить, то усовершенствовать его, сделать способным как бабочка порхать меж планетами, – нет. Он, Данияр – не гений Яцек Пишта, у которого к тому же были неограниченные ресурсы. И даже если бы все получилось, то что? На Луне бы их поджидал живой и здоровый репортер (Матарет много чего считал, но он же не ясновидящий), и Данияр сразу бы превратился в отработанный материал. Она сама говорила, что мужчины ей не нужны, они просто бывают полезны…

Как невовремя ушел Матарет! И как его теперь будет не хватать. Данияр вдруг осознал, насколько привязался к этому странному маленькому человечку с его удивительными рассказами.

Мертвый и холодный шар, висящий в пустоте так близко и в то же время так далеко, оказывается, вовсе не мертвый и холодный. И если бы рука творца вдруг взяла и развернула его другой стороной к планете-хозяйке, можно было бы увидеть огромное море, разбивающее диск на два континента, неприступные горные крепости Южного полюса, атмосферные вихри, грозовой фронт, проходящий через все полушарие, зелень и жизнь.

Нет, это сумасшествие. Не бывает планет, наполовину покрытых воздухом.

Бывают. Тому живой свидетель… то есть, уже неживой.

Данияр вспомнил, что на младших курсах преподаватель физики рассказывал непопулярную теорию. Якобы Луна на текущий период своего существования еще не должна была повернуться к Земле только одной стороной и сутки на этом довольно крупном небесном теле по всем законам составляли бы не месяц, а максимум неделю. И что, видимо, ее вращение замедлила какая-то космическая катастрофа. Не могла ли эта катастрофа уничтожить жизнь только на одном полушарии?

Все равно, это невозможно. Разве только местные жители, раз они там есть, сохранили жизнь и воздух. Но тогда они обладали – или обладают таким могуществом, что в их силах было бы уничтожить человечество несколько раз, а раз они этого не сделали, то…

Чушь. Так можно додуматься, что они просто мудрее и великодушнее людей. Хотя… а что, это так уж невозможно?

Как обидно, что совсем немногого не хватает, чтобы достроить корабль. Если бы хотя бы не скрываться! Тогда жизнь бы точно была потрачена не зря, даже если бы с Луны он привез своего счастливого соперника. Матарет думал… если на Луне все ростом такие, как этот Матарет, то их соплей перешибешь.

Но если кучей навалятся…

Противно стало от одной мысли. Когда-то мальчишки постарше так развлекались – кидали в огромный муравейник за деревней муху с оторванными крыльями. У увидевшего это семилетнего Дана случилась истерика, и его даже отливали водой. Мать плакала, что не стоило так переживать из-за гадкой твари, а отец просто погладил сына по голове и о чем-то потолковал с теми мальчишками, да потолковал так удачно, что больше они к муравейнику и близко не подходили.

Нет, земные люди ничуть не лучше лунных. По одним и тем же законам движутся солнце и светила, по одним и тем же правилам развивается человеческое общество. И с этим не сделать ничего, даже тайные усилия правительств по оглуплению человеческого рода могут замедлить всеобщую гибель, но не предотвратить.

Это так, и смирись, подмигнул из темноты бронзовый. Знал бы ты, что творилось во имя мое, а мне ставят памятники, и я такой не один…

…Музыка проиграла несколько аккордов громче и смолкла. Данияр, как и вся толпа, повернулся в сторону входа. Объявляли номер. Аза должна была выступить первой с одной-единственной песней, затем уже шоу продолжали подтанцовка и другие артисты.

Голос у конферансье был высокий, мелодичный, и в то же время какой-то неприятный. Вот стоит сейчас этот невидимый франт с налаченными волосами рядом с Азой, возможно, даже дотрагивается… Болван тупой. Что он может сказать? Несравненная, прославленная, представляем почтеннейшей публике, новая песня в репертуаре певицы, тара-ри-пам…

– Вы сказали не все, мой друг, – это был голос Азы, сильный и бархатистый. – Да, это песня новая, но она не моя. У всякой песни есть композитор и автор слов, позвольте уж мне назвать их имена. Арсен Грабец, помните ли вы его, друзья? Помните человека, чьи романы расхватывались прямо с печатных станков, и чьи стихи вы по доброй воле заучивали наизусть? Помните того, кто хотел сделать мир лучше, хотел, чтобы люди иногда поднимали голову от грязи под ногами и смотрели на звезды?

Что? Господи, она с ума сошла? Решила, что она неприкосновенная и ей можно все?

Зал онемел, толпа онемела. То ли Грабец переоценил степень человеческого равнодушия, то ли людям было действительно все равно – настолько, что они забыли о ком идет речь?

– А автор музыки – Хенрик Лахеч, – продолжала меж тем Аза спокойно и беспечно, будто ей было мало уже сказанного. – Вы мало знали его, как композитора, и это совершенно незаслуженно, ведь он писал гениальную музыку. Он известен только как оратор, и оратор он тоже был великолепный. Так слушайте! Это наша последняя на троих, лебединая песня!

Из репродуктора несколько секунд доносилось короткое, отрывистое бормотание бедняги конферансье, который явно подобного не ожидал и пытался шикать на прославленную диву. А затем грянула музыка.

Оркестр начал сразу, быстро и слаженно, никто не задержался и не выбился из общего звучания, музыканты будто радовались возможности сыграть наконец настоящую мелодию вместо бестолковых развлекательных песенок. Музыка разливалась над вечерней Варшавой, пока в темном небе умирали остатки заката. Музыка была везде, и она заменяла собой свет.

Данияр ожесточенно протискивался ко входу. На него с возмущением оборачивались, даже толкали в ответ, но все молча, потому что к музыке присоединился прославленный голос певицы.

В расколдованном мире, как будто во сне,

Пересчитаны звёзды и взвешены горы,

Неизвестное кончилось – снова в цене

Оказались тюремщики, судьи и воры.

Данияр был на одной из последних репетиций и мог представить себе зрительный зал. Огромная люстра под куполом потолка погасла, только тонкая фигурка в простом черном платье освещена лучом прожектора. Искала ли она его глазами перед тем, как начала петь, или ей все равно?

Оплетает забот ежедневная сеть,

Упивается сердце знакомым мотивом.

Повторить за соседом попробуй успеть:

Выпирать не положено и некрасиво.

Он наступил кому-то на ногу, потом наступили ему, у самого входа люди стояли так плотно, что раздвинуть их можно было, разве что кинув гранату. Данияр остановился в отчаянии. Зачем она? Ну зачем? Спела бы просто, без упоминания революционеров-неудачников, эта сытая тупая масса все равно ничего не поймет!

Кто не ходит со стадом пастись – не живёт.

Сколько теплится счастья в спокойствии сытом!

Бесконечную жвачку жуёт и жуёт

Уважаемый всеми – над полным корытом.

Не поймут! Зря это все, эта музыка, которая несется, словно волны в бурю, этот голос, который стал вдруг грозным и внушал скорее трепет, чем восхищение.

Но сытая тупая масса не расходилась. Люди стояли, замерев, не переговариваясь, боялись пропустить хоть слово.

Мелодия зазвучала тише. Она больше не гремела, не звала за собой, она звенела, как ветер над полем битвы после гибельного сражения, разочарованно и печально. И голос певицы был усталым и скорбным, навсегда разочаровавшимся в человечестве.

Не разглядывай небо – его не достать,

Для чего забавляться пустыми мечтами?

Позаботься о том, чтобы на́ ноги встать, —

Не поют же о вечном с набитыми ртами?

Отзвучал последний аккорд и стало тихо. Тихо так, будто вокруг не стояла огромная толпа, и из театра по волшебству исчезли все зрители.

Тишина длилась мгновение, другое, вечность. И затем грохнул взрыв аплодисментов.

Хлопали в театре, да так, что, наверное, стены дрожали. Хлопали на площади, и эхо сорвало из-под крыши прикорнувших под стрехой птиц. Толпа двинулась ко входу, не прекращая рукоплескать. И Данияр шел за всеми, и так же яростно хлопал, и ликующе кричал что-то, не разбирая собственных слов.

Наконец гром оваций слегка смолк. Стали слышны отдельные выкрики, толпа немного пришла в чувство, превращаясь из единого разума, сраженного силой искусства, в группу отдельных восторженных людей.

– Вы наша актриса!

– Вы лучшая!

– Эта песня-лучшая! Не уходите!

– Не уходите со сцены! Не покидайте нас!

Люди шли, обтекая театр, к служебному входу. Толпа стала менее плотной, Данияр, расталкивая окружающих, сумел выбиться почти в первые ряды. Приняли! Приняли с восторгом, и приняли наверняка осмысленно. Это ли не удача!

Крыльцо охраняла целая куча военных, выстроившихся в две шеренги. У Данияра едва успела мелькнуть мысль, что их как-то многовато, чтобы просто оттеснить назойливых зрителей, когда из дверей появилась Аза в сопровождении двух полицейских.

Данияр не поверил. Руки похолодели и опустились, горло сдавило удушьем. Несколько секунд он убеждал себя, что это всего лишь эскорт для знаменитой певицы, который поможет ей беспрепятственно пройти к автомобилю.

А машина остановилась неподалеку на тротуаре, в конце коридора военных, и не одна, целая вереница черных закрытых авто. Да что ж это?

– За песню арестовывать? – возмущенно крикнул кто-то из толпы. Ближайший полицейский обернулся и зычным голосом сообщил:

– Не за песню, а за убийство без смягчающих обстоятельств. Разойдитесь, граждане, вы мешаете…

Толпа заволновалась пуще, уходить никто и не думал. Данияр, наконец, пришел в себя бросился распихивать окружающих. До живого кордона он добрался, но там его уже отпихнули назад равнодушно, как неживой мешающий предмет.

– Какое убийство? – крикнул он сорвавшимся голосом, и толпа повторила эхом: – Какое убийство? Что вы несете?

– Орбан Серато! – торжественно провозгласил полицейский, и те, кто был постарше, охнули, вспомнив и узнав имя знаменитого скрипача. – Орбан Серато, великий музыкант. Детали раскрыты совсем недавно, ей удалось замести следы, но от правосудия не скроешься, все законно… расступись!

Толпа все же наседала. Миг, другой, и дрогнули бы ряды полицейских, но тут грохнул выстрел. Правительство вынесло уроки из ситуации, когда у полицейских отбили арестованного Лахеча. Стреляли пока поверх голов.

– Следующий раз – по ногам, потом прицельно! – крикнул кто-то, кого Данияр не видел, ибо его сдавили со всех сторон.

Люди отхлынули назад, совсем чуть-чуть, но ему было достаточно, чтобы ввинтиться в передние ряды и протиснуться ближе к автомобилю. Впереди были только полицейские с пистолетами наизготовку.

– Стрелять буду! – предупредил один, прицеливаясь.

– Стреляйте, – согласился Данияр. – Только дайте сказать ей несколько слов.

Полицейский слегка отвел пистолет и моргнул.

– Не положено.

Аза шла между своих стражей спокойно, точно по ковровой дорожке, слегка улыбаясь. Она увидела Данияра, приостановилась и обратилась к своим тюремщикам, видимо, тоже с просьбой поговорить.

И тоже получила отказ. Один из полицейских решительно замотал головой, другой взял ее под руку, подталкивая к машине. Она дернула руку, пытаясь освободиться, но безуспешно. Толпа снова заволновалась, и снова грохнул выстрел. Аза обернулась к Данияру и крикнула:

– Все будет хорошо, не тревожься! Позаботься о Матте!

– Матарет умер, – прошептал Данияр беззвучно. Она поняла, прочитав по губам, вздрогнула, выпрямилась и крикнула снова:

– Тогда уезжай домой! Домой, как хотел! Будь счастлив!

– Нет! Я тебя не брошу! Я…

За ней захлопнулась дверь автомобиля. Тот взревел, выплюнул облако вонючего дыма и унесся прочь.

– Я землю рыть буду, – пообещал вслед Данияр. Полицейский, стоявший рядом, зевнул:

– Хоть насквозь прогрызи, – мрачно сказал он. – Серато ведь исчез? А она его ножом, лакей показал, так-то!

– Не верю.

– Дело твое.

Люди медленно разбредались по площади. Слишком потрясенные, чтобы успокоиться и идти домой, слишком напуганные, чтобы идти к полицейскому участку. Говорили, кричали, о чем – не разобрать.

Со стороны театра, точно в насмешку, раздалась веселая бравурная музыка, – сиплые звуки трубы, бренчание рояля, голоса артистов. Кем-то руководящим был дан приказ продолжать шоу.

– Это чего! – возмутился рядом молодой голос. – Будто ничего не было? Ребята, мы их!

Группа зрителей помоложе понеслась в сторону театра. Вскоре оттуда послышались крики и звон битого стекла.

Данияр стоял, не соображая, куда ему идти и что делать. Еще полчаса назад не было этого кошмара, о, если бы можно было все вернуть! Какой Серато Орбан – да придумали. Адвокат… надо искать адвоката. У нее должен быть свой, Матарет знает… ах, да, Матарет умер.

Рядом недовольный голос брюзгливо говорил:

– Вот так всегда, молодежь протестует, все равно против чего, потому, что сама еще не зарабатывает. Вот почему они сейчас шумят? А сами за родительский счет живут. За счет родителей кричат, а потом домой придут, ужин потребуют.

Данияр почувствовал, что в нем закипает кровь. Он шагнул к говорившему, схватил его за грудки, встряхнул, прошипел:

– Да что ты понимаешь! – и осекся, увидев накрашенные глаза, шляпку с накладными буклями, обвислые напудренные щеки. Почтенных лет дама хватала воздух ртом, потеряв дар речи от негодования. Он выпустил ее и бросился в сторону, прошел несколько шагов, остановился. Надо что-то делать, надо взять себя в руки…

Позади дама визгливо выговаривала своему мужу:

– Твою жену оскорбляет первый встречный!

– Что я могу, душенька, – покорно отвечал тот страдальческим тоном.

Надо собраться, надо идти домой. К ней? У нее наверняка полиция. Сейф с книгами… а если добирались не до нее, а именно до него? Космические перелеты сейчас никому не нужны, но тот, кто может поднять ракету в космос, может запустить бомбу на другую сторону земного шара!

Все, надо успокоиться. Иначе пользы от него немного будет. Надо!

Рядом еще чей-то голос всхлипывая, повторял:

– Так нельзя, у нас же свобода!

Ему возразили с усталой досадой:

– Да какая свобода, так, тоненьким слоем сверху намазано. А внутри что было, то и есть…

Комментарий к …и последняя мелодия Лахеча

Автор стихов – Саума!

Возвращайтесь!

А остальное бред, я знаю. Теперь надо думать, как ее вытаскивать…

========== Часть 5. Победоносец. “Бог спросил у сатаны, не предвидится ль войны…” ==========

Мэсси приподнялся на локтях.

Ослепительный свет полуденного солнца померк, будто в мгновение ока наступил вечер. Воздух, и без того сухой, теперь просто раздирал рот при каждом вдохе. Все вокруг виделось через пелену, через мельчайшую рыжую пыль. Казалось, весь песок вокруг поднялся в воздух, и камень раздробился в мелкую взвесь.

Глухо рокотала гора. Рык проснувшегося исполина шел сбоку, снизу, из недр серебряной планеты, сверху – отовсюду. За ним терялись крики людей и шум падающего песка и камней.

Как бы презрительно ни отзывались о солдатах-северянах их недоброжелатели, а к переделкам отряд привык. Воины не запаниковали, не пустились беспорядочно разбегаться. Двое солдат кинулись на выручку упавшему товарищу. Что-то дернуло Мэсси за руку – это потянул цепь кандалов вставший на ноги Никодар.

– Все ко мне! – рявкнул он, пытаясь перекричать гул лунотрясения. – Строимся и спускаемся!

Солдаты, темные тени в пылевом тумане, двинулись в сторону своего генерала. Но настоящие команды тут отдавал только Шиккард. Кратер рыкнул сильнее, камень под ногами встал на дыбы. Люди снова попадали кто куда, Мэсси еле удержался на четвереньках. Это было самое большее, что можно сделать, когда под тобой жесткий камень, сверху сыплется песок и мелкий гравий, а рука пристегнута к локтю здоровенного и тяжелого, между прочим, верзилы.

Впереди, за песчаной пеленой, что-то сверкнуло совсем рядом. Мэсси решил уже, что пламя нашло себе еще один выход на поверхность, и мысленно попрощался с жизнью.

Но то загорелся алым холодным свечением участок стены. По гладкому древнему камню пробегала четкая последовательность оттенков. Солдаты едва ли обратили внимание на новое чудо Шиккарда, ибо не знали цветового языка.

«Внимание! Внимание! Опасность первой степени, опасность первой степени!»

Это была такая же стена, как в пещере под Герлахом! Мэсси, наконец, удалось выпрямиться, надпись, которую никто, кроме него, не понимал, мерцала прямо перед глазами.

«Немедленно покинуть опасную зону! Немедленно покинуть опасную зону! Группа местных атмосферных генераторов уничтожена!»

Снова зашатался холм. Сверху в потоке песка рушился обломок скалы. Мэсси еле успел уклониться, толкнув вперед стоявшего спиной и не видевшего опасность Никодара. Холм, бившийся как в припадке падучей, подбросил обоих и швырнул в пространство. Два тела, скованные цепью, закувыркались вниз по склону.

Мэсси в первый миг оглушило ударом, но уже следующий толчок привел его в себя. Он предпочел бы катиться по камням в беспамятстве, ибо ощущения были не из приятных. Вокруг, помимо камней, крутился песок, он лишь слегка смягчал удары, но щедро набился в глаза и рот. И в тот миг, когда казалось, что это падение будет вечным, они вдвоем растянулись у подножья холма.

В теле не осталось ни одной целой кости, уж наверняка! Мэсси перекатился на живот, приподнялся на четвереньки. Дождь из песка не прекращался. Он с трудом поднял голову – вверху с холма спускались, ковыляя, несколько почти неразличимых за стеной пыли фигур.

Новый фонтан песка выплеснулся на их пути. Огромный валун покатился вниз, чудом просвистев мимо. Фигурки остановились. Свежий разлом перекрыл беглецам дорогу.

Видно было, как солдаты поднимаются обратно на вершину, рассчитывая переждать извержение там.

– Спускайтесь! – попытался крикнуть Мэсси, выплюнул горсть мелких камешков и песка, крикнул еще раз – бесполезно. Они просто не слышали.

Он встал на ноги, но не смог выпрямиться – руку тянуло к земле. Никодар. Генерал был мертв или без сознания, лицо покрылось песчано-кровавой коркой. Мэсси встряхнул его, пытаясь привести в чувство, но Никодар лежал недвижно, словно мертвец, и, при попытке его поднять, обвисал тоже как мертвец. Мэсси, вспоминая все лунные ругательства, – мысленно, потому что говорить не было ни сил, ни времени, – перехватил тело своего тюремщика свободной рукой поперек и с трудом взвалил себе на плечи. От навалившейся сверху тяжести он пошатнулся, но устоял, и, прихрамывая, бросился прочь к плоскогорью.

Морские валы перекатывались лениво, то натягивая, то морща перламутровую поверхность воды. Пахло солью и влагой, иногда волны взлетали, оставляя клочья пены на бортах. Ветер шумел в парусах. От горизонта до горизонта не видно было ни облачка, до экваториальной полосы бурь оставался еще порядочный участок пути.

Кормчий, стоявший у специального рычага, начал дремать, и тут же получил тычок под ребра. Он вскинулся, обиженно посмотрел на толкнувшего его крепкого седобородого старика.

– Чего вы, господин Анна? – спросил кормчий, почесывая бок. – Тут спокойно, когда и подремать, если не сейчас! Вот у экватора надо быть начеку.

Мореход говорил правду. Великое море оставалось спокойным большую часть суток, лишь в полдень с востока на запад через него проходил грозовой фронт, берущий начало у полюса. На экваторе облачные валы сшибались, разбегаясь по всей нулевой широте до границ Пустыни.

Анна нахмурил брови и указал на легкое светлое пятнышко далеко впереди, кормчий прищурился и подал товарищам знак подойти ближе.

– Это не облако, другой корабль, – сказал он. Анна кивнул.

Моряки собрались на палубе, выстроились вдоль бортов, многие держали в руках луки или арбалеты, все сумрачно переглядывались. До сих пор Луна не знала морских сражений. До появления на Луне Марка никто и никогда не пытался атаковать корабли шернов, кроме случаев, когда те уже стояли в гавани. При Марке первожители потеряли выход к морю, а людям не было нужды противостоять друг другу на воде, – раньше не было.

Южане молча смотрели, как приближается к ним корабль с материка, бывшего родным, а ставшего враждебным. Уже слышно было, как хлопали по ветру паруса и скрипели весла в уключинах. Северный гость пока не обнаруживал враждебных намерений, хотя и плыл близко, настолько, что можно было различить лица людей. Корабль северян был больше размером и явно тяжело нагружен, настолько глубоко он сидел в воде.

– Эй, Арон! – крикнул вдруг Анна, подойдя к самому бушприту. – Ты ли это, старый друг? С чем плывете? С миром или с войной?

– Анна! – донеслось с соседнего борта. – Я еще удивлялся, у кого такая же роскошная борода. Что, тебя выпустили из-под ареста?

– Откуда знаешь?

– Слухами Луна полнится!

– Выпустили. Неужели по старой дружбе не скажешь – что, воевать нас плывете?

– Будь спокоен, Анна! – крикнул в ответ Арон. – Воевать, но не вас. Шернов. Говорят, они там страх потеряли?

– Есть немножко.

– Теперь найдут! У себя в горах найдут! Ты мне теперь говори, зачем плывешь! На родину вернуться вздумал? Или помощи просить?

– Да есть ли смысл просить ее?

– От шернов есть, а вот еще в чем, прости, советовать не могу! Сам знаешь, я у Севина в услужении! Не наоборот!

– Как ты один плывешь? Где Никодар?

– Никодар впереди уже, с недругами нашими разбирается! Анна, мой совет – назад не торопись, жарко будет! Особенно у гор!

Последние слова еле донеслись сквозь ветер. Корабль с Теплых прудов устремился далее. Южане смотрели вслед. Кто-то вздохнул с облегчением, кто-то вернулся к работе. Анна огладил бороду и скомандовал рулевому:

– Поворачивай.

– Куда?

– Назад. Полный назад.

– Это почему? – спросил тот, но приободрился, ибо на Север никто из команды особо не рвался, страшась гнева первосвященника.

– Видел, как они погрузились в воду? Чуть волны не черпали. Что у них может быть на борту?

– Порох! – обрадовался кормчий. – Пусть втридорога…

– Не нам они хотят помочь, ох, не нам! – мрачно сказал Анна. – К горам они подбираются. Севин с Теплых прудов никуда не денется, а они нам весь Юг разнесут. Так что поворачивай обратно.

Кормчий послушно взялся за рычаг, предупредив:

– Но сильно торопиться не след, пусть хоть за горизонт уйдут. Вдруг бы они в нас стрелять начали…

– С Ароном мы в Южный поход ходили, – ответил Анна, следя глазами за ускользающим белым пятном далеко на воде. – Вот он по человечески и отнесся. Никодар, может, и начал бы палить. Все, давай. Полный назад.

Тревога. Она как поселилась в сердце первосвященника, так и не отпускала, всаживала парочку острых шипов поглубже, радовалась, когда понтифик подскакивал среди ночи, как очумелый, слегка отступала за дневными заботами и снова оживала, стоило прекратить заниматься сиюминутными делами и немного задуматься.

Разве когда-либо было безопасней, спрашивал он себя, и самому себе же отвечал, – нет. Либо нужно было без конца отправлять помощь неокрепшим колониям, либо тянулась ниточка, раскрывавшая очередной заговор, либо начинал бунтовать простой люд, обнаглевший и распоясавшийся после прибытия на Луну лжепобедоносца… впрочем, как знать? О золотых былых временах, когда чернь знала свое место, свидетельствовали только старики.

Теперь он и сам – почти старик. Может, этим объясняется его нынешняя тревожность. Всего лишь ноет старое сердце, всего лишь кости просятся на покой.

Все складывалось пока достаточно удачно. Перемен не было, и в его случае то было к лучшему. Отбыл на Юг племянник, верный человек, правая рука, но у Севина этих правых рук было что лапок у ящерицы-многоножки. В столице оставалась старая гвардия, извечные охранники храма. Берега тоже охранялись надежно.

И все же, и все же… Ночью Севину снилось, что его душат страшные черные лапы, чудовищная тяжесть ложится на грудь, и вдруг все исчезает. Он встает, бредет, пошатываясь, по комнатам – вся прислуга мертва, в доме не осталось никого живого. Площадь покрыта мертвыми телами, у причала стоят недвижно корабли, ветер не играет в их парусах. Море застыло зеркалом, не слышно ни звука. Он поднимает голову к небу: исчез голубой цвет, всепожирающее солнце висит среди черноты в окружении ярких звезд. Севин хватает воздух ртом, но воздуха нет. Он, наконец, кричит срывающимся голосом и просыпается от собственного крика.

На другой день после отъезда Никодара Гервайза разбил удар. Разбил частично, к обеду толстяк вроде уже немного оклемался. Как донесли слуги, богач ходил с палочкой, приволакивая ноги, лицо у него скривилось и язык заплетался. С учетом того, что Гервайз-старший в свое время умер именно от удара, сыну его теперь стоило очень беречься.

Бездельники, что охраняли берег, наконец-то нашли и добили исчезнувшего шерна, точнее, это он вроде как нашел их, выскочив из укрытия. Ну да шерны с их ненавистью к людям никогда не отличались логичностью поведения.

Только мальчишка, сын Марка, скрывался неизвестно где. С алтарей во всех храмах звучали гневные проповеди о неисчисляемых карах для тех, кто поддастся искушению и признает лжепобедоносца за истинного посланца небес, народ честно отстаивал службы, слушал эти речи, но насколько вникал и верил? В голову же к ним не залезешь… А Юг и вовсе был недосягаем.