Текст книги "Туата Дэ (СИ)"

Автор книги: Mary Renhaid

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)

– Во внешнем мире? – замешкался Рудольф, слабо представляя себе "внешний мир". – Вообще в мире, то есть? Да ничего особо выдающегося. По слухам, хотят запретить заморозку возраста для граждан категории В и ниже. Какие-то побочные эффекты у обработки НТП-излучениям выявили.

– А я тебе никаких поручений не давала? – спросила Катрикейт. – В смысле, прежде чем осталась тут.

– Давали, – ответил Рудольф и достал какую-то вещицу из внутреннего кармана куртки. Записную книжку? И как он только видит в темноте? – Так, что там было... Сейчас... Ах, вот оно. Посмотрим... Хм. Доставить личное письмо вашему старшему брату, мистеру Георршайту. Забрать ваш дневник из личного номера на ОСН "Кумиста". Присмотреть за Гуляшом и Мудянкой на Шаффране. Это всё.

– Гуляшом и Мудянкой? – переспросила Катрикейт, пытаясь вспомнить, кто это. – Как же ты за ними присматриваешь, если сейчас здесь находишься? Вдруг с ними что-то случилось.

– Моя невестка сейчас приглядывает за вашими питомцами, мисс Райстерршаффт, – отвечает Рудольф. В его голосе слышна скука.

– Ну хорошо, – успокаивается Катрикейт. На самом деле она не имеет ни малейшего представления, что тут хорошего. – Дневник у тебя?

Рудольф вытащил из-за пазухи здоровую книжицу в розово-белом переплёте, с рыжим корешком, и протянул её Катрикейт. В яркости цветов обложки дневника не было никаких сомнений – всё было видно даже сквозь реквингшорские потёмки. Катрикейт раскрыла свой дневник липкими окровавленными пальцами, но не смогла ничего прочесть. Подчерк она не узнала. Вряд ли её. Вряд ли Рудольф сделал всё как положено и выполнил её приказ в точности. Скорее всего, он ошибся.

– Готов убраться отсюда нахрен? – спросила Катрикейт Рудольфа. Терпение вновь куда-то уходило, вытекая сквозь невидимые глазу поры.

– Само собой, – утвердительно ответил Рудольф и поднялся по тёмной лестнице наверх.

Катрикейт оглянулась в последний раз на Реквингшор. На полях пылали остатки эзотерических ритуалов. Правое поле не выдержало и загорелось целиком, поднимая к небу столбы дыма. У поместья Кейграффа бегали какие-то люди. Светлые горы светились над всей зоной Реквингшора. Во тьме гуляли огоньки света, – одинокие путники, собирающие информацию для собственных ахуительных историй. Весь этот регион был проклят. Поистинне проклят. Эпицентр чёрной меланхолии, мрачной ностальгии, самых ужасных человеческих чувств. "Сжечь их всех!" Эти слова прямо-таки играли на губах Катрикейт. Единственный путь высвобождения из дичайших оков томной тоски. Вернёмся ли мы когда-нибудь ещё в это место?

– Никогда, – вслух ответила сама себе Катрикейт. – Никогда.

Она поднялась на борт "Призрака". Рудольф включил огни. Беспокоиться об конфиденциальности более не требовалось. В уборной Катрикейт вымыла свои окровавленные руки и насухо вытерла их. Вернувшись в каюту, она открыла свой дневник. Бросив задумчивый взгляд на кровавые отпечатки её собственных пальцев, Катрикейт открыла первую страницу и начала читать.

Глава XXV

Луч прожектора, питаемого от главной силовой установки фрегата, был так силён, что легко пробивал без устали создаваемое Ткачами Погоды укрывавшее Нифльхейм облачное покрывало – а это сотни фатомов холодного мокрого тумана. Он не выводил даже и не мог вывести точно к Твари – он всего лишь указывал в рассчитанную точку, там, где по расчётам звукометристов, можно было ожидать одичавшее железо.

Но с ним было легче, намного легче нырять во влажные вечные туманы,а потом – быстро находить древние военные механизмы в вое вечных песчаных бурь Нифльхейма. И быстрота эта всегда была особенно важна.

Но луч поискового прожектора, способного пробить облака и пылевые бури был очень, очень силён -недаром при изготовлении отражателя использовалась полированная сталь, а стекло представляло практически тот же самый материал, что идёт на шмельцены -самое тугоплавкое из прозрачных веществ из известных цвергам. Даже на расстоянии десяти миль, световой конус слепил, жёг кожу и, что куда важнее, разбивал в клочья радужную плазму Крыльев быстрее, чем к гаснущему белому огню, по сузившимся от боли сосудам, успевали протолкнуть кровь сердца фей.

Было бы просто замечательно спускаться по световой лестнице или,хотя бы, даже рядом с ней в точно указанную точку – но нет. Мертвенно-синий свет с кораблей Флота был опасен – но другого способа указать направление Полёта не было. Из-за чего спуск к поверхности походил, скорее не на нырок в белые холодные волны облаков, на танец мотыльков вокруг раскалённой лампы. Или на падающие осенние листья, подхваченные ветром . Бесконечная, мучительная спирать спуска в холодном одиночестве. Особенно она была страшна если, как сейчас, в Нифльхейме царила ночь и страх не услышать голоса своих подруг накатывал и железным кулаком сжимал сердце.

А ведь поисковые прожектора всегда выводили к цели – той самой, что в этой ночи бродит, грохочет, воет...

Д-7 вздрогнула от холода, снова толкнувшего её в грудь, когда АН-17 разжала руки. Но её Крылья окрепли, чтобы она не успела провалится в бездну туманов. Теперь она спокойно висела в воздухе – и, каким-то образом, шмельцен больше не мешал ей. Теперь, вдоволь належавшись в спокойных и тёплых объятиях своей Старшей, она успокоилась. Понаблюдав,как мерцает и возникает плазма Крыльев АН-17, она кое-как могла компенсировать парусность своего оружия. Конечно, ей было далеко до инстинктивного умения – управлять плазмой, отталкиваясь от воздуха и любых препятствий, но она этому научится со временем. Она очень способная девочка. Д-7,глядя как Старшая улыбается, видя её успехи, тоже засмеялась. Едва слышно

Если честно, больше всего, она обрадовалась тому, что Старшая не бросила её одну. Она ведь помнила как её привезли на Арсенальный Остров. Капитан вывел её за руку на причал , и строго-настрого велели ждать – и просто забыли среди ящиков.

Корабль разгрузили и он ушёл, проревев на прощание винтами. Она ждала.

Солнце упало в багровые пески и прохладный осенний день сменился холодной ночь. Стоять было так утомительно, что она присела.

Сколько времени она чертила в пыли рисунки невозможно сказать -наверное, пока не погас последний солнечный луч. Оставшись одна,в темноте, среди высотных ветров, пронизывавших беленькое льняное платье, так будто его и не было, она поверила,что за ней уже никто никогда не придёт, что её забыли... А куда идти? Она и побежала к причальным мосткам – но корабль ушёл. К складам – но их, разгрузив воздушную барку, заперли на замок. Она долго и упорно трясла неподатливый чёрный металл -но он не отрывался, никто не ругался, зажигая свет, чтобы открыть ей. И тут она сделала то, что ей следовало бы сделать давным давно – свалившись без сил, у бронзовой решётки, замёрзшая девочка, которая тогда ещё не носила имени Д-7, заплакала...

Если звуки металла уставшая Ананта могла бы ещё списать на ветер, играющий с крышей или незакрытой дверь сарая, то звуки детского плача... Нет, ей никто ничего не сказал, но, это же был плач.

Тролли – хищники. Они прекрасно слышат, угадывают направление звука и могут бежать многие лиги без отдыха. Так что, Арсенальный Остров площадью в двадцать югеров она пересекла бешеными скачками, разрывая платье о случайные ветки или кусты и не замечая оград и или луж и белый огонь горел в её глазах.

Тролли – хищники и они жрали даже броненосных туата дэ, вместе с их закованными в железо лошадьми – это верно. Но знает ли скесса, самка тролля, заслышав голодный и одинокий плач ребёнка – что из него может вырасти броненосный туат, что сядет на лошадь, возьмёт тяжёлое дубовое копьё и пробьёт стальным наконечником кварцевое сердце её сородича? Нет, ничего она не знает. Да и не хочет знать.

Скессам достаточно того, что это ребёнок – и он плачет. И слышать как от него пахнет молоком...

И Ананта, ведомая страшным нерушимым инстинктом, рвалась,страшным каменным каменным обвалом– сквозь изгороди, деревья, холод ночи, сквозь колья, сквозь режущие плоскости металлической спирали...

Она бы разорвала того,кто оставил фею на холоде причала – но ведь никто не был виноват. Просто полевой телефон опять не работал – вечная здешняя сырость, сдала изоляция. Капитан барки понадеялся, что кто-нибудь всё равно придёт проверить -всё ли в порядке и девочку заберут. Тем более, что он был вольнонаёмным и не имел отношения к Флоту, а значит не имел права на передвижение по Арсеналу – то есть, физически не мог отвести фею к Общему Дому.

Но в порту его, всё равно, ждала смерть – уже не в лице разгневанной троллихи. На борт небесной барки взошла расстрельная команда. Небесный генерал Бонац, в чьем непосредственном ведении находился Арсенальный Остров и весь бывший аэродесантный район 21, скорее простил бы нарушение режима передвижения по территории вверенного ему объекта, чем брошенное просто так, сопливое,чихающее и кашляющее секретное флотское имущество.

Впрочем, об этом ни огневкам, ни Ананте никто так и не рассказал. Да и им не было никакого дела.

Как и Ананта, АН-17 пришла за ней, и не бросила её. Как и тогда она, замёрзла. Старшая не могла, как Ананта, раскрыть свои рёбра и согреть её замерзшие босые ножки своим мягким нутряным, мокрым теплом -от которого хочется спать. Но она тоже делилась своим теплом как могла – прижимая к себе, гладя, согревая дыханием её замёрзшие щёки.

Свет «Мидгарда» ещё раз мигнул и сместился на пол-градуса. До того момента «Апокалипсис» мёртвыми глазами локаторов увидит Остров оставалось совсем немного...

Надо было спешить.

АН-17 посмотрела на Младшую. Крылья Д-7, прижавшейся к ней всем телом слабо мерцали, неуклюже подстраиваясь под воздушные потоки – но клинок, гранёную плиту из синего стеклянного монолита она теперь держала твёрдо и не боялась выронить.

Она улыбнулась Младшей. Замёрзшие губы Д-7 едва шевельнулись в ответ. Вкус воды из растаявшего льда на них ничем не отличался от простой воды из стакана – разве что холоднее и чище. Но вместе с поцелуем, растворились их объятия, оставив как послевкусие руку Старшей, которая уверено вела свою Младшую к огненному лучу «Мидгарда», прожигавшему им путь вниз, сквозь облака...

АН-17 на держала её за руку – на случай, если крылья Младшей снова начнут исчезать. И Д-7 этого было достаточно, чтобы идти за ней туда, куда она позовёт. Куда угодно – лишь бы не отпускала. Тогда ей совсем не страшно. А что облака холодные и мокрые -так это не страшно. Крылья фей не мокнут в густых туманах – в отличие от птичьих перьев.

В Нифльхейме, как над Облаками, царила ночь. Впрочем, в Нифльхейм никогда не приходит день -в лучшем случае, вечерние сумерки. Тени облаков тогда скользят по мёртвым красным пескам, лишь слегка освещённым слабым, то и дело гаснущим, светом. Но даже когда над облаками пылает полуденное солнце здесь всегда царит полумрак. Нифльхейм– страна вечного вечера, вечной ночи.

Прожектор погас ещё когда они летели сквозь облака – «Мидгард» выдерживал время, какое ему казалось достаточным, но он на прожекторных постах воздушного броненосца не могли предусмотреть всё и знать точно, сколько времени понадобиться шестёрке фэйри,чтобы пробить Вечные Туманы. Так что, ночь Нифльхейма теперь полностью вступила в свои права. В это ночи не было ничего, кроме порывов ветра несущих жгучий песок. Каждая из фей выплеснула чуть-чуть вененума, собираемого крыльями, чтобы зажечь воздух вокруг своих мечей, который они держали слегка наотлёт. Призрачно – белый свет от язычков раскалённых газов, постоянно уносимых ветром вместе с сиянием крыльев, подсвечивал их спокойные лица.

Казалось,что в ночи нет ничего,кроме них, света Оружия и жгучего красного железного ветра.

Впрочем, кроме Д-7, все феи здесь знали, что это не так. Уже нарастающая злоба ветра говорило,что ВСЁ ЗДЕСЬ НЕ ТАК. Шелест песка становился всё громче. Звук, гигантский, раздававшийся отовсюду – будто бы песок сыпался в ветер по уходящему за небеса гигантскому металлическому желобу, дрожавшему, стонавшему, как сотня сожжённых душ туата дэ, вибрировавшему в порывах рвавшего плазму крыльев яростного ветра. Именно таким, наверное, воспользовался Миль, чтобы засыпать прекрасную и зелёную Землю активным пеплом и красным песком. А теперь, ему подумалось , что песка слишком мало, что неплохо бы было, если песчаные волны захлестнут парящие Острова, впитают воду облаков... А может, древнее божество просто добавлял его каждый раз, когда феи и «Апокалипсисы» сжигали его слишком много в своих бесчисленных боях.

Или Великий Кузнец, Господь Миль, просто ссыпал в Нифльхейм, как в мусорную яму, ядовитую золу из своей кузни.

Д-7 опять прижалась к Старшей. Это была её первое нисхождение в пески Нифльхейма и первая встреча с древней машиной. Она впервые что-то слышала вой. Слышала страшный мученический стон Земли, не могущей нести подобную тяжесть. Она впервые слышала песнь бури, рождаемой его движением. И, что самое страшное, в этом вое, скрывающемся где-то в глубине вечной ночи, был смысл.

Это была самая настоящая песнь древней машины – ждущей битвы

Конечно, на самом деле, это лишь были мысли испуганной Д-7, услышавшей в этом звуках ветра, создаваемого мощными магнитными полями противоснарядных щитов пока далёкой, но приближающейся машины вой огромного волка. Мёртвые глаза древних сканеров, конечно, уже видели фей – даже сквозь помехи, создаваемые железной пылью. И щиты усиливали мощность, увеличивали плотность поля, сдирая целые дюны железного песка, как грязные чёрные пальцы – запёкшуюся корку с только подзажившей раны. Поднятый ими песок закручивался в бесконечном вращении по силовым линиям щитов вокруг огромного, похожего на капли застывшего белого металла корпуса, корпуса.

Десятки, сотни тонн железа вращались, увлекая за собой холодный сумрачный воздух, создавая эту бурю.

Умная, как и создавшие её туаты, машина пользовалась этими щитами и летающим железом как самым настоящим оружием. Уже за сотни метров от него, красный песок разгонялся до невозможных скоростей и было его там столько, что ветер становился похож на сплошную ржавую стену. Только подлетев совсем близко можно было заметить движение вертикальных потоков красной пыли.

Вой огромного волка стал силён как никогда. И тут Д-7 поняла почему эти механизмы зовут тварями -несмотря на их неживую природу. Конусы света, ударившие из огромных , похожих на лампы, источников белого – электрического, туаты и их творения никогда не использовали вененум,– света ударили,взметая клубы песка.

Она появилась из ниоткуда, как страшный сон.

Это были не лампы, не фары, освещавшие путь огромному механизму, которыми древняя машина решила упростить работу своим детекторам – самые настоящие глаза на выступающей вперёд обтекаемой каплевидной морде гигантского зверя. Смотрящие поверх устроенной его движением и магнитным колдовством бури. Древняя тварь уже увидела их. Она смотрела прямо на Д-7, не отводя взора и не моргая...

И тут до неё донёсся грохот моторов.

Это опять же была иллюзия разума. Д-7 выросла на Арсенальном Острове, встречая и провожая корабли с шумными пропеллерами. Она ПРОСТО ЗНАЛА, что моторы должны создавать невероятно много шума. На само деле, атомные моторы древней машины работали почти бесшумно и все звуки, что она производила, не имели отношения к его двигателям.

Бесконечный шелест создавался работой десятков мокро блестящих в свете его огромных танковых фар угольно-чёрных гусеничных лент, что несли на себе пепельно-белого цвета обтекаемый корпус. Иллюзия текущей чёрной воды, создавалась скользящими в своём поле, по самой поверхности не поддающейся плавлению в печах цвергов стали туатов, частиц магнитной псевдожидкости, служившей нестираемой и нерасходуемой смазкой при работе механизмов подвески и монструозных зубчатых колёс, вращавших металлические ленты . Вот уже пять веков эти жернова перемалывали мёртвые, состоящие из пепла и древнего железа пески – в золу и пыль.

Д-7 видела как на них них движется... Почти летит, сшибая кажущиеся единым целым дюны – и они разлетаются под ударом металлического Острова, на отдельные песчинки как разлетается как вода на брызги.ОНА ПРОСТО ЗНАЛА, что вибрации, причиняющие её кровоточащим ушам боль – это работа моторов невероятной мощности.

А такие моторы ДОЛЖНЫ рокотать. Да так словно, под блестящим жучиным брюхом махины рушилась целая горная цепь.

С того места, откуда смотрели на это зрелище фэйри, создавалось впечатление, что обтекаемая масса металлического клина носовой части "Апокалипсиса", подмяла создаваемую им же неестественную кроваво-красную бурю будто нечто монолитное.

Из-за бури, вокруг них царил такой адский шум, – пожалуй, даже посильнее чем от винтов, внутри авизо, – что девочкам приходилось почти что кричать. Толкаемый всей массой колосса воздух, как великанский выдох, ударил шестёрку фей с такой силой, что, на мгновение, сдул плазму Крыльев в ничто.

Танк не открывал огонь, – но и не сворачивал с пути, указанного ему ещё мёртвыми королями туатов, катясь прямо на фей – только потому что они находились за внешней границей щитов и пока что не представляли угрозы.

М-46, наполовину босая, потерявшая при спуске одну из своих щегольских кальцей с крылышками, почесала подошвой сохранившейся босую пятку – песок нестерпимо жёг кожу, так зуд хоть немного унимался и становилось полегче. Мельком глянула на сохранившуюся. Наверняка, в бою, и эта слетит. Придётся потом покупать новую обувку...

Ну да это даже хорошо – в город, на Остров, за покупками! Это всегда весело. Ананта отсыпет серебряных цилиндриков, с надетой на них медью, скажет что надо будет купить...

Надо бы только побыстрей всё тут закончить.

– Не удивительно, что даже туата дэ, -предвкушая весёлую игру крикнула она подругам, но её перебил новый порыв дьявольского ветра – Даже туата дэ проиграли "Апокалипсисам"!

Голос был её так весел и страшен -а задранный клинок, пылающий боевым пламенем, не оставлял сомнений в словах и намерениях.

Опущенный шмельцен Д-7 погас. Она рванулась к Старшей. Ей было всё равно как это выглядит – окружающий мир был обжигающе железен и страшен. Он гудел, рокотал, накатывал на неё как обвал... Почему так всё неправильно? Она никогда не слышала голоса Старшей или Ананты – они были слабы. Почему только эти звуки могли пробиться в залитые застывающей темной кровью уши. Вой и грохот рвались внутрь неё. Она не желала их слышать, закрывала глаза, надеясь укрыться в тихой тьме под веками, где доселе не было места никаким звукам, даже её собственному голосу – но живой металл, железными когтями, с хрустом проламывал тонкие птичьи косточки её черепа. Он жаждал рассказывать ей все кошмарные сны, что могли сниться живому железу туатов. Он ненавидел её теплоту и жизнь, ломая невесомые рёбрышки, чтобы досуха выжать своими когтями её сердечко... Единственным местом, где, как ей казалось, можно укрыться от здешней темноты, звуков, пронзительного света глаз механического дракона, была грудь Старшей, освещённой светом её шмельцена. Только Старшая здесь не была страшным призраком – она держала её за руку, она была в этом уверена...

М-46 удостоилась осуждающего взгляда. В ответ, та лишь пожала плечами. Что она такого сказала? Туатов, и в самом деле, сжёг Ядовитый Огонь. А выживших добили "Апокалипсисы". Это правда,все это знают. И Старшая – тоже.

Правда, сейчас, когда Д-7, чьи крылья, готовые погаснуть в любую секунду, будучи задутые железным дыханием магнитных щитов древнего танка, бессильная не то, что зажечь своё Оружие яростным боевым белым пламенем, огнём плавящим даже металл и урановую керамику туатов – но и даже просто разгоняющим вечный мрак мёртвой страны синим светом. Когда слёзы Д-7, что беззвучно рыдала у неё на груди, промочили ткань её платья у самого воротника... Сейчас, у АН-17 был особый взгляд на любую правду.

Её рука снова проникла под накидку.

"Бояться". "Нет" . "Нет"

Пальцы АН-17 вынимали застрявшую меж косточек позвонков тревогу и боль. Она повторяла это "нет" столько раз,сколько надо – пока сама не поверила.

"Бояться. Нет."

Глава XXVI

Часы на каминной полке протекали далеко за полночь, когда она пришла в себя. Взгляд, который привык находить даже малейший беспорядок, привыкший к тому, что здесь, в этом доме раз и навсегда все на одном и том же месте, моментально углядел, что было не так. Безделушки на каминной полке оставались сдвинутыми – так как это сделал полковник.

Муж сидел в кресле напротив неё, сгорбившийся, съежившийся, сжимающий в потном кулаке ту самую – бумажку.

Бутылка с коньяком, остававшаяся наполовину полной, была давно пуста, наполнена ночной темнотой – но пьяным он не выглядел.

Часы тикали. Гулко, как в доме покойника. Время отмерять уже не для кого, а глупый механизм продолжает…

Кресло под ней пахло кожей, потом, порохом, нефтяным запахом масла и горячего металла. Это ЕГО запах. Она вдохнула поглубже – так будет пахнуть и Джон. Когда вернётся. Если вернётся.

Даллесон заметил, что труп жены в кресле подаёт признаки жизни и поднял виноватый взгляд. Он бы давно дал ей нашатырный спирт или шлепнул по щекам… Но ему сказали, сказали ждать. И он ждал. А если бы она не проснулась? Умерла?

Мячик знал ответ.

Он бы продолжал ждать.

Так приказал полковник.

Он ушел? – спросила она. Голова кружилась, в виске начинался странный тик. Она сейчас выглядела как сухая, строгая классная дама.

Из тех, для кого этот образ – как корочка пирога, как бетонный купол подземного склада снарядов. Словом, для тех, кому есть что скрывать. Может, подавленные эфебофилические наклонности, прорывающиеся только во время пощёчин и разминания девичьих бедер во время обыска воспитанниц. Мало ли что не хочется чтобы увидели. Или потому что, если не удержать в себе – дубы на десять миль окрест посечет…

Даллесон, как всегда, не знал урока.

Д-да… – только и смог выдавить.

Ты опять уедешь, – безо всяких эмоций сказала она, посмотрев на бумажку. Горло горело огнем, – Воды мне принеси, сукин сын.

Д-да, да,– обрадованно засуетился.

Он долго гремел на кухне, хлопая лишними дверцами, открывая и закрывая их – словно забыл, где стоит посуда. Но она терпеливо дождалась, пока он нашел и принес стакан, полный самой чистой воды из фильтра.

Она пила долго, наслаждаясь каждым глотком – и искоса поглядывая на мужа. Даллесон терпеливо ждал, глядя на то как она пьет.

Ты уезжаешь, – повторила она, отняв стакан от губ.

Да, – на этот раз твердо и четко произнес Даллесон. Бумажка хрустнула в кулаке, – Нам нужны деньги.

Когда? – произнесла она так, что Мячику хотелось её обнять и никогда отсюда не уходить.

Он скосил взгляд на листок.

Послезавтра, – ответил наконец он, – У меня есть кое-какие дела в конторе и я постараюсь их уладить. Но на послезавтрашнее утро мне уже заказано место. 407 рейс, ВОАС – он повернул билет, – Первый класс. Это “Барбазон”, наверное. Так что, видишь как хорошо – не придется тратиться, тебе и Майклу останется больше денег…

Подставив широкий стакан, уже почти пустой, на дне которого осталось лишь немного воды и подтаявшие кубики льда на стол, она протянула руку. Даллесон удивлённо посмотрел на неё, но позволил взять.

Там был всего лишь адрес на немецком. Из всех слов она поняла только «Бремен». И номер рейса.

Мэри вздохнула и вернула клочок бумаги.

Тебя надо собрать, – решительно сказала она, – Ты сам у меня все забудешь…

Она хотела что-то ещё сказать, оттолкнуть мужа с дороги, чтоб не мешал встать, но Даллесон взял её за покрытую венами сухую руку так,словно это была тончайшая резная диадема из хрупкой слоновой кости. Рука была холодной и он долго тер её меж ладоней, согревая.

Сейчас, когда Мэри сидела, у неё не было её всегдашнего преимущества над низкорослым Даллесоном и она покорно принимала его заботу.

Бережно положив руку, он долго смотрел ей в глаза и вдруг – поцеловал Мэри. Это произошло так внезапно и совсем не вписывалось в картину её мира. Муж, вот так вот запросто, её целующий, в сухие, как пыль, как глина в жару, губы…

Этого не было никогда или было так давно, что Мэри об этом не помнила. Даже не подозревала, что такое возможно.

Веки вздрогнули сами по себе, поднимая каплю расплавленного стекла её кукольных глаз – синюю, белую, радужную, до того прозрачную, что солнечный луч пролетал её почти не преломляясь.

Я вернусь, – пообещал муж своей жене.

Вторым был Дамьен Дюпре.

За ним полковник ездил отдельно. Сам. Один.

Надо думать, это было разумно – не только потому что бывший капитан береговой батареи из Орана был и оставался вишистом. В том смысле, что он не признавал никого. Ни англичан, ни янки – и ни де Голля и новой Франции. В этом он находил оправдание любым своим поступкам. Гришем уже не раз пытавшийся переубедить Тампеста, роняя многообещающие замечания на тему того,что им стоило бы поискать кого-то, кроме “этой собаки”. Надо думать, даже присутствие полковника не остановило бы его и он бы что-нибудь да сломал “нацистской сволочи”.

Но Дюпре, вовремя бежавший из английского госпиталя и просидевший весь остаток войны в Палестине, подальше от стрельбы и “Свободной Франции”, а ныне, по счастливому совпадению случайностей, каким-то чёртом застрявший в Гамбурге – знал как управляться с чудищами подобного калибра, которые не изрыгали хвост пороховых газов из расположенных позади сопел и потому считались во всех военных академиях Диска устаревшими из-за своей огромной массы. И именно Дюпре, метаясь внутри пятиугольной открытой всем ветрам башенки мыса Ла Кастель, наводил эти самые орудия – в полутораметровые фонтаны бурунов, омывающие от соли борта английских крейсеров.

Конечно, не надо думать, что Дюпре, если не признавал голлистов и ненавидел англичан, то относился хоть с каким-нибудь почтением к старому маршалу, заключенному в казематах Иль-Д`Йе. Он сам себе был Пятая Республика и делал, что хотел. Он ни с кем не заключал перемирия.

На Иль-Д`Йе его бы ждал суд, а то и расстрел. И Дюпре снова побежал – от марионеточной, английской Франции, – так он её называл.

Каким образом его сумбурные политические воззрения пригнали его на службу к полковнику Реджинальду Тампесту– насквозь англичанину и воюющему на англичан?

Оказаться на Тяжёлом Континенте человеку умеющему стрелять, после войны было не просто, а очень даже просто.

Что его свело именно с Тампестом? Случай и не больше. Он мог бы оказаться в рабстве – в подписав кабальный контракт охранника одного из бесчисленных рудных составов, с грохотом несущихся через пустынную зону по бесконечной лееве железных дорог . Его могла бы завербовать любая из десятков стран или компаний.

Но Тампест был первым.

Полковник платил – и давал оружие, чтобы продолжать воевать за свою Республику.

К нему было можно – бежать даже в мокрых и драных носках.

А орудия с которыми он управлялся, снятые с древнего линкора “Верньо”, были как раз нужного сейчас Тампесту калибра. И если Дюпре,как он говорил, в самом деле разнёс машинное “Камберленду”, то для своей роли командира артиллерийского поезда, он бы подошёл даже лучше Даллесона.

Поэтому полковник, которому это всё надоело, только и сказал, чтоб Гришем выметался вон и, к послезавтрашнему дню нашел контору в Бремене.

И чтоб, когда он закончит – позвонил на его старую берлинскую квартиру.

И Гришем, поморщившившись будто проглотив горькую пилюлю хинина, пожал плечами и сказал: «Сделаем».

А что ему ещё оставалось?

Проблемы с французом было ровно две.

Вторая -это характер Дюпре. Смуглокожий гигант, похожий дерево, вокруг сучьев которого оплёлились тугие лозы бугристых мышц, крепко стоящий на вскормившей его южной каркассоноской земле и никогда не теряющий в бою равновесия и сил, пока хоть одним пальцем касается земляного пола или деревянного настила – буквальное воплощение мощных, частых, хлещущих как проливной дождь ударов знаменитой “марсельской игры”, славился таким же взрывным как и у Гришема характером, неуемной тягой к любым удовольствиям. Женщинам, смертельному для наемника алкоголю. Даллесон… Да и Гришем тоже – все они клялись, будто видели его жующим листья “дым-травы”.

Деньги у него надолго не задерживались. И так же легко им добывались -с его-то загорелыми пальцами-сучьями, которые в неимоверном напряжении, могли удерживать на весу, на полусогнутых руках, семидюймовый снаряд.

И он нигде не задерживался – по этим же причинам.

А вот первая … Первая проистекала из второй самым логичным образом . Сейчас он сидел где-то в Германии, обутый в самые настоящие кандалы, дававшие сделать ровно половину шага – за убийство.

Тампест именно поэтому и узнал том, что Дюпре в Германии – из охочих до скандалов газет.

“ПОДПОЛЬНЫЕ ГЛАДИАТОРСКИЕ БОИ! УБИЙСТВО АМЕРИКАНСКОГО СОЛДАТА!

“16-го сентября, поздно ночью, в полицейский комиссариат на улице Жаворонков, был доставлен отбивающийся и рычащий полуголый матрос огромного роста. С ТАТУИРОВКОЙ РАСПУСТИВШЕЙСЯ РОЗЫ НА ЛЕВОЙ ВЕРХНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ГРУДИ.

Чтобы доставить его в полицию, его друзьям,а затем и патрульным, пришлось применить, может быть, даже несоразмерное никаким целям насилие.

Он отказывался отвечать на заданные ему вопросы на немецком и английском, а также, во время ареста, ругался только по-французски. Но, располагая его, матросской книжкой и показаниями его приятелей, полиции удалось с узнать, что его зовут Жан Дювальяк, матрос первого класса с “Киншасы”, большого торгового судна,, принадлежащего конголезской морской компании и недавно пришедшего из Матади.

С их слов, будучи в сильном подпитии, он и “один большой черномазый”( сержант 1-го класса Роберт Д. Дэвидсон), повздорили. Их вовремя остановили, но Дювальяк, видимо, затаил злобу. Дождавшись своего противника на улице, пошёл за ним и, выбрав момент, когда рядом никого не будет, ударил в спину Дэвидсона большим складным ножом, который есть у всякого моряка – для резки линей и тросов.

Заподозрившие что-то не то собутыльники Дэвидсона поспешили к нему, но нашли Дювальяка уже затаскивающим тело негра во двор разбитой при бомбёжке кирхи.

Правда, даже при беглом при осмотре тела, оставленном на месте преступления полицейским сержантом, помимо раны в животе, обычной для таких дел, у пострадавшего, помимо рассеченного лба и разбитых в кровь губ, обнаружилась ещё обширная травма головы – височная кость была, буквально, вмята внутрь черепной коробки… “

Как всегда, Дюпре, когда он был нужнее всего, опять ввязался невесть во что. В прошлый раз, насколько помнил Тампест, этот негодяй прибежал к нему без ботинок, постоянно оглядывался, в засаленной и измятой рубашке, с закатанными до локтей рукавами, кусочек которой, будто флаг капитуляции светился из незастегнутой ширинки наспех натянутых штанов – а из мокрых, грязных и изодранных от долгого бега по асфальту носков торчал туз пик.