Текст книги "К истокам кровавой реки (СИ)"

Автор книги: Течение западных ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 41 страниц)

Все происходящее казалось нереальным, кошмарным сном. Ведь еще вчера вечером все было как обычно, как могло одно утро перевернуть мирную жизнь?

– Наши родные, – сказала Нура тихо.

– А? – не понял Норбан, который все это время приглядывался к повозкам.

– Погибшие в поселке. Они не погребены, как положено. Они не вернутся к матери-Луне.

– Ну, мать-Луна разберется, – Норбан еще пытался шутить. – Я думаю, все не так, ты же знаешь, я атеист.

– А оружие? Откуда люди взяли то оружие?

– Они крупно пожалеют, ты знаешь, что когда-то и мы обладали таким знанием, и что именно оно привело…

– А говорил, атеист.

– Так это не религия, это история.

– История… Я думаю, это утешительная сказочка для детей. Если мы обладали знанием, зачем мы от него отказались? Сейчас дали бы отпор!

– Только не говори, что ты сайенистка**, – заметил Норбан с легким презрением. Эта незначительная группа шернов, считавшая, что точные науки необходимо изучать вновь, хотя бы частично, не пользовалась в обществе авторитетом.

– Я просто пытаюсь здраво рассуждать. Если они возьмут город?

– Они не возьмут.

– А если?

– Ну, тогда… – Норбан задумался, видимо, он это просто не представлял.

– А если они со своим огненным оружием пойдут на другие города?

– Тогда… – Норбан разозлился, – да пусть пройдут! Пусть пройдут всю равнину и упрутся в горы! Ты знаешь, чтобы проникнуть внутрь горного кольца, нужно разрушить его, а тот, кто это сделает, уничтожит весь воздух на Луне! Это превратит их победу в мыльный пузырь!

– Вам, мужикам, лишь бы погибнуть красиво, – сказала Нура, мерцая дрожащими оттенками.

– Не плачь, – он смутился. – Я не то хотел сказать.

– Я не из-за себя…

– Я понимаю, – он присел рядом. – Нура, мне жаль, раз они пришли из-за моря, значит, гарнизоны уничтожены. Мне жаль.

Нура улыбнулась, задумчиво, будто прислушиваясь к далекой, слышной только ей мелодии.

– О нет, – мягко возразила она. – Авий живой. Я чувствую.

Барабаны, призывающие к выступлению, забили около полудня. Вдали сгущались тучи, и даже на таком расстоянии от них ощущался холод.

– Останься в городе, – попросил Норбан.

– Нет, – Нура, стоя рядом с ним на стене, оглядывала вражеские отряды. Все минуты слабости были забыты. Теперь она будет сражаться наравне с мужчинами и сделает все, что может.

Люди. Никогда прежде она не видела их в таком количестве. Все на одно лицо, безобразные низшие существа. Хотя… Стоп.

– Гляди, – указала она Норбану. – Вон там у центрального орудия, видишь?

– Мать-Луна, – охнул тот. – Это что за великан?

Во главе людской армии стоял воин чуть ли не в два раза выше остальных. Дальнозоркими надглазами Нура видела, как отдавал команды своим подчиненным. Если человеки лишатся своего вожака, об исходе битвы еще можно будет поспорить!

– На него, это главарь, – сказала Нура. Норбан кивнул и сжал ее руку.

– Нура, я хотел сказать… Если бы ты не была просватана, то… Дурак я был, что раньше не собрался.

– Тихо. Слышишь? Пора.

– Во-о-здух! – раздался гортанный низкий окрик.

Этот полет был непохож на прежние. Не было радости, свободы, упоения высотой. Не было счастья от близости облаков и расширившегося горизонта. Только ветер сурово бил в лицо. И все же в этот последний свой полет Нура остро почувствовала, как же сильно она любит родную землю – эту печальную равнину, бледное небо, долгие морозные ночи.

Человеческое войско внизу разбежалось было, и у нее сердце екнуло – неужели все так просто? – но радость была преждевременной. Нападающие подняли вверх не луки, не арбалеты, а нечто непонятное и странное, но тоже плюющееся огнем. Рядом послышались крики. Ее сородичи падали вниз, слышно было, как хлопали о землю тяжелые распластанные крылья.

– Норбан! – Нура обернулась. – На вожака! Норбан…

Он с трудом удерживался в полете, одно крыло двигалось медленно, по груди стекала кровь.

– Вот и… – лоб отсветил светло-бежевыми оттенками и вдруг стал белым. Сразу. Глаза закрылись. Ладонь Норбана, которую Нура успела сжать, выскользнула из ее рук. Тело понеслось к земле.

Нура сжала клюв. Значит, она сама. Цель – высокая фигура, поднимающаяся над остальными человечками, как скала над долиной, была видна прекрасно.

Марк мог бы и пропустить атаку, но перезаряжающий ружье Ерет крикнул и вытянул руку. Марк резко обернулся и увидел несущуюся на него гарпию. Медлить было нельзя, он быстро вскинул свое оружие и выстрелил.

Нура не почувствовала боли, только увидела, как рванулась навстречу родная лунная поверхность.

Потом, уже после грозы, кто-то из солдат, бродивший по полю битвы, заметил на одном из лежащих шернов жемчужное ожерелье. Он наклонился и стащил с шеи трупа украшение – не пропадать же добру? Голова Нуры, мотнувшись, с глухим стуком упала на землю. Солдат разглядывал свою находку.

– Что там у тебя? – окликнул его сам Победоносец. Солдат, слегка струхнув (Марк предупредил, что не одобряет мародерство), – с поклоном преподнес жемчуг предводителю войска и потихоньку улизнул.

Марк в общем-то понял, что украшение сняли с трупа, но догонять и наказывать солдата было уже поздно. К тому же Победоносец отдавал себе отчет, что на одном энтузиазме много не навоюешь и что его подчиненным нужно вознаграждение. Все равно развалины Эйнара были уже разграблены. И какая, в сущности, разница, если они намерены истребить всех шернов, для кого хранить в неприкосновенности их богатства?

– Отошлю Ихазели, – решил Марк и сунул жемчуг в карман.

*Самая большая структура на Луне, официально внесенная в список кратеров, – Герцшпрунг, его диаметр составляет 591 км, и расположен он на обратной стороне Луны, именно поэтому не виден с Земли. Назван самый большой кратер Луны в честь Эйнара Герцшпрунга, датского химика и астронома.

** От английского слова наука.Не, если кто хочет, может придумать, как это выглядит на цветовом языке.

========== Кто у нас хозяин в доме. Севин ==========

Утренний молебен заканчивался. В соборе было, как обычно, многолюдно и шумно. Кто-то послушно повторял за первосвященником слова молитв, кто-то переговаривался вполголоса на бытовые темы, кто-то откровенно зевал, поглядывая на певчих братьев – когда уж те заведут пророческий гимн, означающий конец службы.

Ждал завершения молебна и первосвященник. Виду он не подавал, его худое лицо было, как обычно, бесстрастным, его голос произносил привычные слова громко и четко. Но глаза иногда скользили к хорам, где собрались певчие и где в углу стояли часы, в которых медленно пересыпался цветной песок.

Наконец верхний конус часов опустел. Глава клироса слегка кивнул первосвященнику и щелкнул поднятыми вверх пальцами, делая знак остальным певчим быть наготове.

Понтифик обернулся к толпе для завершающего благословения. На мгновение забылись слова молебна, он смотрел на колышущееся народное море, шевеля губами и чувствуя, как к сердцу подступает холодок – а ну, как именно в этот раз не вспомнит? Но память не подвела, нужные предложения всплыли на поверхность. Первосвященник набрал в легкие побольше воздуха, как вдруг из толпы раздался возглас:

– Ваше высочество! Правосудия!

Певчие дрогнули, по толпе, как по глади морской, пробежала рябь возмущения. Расталкивая прихожан, в первые ряды пробирались несколько человек. На них шипели недовольно, но пропускали.

– Ваше высочество, – начал, едва подобравшись к амвону, один из нарушителей спокойствия, широкоплечий небогато одетый человек, показавшийся первосвященнику смутно знакомым. – Ваше высочество, превосходительный Севин, простите, что обращаемся к вам на богослужении, но вы столь заняты всегда, что другого времени мы не нашли…

Севин вспомнил просителя – это был Ивата по прозвищу Сакко, известный в городе возмутитель спокойствия. Ходили про него слухи, что в юности он был одним из учеников Победоносца и даже что странную кличку ему дал именно Марк, но, так как это были лишь сплетни, а в печальные дни смуты указанный Сакко был слишком молод, обвинения ему так и не предъявили.

– Правосудия, ваше высочество, – повторил Ивата. – Хотим донести до вас об уроне, чинимом общественности господином Гервайзом.

Первосвященник перевел взгляд на огороженное возвышение, где во время богослужения занимали места уважаемые люди Теплых прудов. Один из них, солидного вида мужчина с завитой бородой, подбоченясь, выпрямился и сделал надменное непроницаемое лицо.

– В чем ваша просьба? – сухо спросил Севин. Ах, хитрецы, другого времени не выбрали, как же. Просто рассчитывают, что при скоплении народа он займет их сторону.

– Господин Севин, купец Гервайз собирается строить новое хранилище для своих товаров. Но место для этого он нашел неподходящее. Он хочет снести амбар общественной взаимопомощи.

– Ваш сарай гниет и разваливается на глазах, – процедил сквозь зубы Гервайз, бывший не только богатейшим торговцем Теплых прудов, но и хозяином нескольких фабрик. – Толку от него нет, к тому же это самовольная постройка.

– Это не так, – спокойно возразил Сакко. – Амбар требует ремонта, но мы чиним стены на добровольных началах, не требуя из городской казны ничего. А в голодные дни он сильно выручает тех, кто не имеет хлеба из-за болезни или отсутствия работы. Или вам, господин Гервайз, не нравится, что уволенные с ваших фабрик недостаточно быстро умирают от голода?

Толстосум побагровел, хватая ртом воздух и ища нужные слова, потом, снова обретя дар речи, заорал:

– Ваш амбар придумал тот проклятый бунтовщик! Хочешь его участь разделить, Сакко? Столб у моря еще стоит и камней на берегу немало!

Севин слушал, стараясь не выдавать своих эмоций. Бесспорно, смешно даже думать о том, чтобы запретить Гервайзу рушить амбар, но и Сакко, подлец, точнехонько погадал момент. Люди беспокоились, это было очевидно. Гервайза в столице дружно ненавидели все представители бедноты, да и многие богачи относились к нему с неприязнью, как к конкуренту.

Дело осложняло то, что так называемый запас взаимопомощи был одним из начинаний покойного Марка. Это он заявил о неких профсоюзах, существовавших на Земле, и предложил, чтобы крестьяне, рабочие и мелкие ремесленники складывали образовавшиеся в сытые дни излишки (очень скромные, очень!) продуктов в некое хранилище. Этот запас в случае необходимости выдавался нуждающимся, что помогало людям пережить кратковременный неурожай или безработицу.

Фабриканты и купцы презрительно кривили рты, слыша об этом диком предприятии, тем не менее, оно работало до сих пор – единственное из нововведений Победоносца. Противники Марка не без оснований считали, что руководящие сбором и распределением средств ушлые людишки будут наживаться за счет остальных. Но дело в свои руки взял Сакко, который специально ради этого выучился считать и писать. В толстой книге у него были записаны все поступления и выдачи, и приглашенные со стороны ученые люди не могли найти там несостыковок.

Севин боковым зрением уловил движение – из притворов храма тихо выступили несколько вооруженных человек – храмовая стража. Их руководитель светлыми пронзительными глазами ловил взгляд первосвященника, выражение его лица, движения рук, готовый по первому знаку пустить своих солдат усмирять разволновавшуюся толпу. Севин еле заметно покачал головой, и начальник охраны, слегка кивнув остальным, сделал шаг назад.

Понтифик оглядывал народ. Вокруг Сакко и его товарищей смутьянов уже собралось плотное кольцо простолюдинов, желающих оборонять своего вожака от храмовой стражи. Гервайз, все еще красный, как небо на закате, вполголоса говорил что-то своему почтительно склонившемуся слуге – отдавал распоряжения, но какие? Если в собор явятся охранники богача, быть кровавой бойне.

Действия купца заметил и Сакко, который крикнул, возвысив голос:

– Кого ты хочешь позвать, Гервайз, своих вооруженных до зубов холопов? Ты можешь сделать это, но весь город будет знать, что ты учинил не только грабеж, но и убийство!

– Да мараться об тебя неохота, – ответил богач уже более спокойным тоном. – Ваш амбар напоминание о бунтовщике и смутьяне, в черте города такого быть не должно, на склонах Отеймора делайте, что хотите.

Севин переводил взгляд с одного спорщика на другого, не зная, что предпринять. Ему нужен был знак, показывающий настроение толпы, и он этого знака дождался. С противоположной стороны собора послышался голос:

– Если ты хочешь уничтожить память о самозванце, Гервайз, то откажись прежде от ружей, которыми усмиряют твоих работников, когда они пытаются бастовать.

На ступенях у алтарной преграды стоял высокий немолодой человек, одетый в черную с серебром далматику* – костюм ритора высшей школы. Он спокойным и ясным взглядом смотрел в лицо первосвященнику. Севин узнал в нем Бромарию, известного в городе философа и дальнего родича покойного Крохабенны.

По толпе прокатился ропот – Бромарию на Теплых прудах уважали. Севин с неудовольствием вспомнил, что после казни Элема находились выступающие за передачу обязанностей первосвященника старейшему из рода тех, кто занимал эту должность в течение многих веков. Бромария сам отказался от такого почета, но Севин опасался его до сих пор. Если бы было что вменить Бромарии в вину! Философ был то ли осторожен, то ли и впрямь не интересовался политикой, иначе быстро разделил бы судьбу Элема.

Сакко тем временем обрадовался неожиданной поддержке:

– Верно! – гаркнул он. – Эй, люди, а ведь в вас стреляют из оружия, созданного против шернов! От него Гервайз не откажется!

Толпа снова заволновалась. Те, кто постарше, непроизвольно сжались и оглянулись при упоминании шернов, молодые отреагировали спокойнее – большинство уже просто почти не помнило эпоху владычества жутких крылатых первожителей. И все же перевес симпатий теперь очевидно был на стороне просителей. Севин видел гневные лица, обращенные к возвышению, на котором стоял Гервайз, кто-то потрясал сжатыми кулаками, кто-то выкрикивал оскорбления. Сквозь шум донесся спокойный и четкий голос Бромарии:

– Ваше высочество, сейчас время для утреннего напутствия, в конце которого вы всегда выражаете уверенность в скорейшем приходе истинного Победоносца. Но поторопится ли он, видя, что мы готовы заморить голодом собственных стариков и больных?

Народ согласно загудел. Из притворов вновь выступили охранники, Севин жестом показал, что их помощь не нужна и вскинул руку, давая понять, что хочет говорить. Толпа долго не успокаивалась, наконец, шум стих. Севин, глядя поверх голов, некоторое время стоял молча, собираясь с мыслями.

– Братья мои, – начал он. – Бесспорно, взаимопомощь – благое дело, хоть и организована она самостийно, но я не сомневаюсь, что люди руководствовались лишь добрыми намерениями. Но, поскольку амбар уже ветхий, а господин Гервайз уже рассчитал смету на строительство… Да, и не надо забывать, что новое производство создаст новые рабочие места, а разве вам не нужна работа, братья? Лучшим выходом будет другое место для амбара в черте города, – Севин сделал паузу, обводя глазами толпу. Люди перешептывались, гадая, где бы мог быть свободный участок – лунная столица была застроена вдоль и поперек.

– Пустырь у городской стены! – провозгласил Севин. – Пустырь, где некогда был оплот шернов. Это место не используется, и совершенно зря – много лет, как там не стоит гарнизон проклятых демонов. Пусть их бывшая крепость послужит людям!

Народ, в первую секунду онемевший от неожиданности, взорвался возмущенными и недоуменными возгласами. Пустырь считался местом проклятым, он зарастал бурьяном и колючками, никто не решался не то, что занять его, а даже подолгу находиться поблизости. Люди шумели, теснились у алтарной преграды, переспрашивали друг друга: верно ли они поняли? Даже Гервайз казался смущенным, и, видимо, он предпочел бы, чтобы черной кости просто запретили строительство.

Совершенно неожиданно ситуацию вырулил Сакко. Он воскликнул:

– Благодарствую, ваше высочество! Давно пора обратить во благо былое зло! Пусть нам не чинят препятствий, а амбар мы построим! Нам ли бояться работы?

Толпа вновь зашумела, на этот раз люди уже плохо понимали, что происходит и в чью пользу было принято решение. У самой алтарной преграды кто-то убеждал собеседников, что использовать пустырь будет самой разумной идеей, а чуть поодаль старики громогласно призывали кары на головы тех, кто будет строиться на месте бывшей крепости проклятых шернов. Севин выждал немного, вновь поднял руку, желая утихомирить толпу, но не преуспел в этом. Люди не обращали внимания на первосвященника и спорили еще громче. Только храмовая стража, в третий раз появившаяся в соборе, кое-как смогла навести порядок.

Севин, дождавшись относительной тишины, снова заговорил:

– Братья, я рад, что мы разрешили этот спор, придя к соглашению. И давайте помнить о том, что шерны, слава Земле, выброшены с нашего берега благодаря тому же человеку, что придумал этот злополучный амбар. Человек тот понес справедливое наказание за иные преступления, но вы же видите – добро и зло неразделимы (“Эк меня понесло”, – мелькнуло у него в голове), и наша задача в том, чтобы, не отрицая зла, обратить добро на пользу обществу. Да хранит вас Земля, братья, и приступайте к своим делам! На исходе дня жду всех на вечернем богослужении!

Севин чувствовал, что получилось скомкано, но экспромты никогда ему особенно не удавались. Радовался он трем вещам – что ухитрился благополучно разрешить ситуацию с амбаром, что изменил обычную риторику упоминания покойного Марка, и что наконец-то не закончил напутственную речь словами: “Он придет”.

* Название одежек будет заимствовано из истории Древнего Рима, без учета особенностей, лишь бы звучали подходяще. Лунные жители космополиты – имена у них польские, устройство храмов подобно православным соборам, одежда древнеримская. Как у нас в восьмидесятых пели частушки про индийские фильмы:

Разодет я, как картинка,

я в японских ботинках,

в русской шляпе большой

и с индийскою душой.

========== Кто у нас хозяин в доме. Никодар ==========

Собор практически опустел. Прихожане разошлись по своим дневным делам, лишь где-то в углах задержались поболтать старики, которые уже не могли выполнять тяжелую работу и поэтому не торопились. Первосвященник по длинным коридорам прошел в свои покои. У входа на галерею дежурил монашек-белец (в отличие от чернецов, которых теперь практически не осталось, ему не надо было переселяться в Полярную страну). Монашек дремал, ибо воздух в помещении уже накалился и жара не располагала к бодрости. Чтобы не заснуть, он бормотал слова псалмов, а так же занимался важным и нужным делом – крутил восьмерки сложенными большими пальцами рук.

Вскоре тишину нарушили раздававшиеся издалека звуки шагов. Топот приближался, эхом отражаясь от стен. Несколько человек маршировали по длинному коридору, чеканя шаг, будто на воинских учениях.

Монашек подобрался, прислушиваясь к приближающемуся шуму. Вскоре дверь распахнулась, в приемную вошел небольшой отряд солдат, их предводитель – статный человек с щегольской завитой бородкой на молодом лице – стянул с головы парадный посеребренный шлем, откинул с плеч алый плащ-палудаментум*, и, кивком указав на дверь, спросил:

– У себя?

Монашек молча наклонил голову, отсохранив на лице замкнуто-брюзгливое выражение. Он искренне считал, что, как особа духовная, был несомненно выше мирян, пусть даже генерала армии Теплых прудов и всего Северного континента.

Предводитель сделал своим воинам знак ожидать его в приемной (отчего монах слегка приуныл – в присутствии посторонних не подремлешь) и вошел в кабинет.

Севин, разбиравший какие-то бумаги, поднял голову навстречу вошедшему.

– Нико…

– Приветствую ваше высочество! Разрешите доложить?

– Давай без официоза, Никодар. Давно приехал? Как мать?

– Мать еще не видел. Приехал вчера вечером, ветер принес нас к Перешейку, заночевали в поселке, сегодня чуть снег стаял – сюда. Вот доклад, дядя, – Никодар, верховный военачальник Северного континента и племянник первосвященника Севина положил на стол подготовленную кипу листов.

Понтифик, глянув на бумагу и оценив толщину пачки, покачал головой:

– Нет времени, племянник. Расскажи основное вкратце.

– Да хоть проглядите! Я полночи над душой у переписчика стоял.

– Я потом прочитаю подробно, а сейчас извини – времени нет. Он полночи переписывал, значит, мне читать полдня, а до грозы надо на ревизию успеть. Чувствую, дурят меня тут кой-какие собаки… Прибыль занижают.

– Солдаты нужны? – деловито спросил Никодар.

– Храмовая стража управится. Что с поселениями, Нико? В двух словах.

– В двух словах, – генерал положил шлем на стол и сам опустился на скамью напротив первосвященника, – в двух словах… Без перемен – вот и все.

– Совсем? Столько лет?

– Ну, жизнь-то у них насыщенная и бурная, – Никодар удобно поднял ноги в щегольских кожаных сапогах на стул впереди, делая вид, что не замечает укоризненного взгляда дяди. – А для нас все так же. Они по-прежнему отчаянно нуждаются в боеприпасах и людях. Производство оружия у себя наладили, но полностью их потребностей это не покрывает, им нужны мастера и охранники. Шерны постоянно устраивают партизанские вылазки и треплют поселки, похищают женщин. Тяжелее всего тем, кто у самых гор, но и на равнинах расслабляться не приходится. Там у шернов такие ходы… не просто подземелья, в некоторые мы спускались, дядя – внутри ступени, стены выложены мрамором, где-то плитка обвалилась от старости. Пол в тоннелях неровный и покрыт ржавчиной. Людей там охватывает ужас, знаете, этот ужас перед шернами, который в крови.

Севин кивнул, зябко поежившись.

– И еще как-то запредельный страх, будто там полно призраков минувшего, – продолжал Никодар. – Мы не рискуем проходить далеко, к тому же шерны могут устраивать засады. Несколько раз подстерегали их при выходе и обстреливали, но это капля в море, для дежурств нужны люди. А их не хватает. Да и выворотни расплодились, шерны выпускают их отряды против поселенцев.

– Выросла смена, – пробурчал Севин.

– Выросла, – согласился генерал. – Молодые совсем, пацаны еще. Только что ростом здоровенные. В их возрасте наши дети в догонялки играют.

– Выворотни не дети, – сурово сказал понтифик. – Это злобные твари, противные светлым земным духам и самой человеческой природе. Уж ты должен это знать, Нико.

– Здесь легко об этом судить. Там понимаешь, что это дети похищенных колонисток. При мне был случай, когда орда выворотней напала на один из поселков. В бою отличился один из застрельщиков, у него кончились патроны, и он крошил выворотней мечом – богатырь был. Положил чуть не с четверть нападавших солдат. Ну это они ростом были с солдат, а по возрасту, как я уже говорил – мальчишки безусые. В общем, сражение выиграли, спохватились – а где герой? А он в сарае висит.

– Как висит? – не понял Севин (смерть через повешенье на Луне не считалась за казнь из-за гуманности).

– Очень просто, – спокойно ответил Никодар, лишь слегка покривив в усмешке тонкие губы. – На балку прикрепил веревку, шею в петлю, бревно оттолкнул – и здравствуйте, духи земные. Вроде как сестру у него похитили в первый год после Южного похода, и он среди убитых родного племянника нашел.

– Эмоции, – Севин сердито перелистал кипу бумаг с отчетом. – Выворотень спокойно вонзил бы ему нож в горло. Ну, скажи свое мнение – им стоит снова высылать военную помощь? Мы практически не видим от них материальных выгод, немного пшеницы и угля не в счет.

– Мое мнение – конечно, это затратно. Но не стоит доводить людей до отчаяния. Например, старина Збигги, главный иренарх, мне довольно прозрачно намекнул, что в случае отказа выслать помощь, они тоже откажутся участвовать в наполнении бюджета Теплых Прудов. Но дело даже не в этом. Они – заслон между нами и шернами, если позволить поселениям пасть, весь этот ужас снова будет у нас.

Севин встал и заходил по комнате.

– Они не пробовали заключить договор, как Крохабенна?

– Пробовали. Шерны запросили подать, которую они физически не смогли бы платить. Перевес сил на стороне крылатых бесов, те это прекрасно понимают и пользуются. Поселенцам же еще нужно отправлять налог на северный континент.

– Да, жизнь у них не сахар…

– Что делать, дядя, – философски заметил Никодар. – Всегда будет одним хорошо, а другим плохо. Наша задача – сделать так, чтобы плохо было не нам.

– Хорошо, к вечеру я просмотрю отчет и мы обсудим с тобой размер военной помощи. Это все?

– Не совсем. Я обнаружил любопытную вещь, дядя. Взгляните на карту.

Никодар придвинул к себе отчет, вытащил из середины два сложенных в несколько раз больших листа бумаги и развернул их на весь стол.

– Глядите, это схема материка шернов. А это карта, принадлежащая якобы еще Старому Человеку.

Севин пропустил слово «якобы» мимо ушей – не будешь же родного племянника обвинять в ереси. Он склонился над картами, которые давно были ему знакомы и навевали только неописуемую скуку. К чему знать рельеф мертвой пустыни? Кому, кроме колонистов, могут пригодиться сведения о болотах и скалах Южного континента?

– Что ты хотел мне показать?

– Все черные линии, – генерал приподнялся с места, – перерисованы со старых карт или сделаны поселенцами. Красная – это уже результат моих исследований. Беда в том, что завершить их не получилось – слишком мало у меня было в подчинении солдат. Не получалось выставить достаточное количество дозорных.

– И?

– Красная линия отличается на нашем материке и на материке шернов. Если у нас она описывает довольно ровный полукруг от Полярной страны до двух концов Великого моря, то у них… – Никодар многозначительно замолчал.

Севин видел сам. Красный пунктир обрисовывал отнюдь не ровную окружность, он петлял, выпячиваясь в направлении безвоздушной пустыни, захватывая куски мертвой стороны Луны.

– И что это?

– Это воздух. Воздух, дядюшка. Вот одна из самых обширных областей – она подписана еще на карте Старого человека.

Севин провел пальцем по надписи. Буквы складывались в слово, и губы понтифика зашевелились, выговаривая:

– Шиккард.

– Да, Шиккард. Гора, огромная и бесплодная. Шернов на ней нет, ибо там слишком близка пустыня, потому не добыть ни пропитания, ни воды. Поэтому там нет и наших людей. Но почему там есть воздух? Возможно, есть и еще такие воздушные полуострова, но мой маленький отряд не смог их найти.

– То есть тебе тоже нужны люди. А польза какая нам с мертвой горы?

– Сначала надо исследовать, – Никодар скрестил руки на груди и посмотрел в глаза понтифику. – А там увидим, будет ли польза.

– Хорошо, объявим сбор, – Севин почувствовал, что голова начинает болеть. Снова проблемы, снова поиск решения, снова ответственность – ох, знал бы, не смещал бы Элема…

*Плащ римских офицеров – спасибо, Иридана!

========== Кто у нас хозяин в доме. Сакко ==========

Жара, яростная полуденная жара, которая бывает только вблизи экватора и только в середине дня длиной в несколько сотен часов, выжгла поверхность мостовой и раскалила воздух. На бедной улочке не было видно ни единой живой души – рабочий люд дожидался грозы в фабричных помещениях, старики, женщины и дети отсиживались в домах, псы не рылись в отбросах и, отыскав любое доступное укрытие, прятались там от зноя.

Ивата прошел по центру улочки, и спутником ему была только собственная блеклая коротенькая тень под ногами. Его собственный домик стоял чуть в углублении, он спустился на пару ступенек вниз в дневную горницу (вход на ночную сторону был с другого конца домика, и пол в этой комнате был, наоборот, приподнят над землей). Дверь не запиралась на засов, лишь завязывалась на веревочку, воровать у Иваты было решительно нечего – кроме самой скудной мебели и небольшого запаса еды, он в доме ничего не держал.

Ивата первым делом прошел на кухню, поворошил в печурке остывшие угли, поставил туда горшок с кашей – пусть нагреется немного. В комнате было душно, но окно открывать было бесполезно, это не принесло бы прохлады, только духоту и мерзкий запах нечистот с помойки. Ивата вышел в сени, набрал из бадьи нагревшейся за утро воды, вылил в глиняный рукомойник, умылся шумно и расплескивая брызги, набрал воды еще и в ковш и, наклонившись, вылил себе на голову. На этом этапе гигиенических процедур его похлопали по плечу.

– Сакко, слишком ты беспечен. В дом зашел, ни по сторонам не глянул, ни в кладовку, ни в угол. А если бы это был не я, а головорезы Гервайза?

Сакко сдернул с крючка груботканое полотенце и вытер лицо.

– Горемыка, ты так сопел, что тебя слышно было с порога. Потом ты завязал веревочку на слишком слабый узел, так делаешь только ты со своей сухой рукой. Так что не играй в лазутчика, идем, раздели со мной обед.

Ивата прошел в кухню, кивком пригласив с собой нежданного гостя – пожилого человека, располневшего, седого, с загорелым добродушным лицом.

– Будешь ли ты кашу, Горемыка? Впрочем, выбора у тебя нет, потому что у меня все равно нет ничего другого, – Сакко намотал на руку тряпку-прихватку и вытащил из печки горшок.

– Уволили? – спросил Горемыка жестко. Ивата в ответ беспечно махнул рукой.

– Не пропаду. Идзий не единственный тут фабрикант.

– Не единственный, и с Гервайзом давняя у них вражда, а вот сразу после твоего выступления в соборе он тебя из мастерской выкинул. Сакко, предупреждали же, что с огнем играешь.

– Зато место выбили для амбара, – Сакко взял ложку. – Что, правда кашу не будешь?

– Еще б я тебя объедал. Последняя ведь?

– Рыбачить пойду.

Горемыка укоризненно покачал головой.

– Я же говорю, что ты беспечен. Ну почему ты к Севину тихонько после службы не подошел?

– Тихонько, Горемыка, эта старая хитрая собака нас и слушать бы не стала. И не было бы амбара у нас вообще. Только при всех, только на виду всего города.

– Зато и Гервайз слышал, и теперь тебе, Сакко тут оставаться опасно.

– Не опасней, чем обычно, – Ивата ложкой соскребал остатки каши со дна горшка.

– Сегодня ты его разозлил не на шутку. Я его покойного папашу в такой ярости видел, когда Победоносец был еще жив.

– Видишь, значит, я воистину продолжаю его дело, – Сакко плеснул в горшок воды из ковша и стал высекать искру огнивом. – Папаша-то недолго прожил, разбил его со злости удар. Глядишь, и сынка доведем.

– Раньше он тебя доведет. Я видел, как он шептался со своими доверенными. Сакко, не сегодня-завтра они тебя уберут.

– Никто не живет вечно, – Сакко пожал плечами и поставил горшок на огонь. – Я от опасности не бегал, да и как это будет выглядеть? У нас не подполье, как было у пустынников. Да и те не шибко прятались.

– Тебе бы все равно в укрытие да переждать.

– Куда? Луна маленькая. Раньше можно было к Братьям в ожидании податься, сейчас там три калеки с половиной сидят, хоть и врут, что Победоносца истинного ждать надо. Пойду сейчас на Перешеек, там хоть рыбачить можно.