Текст книги "Туата Дэ (СИ)"

Автор книги: Mary Renhaid

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

Глава VIII

Дверь в помещение временного задержания открылась. Свист ветра снаружи ударил по ушам Соколова, примешавшись к его неистовой головной боли. В соседней камере раздался недовольный кашель. Металлическая решётка перед глазами Соколова размылась окончательно.

– Никак нет, господин ротмистр! – воскликнул вахтенный, Гублицов, или Гублинский. Губли-что-то-там. Соколов уже забыл эту мелочь. – Заключённый восемь-два-точка-шесть-два-семь ожидает перевода на Копянку.

Зубы Соколова свело нервной дрожью. Он попытался сфокусировать взгляд. Ничего не получалось. До прибытия на "Копянку" он не доживёт. К утру окочурится.

– Куда? – удивлённо переспросил незнакомый басистый голос.

Это было что-то новенькое. Соколов представил себе ротмистра как упитанного здорового лба лет тридцати пяти – сорока. Морда наглая, пальцы толстые, глаза ошпаренные. Смотрит на вахтенного Гублийского так, будто это не он сам зашёл в карцер, а вахтенный заскочил к нему в кабинет. Ротмистр в хорошем расположении духа, готов пригубить ещё рюмашку и знатно подъебать. Да так, чтобы ещё недели две-три по всему городку весёлые слухи ходили, а вахтенный повесился в сортире в конце месяца.

Соколов улыбнулся. "На Тайгумире, в свете вспышек грома!", доносится до него гимн ночного марша сквозь толстые стены карцера. Судя по голосам, это третья рота. Рассосно-показательная. В наряд по роте заступил унтер-офицер Кашимильский, страстный фанат экстремальной физподготовки и гимнов собственного авторства. Количество первого напрямую зависело от качества исполнения второго ротой, во время ночной выгулки.

– Виноват, товарищ ротмистр, – быстро отвечает вахтенный Гублийчиков. Голос неровный, сам вахтенный невыспавшийся. – Заключённый ожидает перевода в городок спецзназначения Изокопи-шесть-семь, согласно приказу, кх-кхм...

Вахтенный Губликов запнулся. "Ебальник на ноль подели, Сосников!", раздалось из дальних камер. Из другой камеры, в том же направлении, раздался короткий и оглушительный ржач. Невменяемый смех быстро сменился болезненным кашлем той же громкости и затих. Уснуть этой ночью было решительно невозможно.

– Веди меня к нему, – говорит ротмистр. Вероятно, он при этом смотрит на часы, или в потёмки за небольшим смотровым окном, или просто вспоминает, который нынче час. Времени у ротмистра нету. Срочные приказы или долгожданный личный досуг. Какая-то тёлка?

– Есть! – отвечает вахтенный Гублишкевич. Несказанно радостный, что ему больше не придётся светить лицом перед невесть откуда взявшимся ротмистром.

– Пить! – раздаётся ответный возглас из дальних камер. – Гублибла, кончай трындеть! Люди спят.

Пол, на котором лежит Соколов, начинает вибрировать. Лежащий на полу мужчина средних лет представляет себе растерянное лицо вахтенного, идущего впереди. "Не забудем Мейзелу родную! Не умрём в пустыне кольцевой!", послышались сквозь стены последние строчки гимна.

– Это он? – спрашивает незнакомый ротмистр. Его силуэт практически сливается с потёмками. Отделить одно от другого нереально.

– Так точно, господин ротмистр, – подтверждает вахтенный Гублиблабла. Он едва виден, стоит у края камеры. Косится одним глазом на полумёртвого Соколова, другим глазом – на ротмистра.

Ротмистр прищуривается, или задумывается. Соколов понятия не имеет, что именно происходит перед его полуслепыми глазами. Какая-то невнятная пауза.

На мгновение, всего лишь на мгновение, Соколов замечает до боли знакомый блеск двух точек, предположительно являющиеся глазами ротмистра. Линзы, подумал Соколов. Сканирует меня, падла. Идентифицирует личность. Не доверяет вахтенному Гублийсу. Может, даже оценивает общее состояние моего организма.

– Открывай, – произносит ротмистр.

– Господин ротмистр, контакт с заключённым может быть опасен, – предупредил бы вахтенный Губличок. Но не в этот раз. Видимо, оценив состояние Соколова как безопасное, он без колебаний вытащил звонкую связку ключей, нашёл соответствующий и отпёр решётчатую дверь камеры.

Ротмистр заходит в камеру и смотрит на Соколова. Его ботинки все мокрые от снега, под следом влаги виден сверхчистый материал, незнакомый Соколову. Сорок пятый размер, или сорок четвёртый. Тень, накрывшая Соколова, усугубила неразборчивость картины перед ним.

– Возвращайся на пост, – приказывает ротмистр Гублирову, не оборачиваясь. – Никого не пускать без моего разрешения. Всё понял?

– Так точно, – бормочет вахтенный Гублицын, разворачивается на каблуках и стремительно удаляется от камеры Соколова, ротмистра и всего этого вороха заёба.

Дождавшись, когда шаги вахтенного стихнут, ротмистр оглянулся и присел перед Соколовым. Он оказался более худым. Его лица практически не было видно.

– Ну как оно, Эсмо? – негромко спросил незнакомец Соколова. – Понравилась НТП-заморозочка?

– Угу, – промычал Соколов, не разжимая стиснутые зубы и слипшиеся губы, да и в целом никак не шелохнувшись.

– По тебе и видно, что понравилась, – усмехнулся ротмистр. – Знаешь, старение – это совершенно естественный процесс. Задуманный природой. Триллиарды людей до нас с тобой родились, пожили и издохли. Кто-то из них прошёл весь этот цикл ещё в материнской утробе, но...

Он сделал паузу, подбирая слова. Словно перед ним было целое диалоговое древо. Философия, издёвки, личные тайны...

– Ты ведь возомнил себя особенным, не так ли, Эсмич? – продолжил ротмистр, касаясь лба Соколова своими холодными пальцами. – Это стоило двадцати девяти лет гниения в ресурсодобывающем городке на Фортуне?

– Угу, – вновь промычал Соколов. Соколов ощущал, что ротмистр ходит вокруг да около какой-то серьёзной темы, желая предварительно обработать умирающего заключённого психологически.

– Местечко выглядит не особо безопасным, – задумчиво произнёс ротмистр. – И что, ты до сих пор не составил какого-нибудь плана побега? С новообретённой вечной молодостью, да твоей силушкой, да не попытаться сбежать отсюда? Не верю.

Соколов мысленно усмехнулся. Сбежать было не трудно. Труднее было выжить в ледяных пустошах. Ещё труднее было не попасться высланным за тобой отрядам. А найти какой-нибудь КЛА для побега с планеты, или как минимум с континента, было совершенно невозможно. Ротмистр об этом, скорее всего, знал.

– Ну да ладно, – сказал ротмистр, вставая обратно. – Это всё лирическое отступление. Тебе, должно быть, интересно, почему я здесь? Почему о тебе вспомнили спустя почти три десятка лет? Интересно ведь, да?

Он умолк, ожидая ответной реакции арестанта. Жажда издёвки достигла своего пика и, по логике, должна была завершиться в ближайшее время. Соколову так казалось. Поэтому он решил вновь подыграть.

– Угу, – снова промычал Соколов.

– Так вот, Соколов Эсмо Шепрофанович, – обратился к нему ротмистр более жизнерадостным, чем ранее, тоном. – Правда в том, что я сам не имею не малейшего понятия. Поступил приказ с орбитальной станции наблюдения "Кумиста".

Ротмистр показал глазами куда-то наверх.

– Приказ на немедленное уничтожение твоего досье, полное освобождение тебя от работ на Фортуне и эвакуацию на ОСН "Кумиста" в ближайшее время. Объяснений, с какой-такой стати ты вдруг оказался нужен аж на орбите, нам не дали. Может, у тебя есть какие-нибудь идеи? Какие-нибудь догадки?

Соколов не шелохнулся. Его состояние лишь ухудшалось. Всё происходящее могло оказаться галлюцинацией.

– Может, ты незаконнорожденный наследник Дейктириана, а? – спросил ротмистр Соколова. – Непризнанный бастард, который через несколько лет переиграет всех остальных законных наследников, и займёт место председателя совета Райстерршаффт? Что, нет?

Кто-то из соседних камер засмеялся.

– Ладно, это я шучу, – признался ротмистр.

Соколову было ни капельки не смешно. Незнакомец вновь присел, подхватил его за подмышки обеими руками, стараясь поставить окоченелого заключённого на ноги.

– Держись, – приказал ротмистр, улыбаясь. – Будет грустно, если ты прямо сейчас отдашь концы, верно?

Придерживая Соколова, ноги которого заплетались и отказывались совершать какие-либо движения в ответ на команды спинного мозга, ротмистр вывел его к проходной карцера. От яркого света Соколов, последние четыре месяца лежащий в тёмной камере, ослеп окончательно. Его глаза пылали пронзительной болью, а сознание то и дело отключалось. Внезапно на его плечи легло утеплённое пальто. Соколов скрюченными пальцами нащупал три внутренних кармана. Пальто было армейского образца. Вроде как нульцевое. Новейшее, как и сапоги ротмистра. Не похоже, чтобы это было пальто самого ротмистра. Где-то рядом Соколов ощущал присутствие вахтенного Губличегенского. Совсем рядом, слева. Он слышал его дыхание.

– Вот тебе подарочек на прощание, – прозвучал голос ротмистра справа и немного впереди. – Или на память. Благо, ботинки со штанами у тебя уже есть. Ну, двинулись?

Он вновь взял Соколова за плечо и руку, придерживая его как медсестра – пожилого инвалида. Микроскопическое чувство стыда мелькнуло на задворках разума Соколова, словно далёкая-далёкая звёздочка, давно умершая и продолжающая светить ещё несколько сотен тысяч лет. Что-то из другой жизни.

Ротмистр и заключённый вышли из карцера на улицу. Ветер, сдобренный рассыпчатой снежной массой, брызнул в лицо Соколову своей ледяной свежестью. Снег под ногами был вычищен совсем недавно. Новейшее его наслоение скрипело под подошвами ротмистра и Соколова. Последний слегка приоткрыл глаза в полутьме. Его взору открылся знакомый пейзаж ресурсодобывающего городка, одного из нескольких десятков на этом континенте Фортуны. Горящие окна управы, столовая, масса коричневых следов на белом снежном ковре, фигуры часовых, отполированный плац... Деталей было так много, что у Соколова на мгновение захватило дух.

Совсем рядом прошли двое унтер-офицеров, о чём-то бодро беседующих. Соколов узнал одного из них. Унтер-офицер Милейкент, крайний слева, внимал словам идущего по центру, незнакомого Соколову унтер-офицера. "Не вижу проблем, Микс. Бери за один конец, тяни за другой, и не забывай глядеть на узловой датчик." В ответ раздался голос Милейкента. "Я всё сделал по инструкции, но кто-то из балаболов Лафлинского отыскал рычаг, целый тормозной рычаг от какого-то сбитого на днях угнанного КЛА, а затем использовали его для..." Голос отдалился и стал совсем неразборчивым.

Спустя пятнадцать-двадцать минут непрерывного движения по очищенной гладкой снежной поверхности, ротмистр и Соколов дошли до посадочной площадки. На ней стояло два КЛА армейской модели. У того, что стоял слева, пребывал некий силуэт. Хозяин КЛА, лётчик или просто часовой? Соколов не знал.

Ротмистр достал прибор из внутреннего кармана своего пальто, посмотрел на сенсорный экран, коснулся своими пальцами несколько раз, и положил обратно. Правый лётный аппарат пришёл в незаметное движение. Соколов почувствовал это по вибрациям, неожиданно возникшим под его ногами. С нижней части КЛА отделилась лестница. Ротмистр взобрался наверх вместе с Соколовым, без каких-либо слов уложил его на ближайшую койку и ушёл в пилотную рубку. Соколов ещё некоторое время побродил взглядом по обстановке, а затем отключился.

Ему вновь приснилась школа. Сквозь окна падал тягучий солнечный свет ностальгии. Это была особая, золотая ностальгия. Сломанные парты. Соколов ходил по зданию в одиночестве. Древние инстинкты постоянно сыпали предупреждениями, что в одиноких тёмных коридорах его поджидает что-то опасное. Что какая-то неведомая жуть следит за ним из-за темноты. Что миллионы ушей слышат его шаги и стремятся настигнуть незадачливого странника. Соколов не обращал на всё это внимания. Он задавался одним единственным вопросом. Почему из всей своры он один остался тут? Это было болезненно. Шанс застрять навсегда был крайне велик. С каждым сном он увеличивался. Сколько пережитых снов понадобиться, чтобы окончательно разобраться в этих дурацких воспоминаниях? Соколов с трудом представлял себе.

– Ну ты как там? – спросил ротмистр, дёргая его за плечо. – Живой? Говорить можешь?

Прилетели, подумал Соколов. Он осторожно приоткрыл глаза. Перед ним, помимо ротмистра, было ещё две фигуры. Женская и мужская. Он разжал губы и зубы. Челюсть адски заныла, а по зубам прошлась волна боли.

– М-м-могу, – произнёс Соколов, удивляясь звуку собственного голоса.

– Как я вам и говорил, – радостно заявил ротмистр двум незнакомцам. – Живой и здоровый. Разве что слегка потрёпан нашими суровыми условиями.

– Великолепно, – заявил неизвестный мужчина, однако, без какой-либо радости в голосе. – Ротмистр Кутовэльчи, вы можете быть свободны. Мисс Ландра, готовьте носилки. Возьмите кого-нибудь из техперсонала в помощь и доставьте его ко мне. Что же до вас, мистер Шепрофанович...

Оборвав фразу на полуслове, неизвестный мужчина тут же ушёл. Издевается мразь, подумал Соколов и вновь зажмурил глаза. В его разуме было пусто. На ум ничего не приходило. Идей никаких не возникало. Только ожидание. В этом пустом безжизненном ожидании он провёл весь путь на носилках, не обращая внимания на окружающий мир, какие-то обрывки слов или посторонние звуки.

В конце пути его выгрузили с носилок и усадили на стул. Соколов приоткрыл глаза. Зрение было готово прийти в норму, но не так скоро как ему хотелось. Он находился в сером помещении, с серыми стенами, серым диваном, серыми стульями, серым полом и таким же серым потолком. Лишь какие-то фотографии и незнакомые растения на столе отличались своим цветом. Помещение выглядело крайне странно, и Соколов на всякий случай ущипнул себя за левую руку, дабы убедиться, что это не один из его бредовых сверхреалистичных снов, то и дело возникающих в условиях карцера. Боль в стылой руке сообщила Соколову, что всё окружающее его реально. Лучше бы уж сон, подумал Соколов.

– Внимание санитарному персоналу станции, – раздался мягкий, но в то же время решительный женский голос из-за коридора. Какая-то система оповещения. – Срочно требуется уборка в помещениях жилого отсека. Повторяю: санитарному персоналу станции, срочно требуется уборка в помещениях жилого отсека.

Женский голос напомнил Соколову что-то, но память решительно отказывалась сообщать, что именно.

– Мистер Шепрофанович? – спросил невесть откуда взявшийся мужчина, ранее навестивший Соколова на КЛА ротмистра Кутовэльчи. Теперь Соколов мог его разглядеть получше. На вид неизвестный был слишком незапоминающимся. Даже не так. Он был абсолютно незапоминающимся. Лишь двое глаз скучающе смотрели на Соколова, словно он видел его в таком состоянии каждый час. Некий особо выдающийся сорт нетерпеливости.

– Да, – ответил сквозь вновь сжатые зубы Соколов.

– Угу, – промычал себе под нос неизвестный, прошёл за стол и уселся в серое кресло. – Видите ли, мистер Шепрофанович, у нас произошёл инцидент. Весьма неприятный. Грузовой контейнер оказался повреждён, стыковка была произведена неверно, и мы лишились сразу двух техников.

– Соболезную, – произнёс Соколов.

– Потребовалась срочная замена выбывших членов персонала, – как ни в чём не бывало продолжал неизвестный мужчина. – Но в связи с некоторыми последними законами, принятыми советом Райстерршаффт, НТП-заморозка возраста под полным запретом. Поэтому провести обычный набор и осуществить НТП-заморозку здесь, на станции "Кумиста", мы больше не можем. Требовались существующие кадры с НТП-заморозкой. Такие как вы, например. Пусть даже это была, в вашем случае, неправомерная НТП-заморозка.

– Я не техник, – заявил Соколов.

– Само собой, вы не техник, – ответил неизвестный мужчина. – Даже если бы вы были техником, то не для местного уровня. Но поскольку старение вам больше не грозит, времени на учёбу будет достаточно. Да и условия здесь, на орбите, гораздо лучше, чем на Фортуне. Ну так что, мистер Шепрофанович? Вы принимаете наше предложение?

– Разумеется, – сказал Соколов и кивнул. Сбежать отсюда будет куда проще, нежели с промёрзлой планеты. И знать, что будет в случае отказа, он не желал.

– Чудесно, – будничным тоном произнёс неизвестный мужчина. – Но, прежде чем вы сможете ознакомиться с остальной частью орбитальной станции, давайте-ка составим по новой ваше досье.

Глава IX

Просто дурацкое прозвище.

Просто дурацкая привычка.

Когда я лежал, там, в темноте, похожей в пыльный сумрак забытого чулана, брошенный на пол из скрипящих, хрустящих на зубах мутно-белых песчинок выстрелом в упор из двенадцатимиллиметрового револьвера русского советника. И мир мой был, как я уже сказал, мал, подобно световому пятну сценического прожектора.

И состоял целиком из этого самого песка и боли. Пятно света я мог объяснить – это солнечный свет проходил в широченный проем балконной двери. Я, правда, видел и балкон, и окна и колыхавшиеся в налетающем океанском ветре шторы всё хуже и хуже, уже – но всё-таки это можно списать на кровопотерю. И, в конце концов, Коженевского и без меня убили бы – куда бы он делся? Обвал в горах происходит тише, сотни тонн камня и льда грохочут, падая с горных высот, не так громко – как его стенобойная машинка. А пока что у генерала были куда более важные дела, чем вставать и куда-то бежать. Например, следить за причудливым полётом вон того пушистого семечка в солнечном луче. Его занесло сюда случайным ветром. Как забавно оно колыхалось от малейшего вздоха его превосходительства ... Но вот холодный земляной пол, вместо гладких палисандровых паркетин дворца в Гонсуэльясе, да ещё сохранённая, несмотря на боль, способность удивляться, замечать такие мелочи как полёт этого самого семечка, и даже отдельных пылинок вокруг него – а я долго лежал, вдыхая пыльный, как в том самом чулане, воздух, прежде чем перевернутся на живот, – вот это было по-настоящему удивительно...

Когда я совершил это движение – то закричал, как младенец, у которого режут пуповину. Я закричал – но в всё же смог найти в себе силы сделать движение и зажать рану от огромной пули. Зажать покрепче, чтобы из рваного отверстия под ребрами прекратила выливаться та полужидкая горячая дрянь, которая и была – жизнь, моя жизнь!

Вода, мне нужна была вода. Губы горячие как два угля, невыносимо жгли сухую кожу лица. Я лежал и просил воды. Я много раз шептал, просил. Даже стал жевать песок, надеясь выдавить хоть немного влаги – но он был горяч и сух, а из дёсен не желала выступать слюна

Вся беда бы ушла, если бы хоть пара капель пролилась на сухой как кустарник лицо– но Давящая Змея Дева отказалась выжать из облаков хотя бы пару капель.

А как же любовь!?

Ты, говорят, должна, обязана любить всех!

Ну и нельзя же так долго сердится за испорченный кусок полотна! Тапейак мои орудия разнесли уже как с месяц назад. Клянусь, даже матери не сердятся так долго на нашкодивших детей. Хотя, конечно, это была любимая, праздничная скатерть....

Шутка, конечно.

С детства я не ждал ничего небесного, кроме субботней порки.

Дожди идут сами по себе и о воде каждый заботится сам.

Много, очень много раз не получалось встать – разорванные мышцы живота, будто бы скользящие по невероятно острому лезвию, сводило судорогой, и они выдавливали из меня всё, что ещё могло течь внутри.

Конечно, мне было смешно – ведь когда я вслепую заталкивал, разорванную ткань внутрь тёплой мякоти – взамен той дряни,что я, наощупь, доставал оттуда, – то тоже не видел никаких знамений. И ангелы ко мне не подходили. Никто ко мне не подошёл! Ни Святые, ни Дева Мария! Никто не подал мне руку, чтобы помочь встать и отвести на Суд. Поэтому, с тех пор, я не верю, что ТАМ кто-то был. Кроме пыли и пауков в чулане.

Когда бульканье внутри унялось – ползти, отталкиваясь не желавшими слушаться, похожими на сырое мясо ногами и опираясь последнюю из оставшихся у меня рук .

Ведь не было бы для них греха в том, чтоб омочить раненому губы – даже последнему грешнику!– губы. Но та стеклянная миска, единственная посуда, что попалась мне по дороге к двери – была пуста! В ней не было даже капли тухлой болотной водицы! Да ещё и раскололась – потому что я раздавил её подволакиваемой ногой,не находя в себе лишних сил, чтобы перенести ногу или отбросить посудину в сторону. И зарычал от боли, когда раздавленные осколки вулканического стекла, скрипя, входили сквозь кожу , меж костей коленного сустава.

Но хоть и на четвереньки -но я встал! И встал сам!

Встал и смог драться.

Потому что, когда дверь хижины, казавшейся мне балконом Дворца Правосудия, открылась – на меня уставился ствол семизарядной американской винтовки. Чернокожий, привлечённый, моей неуклюжей медвежьей возней, увидел белого. Увидел рваный, выпачканный в крови и пыли – но всё ещё роскошный, шитый золотом, когда-то белоснежный мундир. Он хотел денег, которые можно получить... Нет, он УЖЕ видел деньги,которые он получит, продав рапиру в золотых ножнах, золотую перевязь, пустую , но великолепно отделанную, кобуру. Он видел хорошие сапоги из необмятой кожи – голенища которых можно обрезать и долго, очень долго носить.

На самом деле, не было никакой рапиры и мундира – это только остатки, привычка видеть себя таким, мозг переносил старый облик на новое тело … Хотя, кто знает, кто знает – может, и кафр видел меня таким же?

Ещё бы этому бесенку спорить со мной! Сказано – у пытающегося встать, корчащегося перед ним на полу полутрупа есть золотой мундир и тяжёлый испанский меч с витой бронзовой чашечкой – такой тяжёлый и острый, что рубит даже валяющиеся повсюду, разломанные корнями юкатекских джунглей, каменные морды! Значит, так оно и есть.

Ну а я-то тогда видел только оружие которое он принёс сам– и даже любезно поднёс к моему носу, будто бы зная, что мне тяжело встать.

Негритенок, наверное, думал, что угрожая оружием так легко обеспечить покорность того, кто и так уже мёртв. И если белому кишки вышибло из револьвера, из штурмового револьвера самого стенобойного калибра, в дуло которого спокойно пролез бы большой палец этого мелкого голодранца в белых штанах – то белый масса, конечно же, забоится жалкого укуса какой-то там смешной, тонкой и аккуратной как карандашик, винтовочной пули. Испугается настолько, что сделает всё, что ему прикажут.

Вот же дурак,а?

А я, видя газоотводную трубку, радовался тому, что оружие автоматическое или, по крайней мере, самозарядное – сил превозмогать сопротивление механизма незнакомого мне тогда оружия у меня бы точно не было.

И, обхватив ствол протянутой мне винтовки обеими руками, на всем повис всем своим весом. При этом раздалось один или два раза выстрела. Возможно, пуля пробила мне ногу – уже не помню. Вся моя боль была тогда, как оставшееся на дне бочки вино – в глиняный кувшин, была слита в чёрную дыру живота. И ни для чего другого её просто не оставалось.

Важно, что черномазый был не особенно силён в ногах – да и не ожидал такого фокуса от стоящего почти что на коленях. И потому повалился на земляной пол хижины, пребольно впечатавшись своей челюстью мне в лоб. Его оружие покатилось в сторону. С минуту мы возились на земле, выясняя кому она будет принадлежать.

Мой противник был и так не особенно силён, практически вчерашний подросток – но с дырой в брюхе размером с кулак мне особенно много и не надо. Та ткань, что я нарвал из мундира и плотно набил себе в брюхо, сместилась, тугие, насколько возможно в моём тогдашнем состоянии, узлы ослабли – и из нутра снова полилась горячая, жидкая... Священники всегда, когда говорят о душе – прижимают руку к груди. Врут. Уж больно отвратительно пахла та дрянь, что лилась из-под рёбер. Примерно так и должна была вонять моя душонка – если бы она у меня имелась.

Мелкий поганец вывернулся из-под меня – и рванулся к своей винтовке.

Ослабевшая ладонь сама упала на зазубренный осколок той самой миски. Стеклянный скол острее стального лезвия – и она вошла в его горло так же глубоко, как в мякоть моей ладони.

Выдернув мешавший мне управляться с винтовкой осколок, я мельком заметил, что из ладони не идёт кровь – вместе с головокружением и подступавшей слабостью это был дурной знак.

В узкий проём двери, я видел какие-то тени, увеличивавшиеся в росте, по мере того как они подходили ближе и ближе... Ни на секунду я не думал,что этот левантийский чертёнок тут один. Ни на мгновение я не подумал, что они меня пощадят.

Я тоже не собирался брать их в плен.

Вдавив выступающим магазином мягкий живот мертвеца, я принялся наводить огромное и казавшееся невероятно тяжёлым оружие – прямо в злое солнце, что светом ярким как у зенитного прожектора, настоящим расплавленным золотом заливаемым прямо во впадины кровоточащих, усталых и желающих только спать, спать и спать глаз, выжигало их до самого мозга.

– ДЕГУЭЙО! -крикнул я теням в яркий свет, – И всех вас на нож, мавры...

Ошеломлённые моим внезапным криком, тени остановились. Зря.

Последние слова я сказал шепотом потому что не осталось уже сил – кроме как нажать на спусковой крючок. Но я ведь всё же его нажал. И винтовка харкнула в них расплавленным свинцом. А потом, выплюнув золотую, как диск Солнца, гильзу, перезарядилась...

– ДЕГУЭЙО! – крикнул я, будто ещё командовал своим отрядом, своей армией, будто бы за мной кто-то ещё шёл – когда первая пуля нашла цель и один из черных безликих великанов упал. Первая жидкая капля выдавленная напряжением мускулов из дыры в ладони стекла с пальцев. Я выхаркнул вязкую тягучую слюну, – Пленных не брать, всех добить, всех на штык...

В самом деле, когда ты не один – легче.

Совсем не страшно

-ДЕГУЭЙО! – вторая пуля, вторая капля стекла, не успев впитаться в сухое потрескавшееся дерево ложа автовинтовки.

-ДЕГУЭЙО! – огненный плевок в истекающее кровью солнце, третья капля по серой стали квадратного магазина,– Дроби черепа, круши позвонки, бей прикладом по пальцам...

– ДЕГУЭЙО!– раз за разом, автовинтовка крестила черномазых огненной вспышкой пороха. Ещё одна капля, вторая... По-моему, я тогда заснул на пятой. Но и спящий, продолжал стрелять, даже находясь в бреду, больше похожем на сон – или во сне больше похожем на бред, пока неотъемный магазин не опустел.

Мне повезло – эти кафры не услышали звона выброшенной обоймы. Возможно, они оказались трусами, мародёрами, не ожидавшими никакого сопротивления в этой деревне. Возможно, они приняли мою стрельбу за приближение правительственных войск.

Во всяком случае, я проснулся от адского холода в пустой хижине на холодном полу – и рядом не было никого , только в открытую дверь светила синяя луна, вторая из здешних лун, что восходит после полнуночи. И во всей деревне, насколько я мог судить, было пусто.

Усевшись, принялся доставать гнилые грязные тряпки из начинавшего остывать нутра -слава богу, оно отзывалось болью, а значит, было ещё живо.

Ноги, которые я попробовал, слабо, но отзывались – но с дырой в животе нечего было и думать,чтобы даже попытаться встать. Нарвав тряпок почище, я снова набил себе брюхо – поплотнее, как чучельник в тушку выпотрошенной твари. Петлю на антабке у трофейной винтовки заменяла свитая вдвое проволока. Будь это мой солдат -я бы избил его. Но обкусанная или отломанная откуда-то, она имела острый конец, который легко протыкал кожу. А мне это сейчас было на руку. Сведя края раны вместе, я буквально, склепал их вместе, как два листа стали на судоремонтном.

Обвязав получившееся, будто кушаком, оторванным рукавом моего когда-то белоснежного мундира(Цвета хаки, как оказалось, когда глаза привыкли -к этому миру и синеватому свету меньшей, второй луны) – я сделал попытку встать, держась за входной проём побитой пулями тростниковой хижины. Надо же, они стреляли в ответ. А я тогда и не слышал...

Не получилось. Когда ноги почти что разогнулись, сила в них исчезла и я упал. Рану под рёбрами будто резануло раскаленным в огне лезвием. Но всё-таки даже упасть я смог на колени – а не на живот. Ведь так будет удобнее сделать вторую попытку.

Боль в коленях, боль в животе настолько разозлила меня, что я не стал смотреть на повязку -а ведь такое падение вполне могло выдрать проволоку,скреплявшую края раны, из кожи...

Я всё-таки встал из праха на полу! Встал сам! Наваливаясь грудью на ржавый, грязный, чудом не разорвавшийся у меня в руках ствол, держась за на винтовку вместо ноги, ставшей холодным, замёрзшим мясом.

И потому я не обязан -никому, ни Богу, ни Дьяволу!

Ни даже материнскому поту…

Ведь как ни посмотри, а родился я заново – и был тогда и своей матерью, и своей повитухой.

Вот так.

И не было ангелов, гласа господнего и вообще – сюда меня никто не звал.

Чтобы дотащить свое уже наверняка мертвое тело к тому источнику под деревьями с жидкой, пахнущей коровами грязной водой – но всё же позволившей промыть раны, – было достаточно моей воли.

Говорят, здешние Имена, – те, что важнее записанного на бумаге, – достаются не просто так. По ним можно гадать о ждущей тебя судьбе. Капелька, ещё в Такоради, много раз спрашивал меня об Имени.

Но я навязал себя этому миру, пробился в него с боем.

Он меня сюда не звал. А потому никакого Имени, у меня нет и быть не могло.

Имена имеются у всех

Иногда, их берут себя сами, когда понимают что вот так правильно зваться всю оставшуюся жизнь будет правильно.

Иногда, их получают в качестве прозвища,

Десятью тысячей способов раздаются, щедрой рукой рассыпаются этим миром, серебряные монеты из кошелька – волшебные Имена, – здешним беднякам, так ясно верящим в предзнаменования и судьбы.

А я – полковник.

И пошли к черту все, кому этого недостаточно.

Я – просто полковник. Для них всех. Даже для Капельки– Гришема.

Пусть он себе иногда и многое позволяет.

Если угодно, это и есть и моя судьба, и моё Имя.

Живот в который моя грубая штопка и толстая льняная нить вросли навеки, оставив след в виде громадного, будто бы присосавшегося к желудку червя, заныл, будто бы снова его вскрыли острым инструментом патанатома.

Чертов Капелька!

Все окна Дворца Правосудия Гонсуэльяса были открыты.

Длинные как паруса белоснежные занавеси пустующих кабинетов министерских и даже президентского трепетали на мощном океанском ветру как флаги, признавая капитуляцию от временной столицы Народного Правительства, не так давно объявленной открытым городом.

Иначе бы и быть не могло – будь они закрыты, стекла огромных окон уже давно обрушились бы на булыжник набережной Свободы тысячью брызг непонятной, твердой воды, полопавшись от резонирующих в любой нише вибраций мощных двигателей, рассекая по пути поднятые флаги Союза и Народного Фронта, раня собравшихся.

Сотрясая балкон с которого генерал и русский военный советник, приветствовали войска, – и само вещество огромного здания, холодный камень глубоких подвалов, белоснежный мрамор стен – до самого купола и венчавшей его пустотелой литой статуи на шпиле, сиявших в лучах сегодняшнего нестерпимо жаркого солнца так ярко, что казалось будто вот-вот, иссушая широкие листья пальм, поджигая занавеси, разбросанные бумаги, людей и стоящие машины, заставляя траву гореть густым, удушливым, полным сажи дымом хлынет вниз поток расплавленного золота , – шли ТГ-1.