Текст книги "Туата Дэ (СИ)"

Автор книги: Mary Renhaid

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

– Ага, – согласилась Баура. – Думаю, несколько услащёнок помогут мне забыть про случившееся.– Д-да, конечно, – дрожащим голосом сказала Вельфривета.Вскоре всё осталось позади, включая всё съедобное. Но разговор всё никак не начинался. Налив себе очередную кружку воды, но будучи не в силах её выпить, Вельфривета решила прервать молчание.– Так почему вы не в платье? – спросила она свою гостью, растянувшуюся на диване.– Не нравится оно мне, – произнесла томным голосом Баура. – Ходить неудобно, сидеть неудобно, всё в нём неудобно. Согласитесь, я же не безумная какая-нибудь, чтобы носить то, что мне неприятно?Вельфривета кивнула.– Говорят, эти безумцы у себя за горами постоянно носят платья, – продолжала Баура. – Это я про женщин, да и то про некоторых. Остальные, как я слышала, ходят обвешанные железом, с железяками у ног и в руках. Представляете себе?Вельфривета хорошо представила себе. Безумцы постоянно забирались в эти края, даже в Леса, так что встретить их было не сложно. Вот только она никогда не слышала их родные места. А ведь они очень, очень далеко…– А откуда стало известно, в чём они там ходят в своих краях? – спросила Вельфривета. – Разве кто-то ходит к ним?– Не знаю, – ответила Баура. – Я про это никогда не слышала.– Значит, это всё выдумки, – заключила Вельфривета.– У безумцев всё что угодно может быть, – сказала Баура. – На то они и безумцы.

Внизу открылась дверь. Собеседницы испуганно переглянулись.– Кто здесь? – раздался властный незнакомый голос.Никто не ответил. Вельфривета упорно пыталась выдавить из себя хоть одно слово, но безуспешно. Когда внизу раздались шаги, она вспомнила про нож. Точнее, про ножи – они лежали по всему поместью. Взяв один из них, она направилась к лестнице и начала спускаться вниз, жестом попросив Бауру оставаться наверху.Прямо у входной двери, уже прикрытой, стоял безумец – в полном соотвествии с рассказами Бауры. Абсолютно босая и грязная нога окончательно завершала его мерзкий образ. Безумец молча наблюдал за Вельфриветой, которая в страхе остановилась. И когда это чудовище направилось в её сторону, всё вокруг неожиданно стало ярким, чётким и даже медленным – включая медленные уверенные шаги. И самое поразительное – всё оказалось совершенно понятным.Безумец замахнулся железкой, но Вельфривета не успела обратить на это внимания. Оттолкнув его с возникшей из ниоткуда силой, она стремглав вылетела в дверь и побежала вперёд.

Глава XXXIV

Дохнуло нездешним ветром. Опять же не потревожившим пламя свечи -впрочем этого уткнувшийся в пол, чтобы не увидеть смертельного удара, майор не видел.

Цверг не мог поверить ему, но его мольбы услышали.

Когда посланник нашёл в себе достаточно смелости подняться, он увидел что она опять стоит у окна. Вененума, который могли захватить костяные доспехи тролля, хватило,чтобы обратно восстановить всю органику её мясных одежд. В том числе, и платье – которое тоже было соткано волокон бывших когда-то живыми.

Он ухмыльнулся. Тролли всё-таки были и оставались воинами, все до одного – и потому были слишком, слишком глупы и прямолинейны. Они, например, верили, что произнесённое вслух слово,обещание связывает руки.

В этом и была их слабость! Потому-то он и может приказывать этой скессой, а не скесса – ему

Цверг встал. Он не мог поверить,что всё закончилось – но да. Он победил. Его золотое шитьё с десятью золотыми листьями на обшлагах и звезды на воротнике оказались сильнее ужасных костяных доспехов троллихи. И так будет всегда. Тролли никогда не командуют. Они глупы. Они всего лишь воины.

Платье на троллихе дотлело синим пламенем, восстанавливаясь. Огонь солнечной материи погас. Хозяйка Общего Дома тяжело дышала. Сейчас, не могла бы сделать ему ничего.

Пришло время преподать урок покорности Улыбка искривила круглое лицо секунд -майора, уже видевшего отчаянье женщины -неспособной сделать ничего. Значит дело было в свече? Чтож, значит в свече.

Кальцин довольно цыкнул и... Увидел цвет её кожи. Кожа троллихи оставалась серой. Противного гнилостного цвета . Клетки полностью заменил кварц. Боевая кожа тролля берётся не всякой пулей. Конечно, это могло значить, что ей тяжело заново одеваться живыми одеждами ... Но это означало,что скесса сохранила хотябы часть сил! Языки белого ледяного огня плясали по краям её глаз... Нет, этого не могло быть, она делает такие большие перерывы между вдохами и выдохами. Чтобы одеть костяные одежды вновь, сразу же после того как они будут сброшены -это нужна особая сила и долгие тренировки. А она не тренированный флотский абордажник – просто бывшая «двуногая лошадка», то есть, таскавшая двадцатипятифунтовое стенобитное орудие одного из отрядов коммандос , которым они ломали искусственный камень руин туата дэ. На эту роль особенно охотно берут троллей любого пола, с их чудовищной силой.

И всё же, белый огонь сжигал белки её глаз, как несгоревшие угли. Даже если служишь при штабе аэродесантной зоны, не знать, что это такое невозможно – в любой момент может пойти боевая трансформация.

Скесса, оскалив пасть, полную треугольных, прозрачных в своей белизне зубов, плясала, буквально, на острие стальной бритвы голыми пятками – и легко могла сорваться. Во второй раз, она его не услышит. Да и стала ли она бы его слушать? Тролли были воинами, вечно верными однажды данному слову или обязательству – и к нарушителям клятв относились соответствующе. Да, от желания разорвать живые одежды , она, пока что удерживается – но стоит ему сделать неверный шаг и она... На доставившем его авизо нет никого,кто бы мог остановить одетую в костяные одежды – это невооружённый кораблик, скорлупка состоящая из обшивки и моторов, рассчитанная только на скорость. Правда там есть небольшая пушчонка – но успеют ли сорвать чехол и выстрелить...

Возможно, вененума, ей потом не хватит, чтобы одеть кость в живые одежды. А может, не хватит только для того,чтобы излечить изорванную вновь одежду. Вот это будет зрелище. Правда, посмотреть будет некому. Даже жаль.

Цверг не удержался и представил – как могла бы выглядеть плотоядная скесса, измазанная в вязкой крови всего экипажа авизо, если ей не хватит материи Солнца на одежду. Придерживающая руками готовые упасть жалкие лохмотья, ничего толком не скрывающие, липнущие к ней там где кости рассекли живые ткани – и вздымаемые тяжёлым дыханием полные молока горы тёплого материнского мяса и жира. То-то эти крылатые свинки так жмутся к её животу. Наверное, всех до единой, на Острове выкормила своими кобыльими...

Он сладострастно облизнулся и его остроухая морда, похожая на портрет, натянутый на бильярдный шар, стала ещё боле отвратительной.

Но тут же шею захолодило в тех местах , где её коснулись огромные, неестественные кости монстра – и приятное видение исчезло из разума секунд-майора Кальцина

Но если до этого, он мог и испытывать желание испытать её ласки, ощутить своей мелкой ладонью ,сквозь кожу, стук её могучего сердца, положив её между... Он не мог забыть вида костяных доспехов тролля. Это тело, у которого даже губы и рот были фальшивые. Это как желать спать на подушке – где вперемешку с пухом – острое стекло. И оно,в любое мгновение, может выскочить из самой нежной мягкости.когда уже заснёшь -и разрезать, разрезать на части! Нет уж, такого бы цверг не смог бы пожелать ни от какой женщины. И единственной радостью, которое оно ему могло подарить – сознание того, что он всё-таки не обмочился увидев её – настоящую.

Сжав зубы, он, наконец, произнёс те, слова, ради которых он и покинул уютное штабное судно и долгие часы трясся в ревущем и холодном авизо, будто мороженая свиная туша:

-Я прибыл в Арсенал... – скесса обернулась и внимательно посмотрела на него, – Чтобы известить вас о прибытии на Остров Представителя штаба небесного генерала Бонаца, ответственного за Острова в 21-ой, 19-ой и 31-ой аэродесантных зонах.

– Зачем? – пожала плечами дочь троллей, – Я и сама прекрасно со всем справляюсь.

– Не справляетесь, – равнодушным голосом бессмертного бюрократа произнёс цверг. Усевшись за стол, он словно бы оказался в родной стихии. А то, что он, сидя спиной к окну, не видел троллиху, только укрепляло его расшатанную уверенность в себе и своей важности, – Физически с этим не можете. Должен вам напомнить, госпожа Ананта, что ваши шесть месяцев в гарнизонной тюрьме, заменённые по решению военного суда, годом работы на Арсенальном Острове ещё не закончились. Вы являетесь расконвоированным заключённым класса два. Вам запрещено покидать границы Арсенала – или вернётесь в крепость. А ваши свинки...

– Дети. -поправила его троллиха.

– Они не ваши, – ответил цверг и улыбка снова исказила его губы. Оказывается, толстую кварцевую кожу тролля можно пробить не только из полицейского «люцерна», – Дети. Все поросята в этом загоне принадлежат Флоту Открытого Неба. А в том, что вы не можете отправиться с ними на соседние Острова, вы можете винить только сами себе, госпожа Ананта. Статья 34 пункт 7, Осознанное неподчинение старшему по званию в условиях боевых или приравненных. Я всё понимаю, древние инстинкты вашего племени и понятная всем ненависть к мёртвому племени Миля... Но ведь в вас пришлось же даже стрелять! И где! В Нифльхейме, во вскрытом городе туата дэ!

Гнев карлика был неподделен и отнюдь не смешон. Цверги весьма трепетно относились к исследованию не-мёртвых городов на поверхности. Всё, что могло таить знания об устройстве механизмов

– Я знаю. Но на праздники или прогулки,с девочками у нас всегда ездила их Старшая...– несмело возразила украшенному золотым шитьём карлику великанша, – У так тут принято.

– Что!? – возмущенно воскликнул майор,– Где это -»здесь»!? Что значит – «принято»!? Вы тут меньше месяца – и уже свои порядки заводите?!

От удара

– Не обсуждается, – – Это решение штаба и генерала. Кроме того, вы совсем не ведёте Журнал Учёта и не занимаетесь всякой бумажной работой.

-Цверг ...– цыкнула троллиха, снимая со свечи натёкший воск, – Бумажки... Хорошо. Мне надлежит убрать и подготовить ему одну из комнат. И не пускать его к детям. Я поняла.

– Напротив, – удивил её цверг, – Пусть разговаривает с вашими свинками как можно чаще. Разрешайте, понуждайте...

Няня удивлённо подняла голову:

– Что? Удивлены?

– Но куда же мне идти? – спросил Кальт у прямоходящей ящерицы, ежась от холода ночи

– Розовокожей свиньёй займётся та – лапа ящеролюда указал ему на широкий проём, в который выносили бесконечные ящики и мешки,– Выходи.

Кальт пожал плечами и направился к звенящей от его шагов металлической ленте.

Жёлто-серая каменная плитка, истёртая множеством шагов, расползшаяся от дождей и процарапанная выстилала пятачок посреди леса.

Кальт стоял среди

Она схватила его за руку. Запястье сжало так,что он скривился от боли.

– Если бы там не было командос – и того недоделанного лейтенантика, – от тебя бы остались одни кости! Но то, что я -твоя жена ничего не значит. Я исполню все обязанности -но более того, я тебе ничего не должна!

Кальт попытался вырываться и идти сам. Но это оказалось не легче, чем из заклёпанных кандалов или коротнувшего манипулятора промышленного робота. И где в этих тонких пальчиках... Оставив бесполезные попытки,он стал просто быстрее перебирать ногами. Лес, который и,в самом деле, оказался садом, быстро закончился. Тут его внимание привлёк подол платья. Не то,что бы о шевелившийся так яростно, что это никак нельзя было объяснить

– Ты мне руку должна! И только! – плеснул своим раздражением,как холодной водой из ведра , – И если не можешь отрыгнуть её, даже пожёванную, и приставить на место или сделать протез,то иди...– он хотел сказать «к чёрту», но вспомнил, как реагировал капитан транспортной баржи, доставившей его сюда и другой народ Островов на другие слова,– То иди к... Богу!

Троллиха, услышав упоминание Бога людей, будто на кирпичную стену наткнулась. С минуту она стояла, бормоча что-то очень тихо. Кальту, напрягшему слух, удалось услышать без конца повторяемое: «...славный Предок, защити». Дальше снова какое-то непонятное слишком тихо сказанное слово -и снова «... славный Предок,защити». Он давно устал вслушиваться в её бесконечное монотонное бормотание, но так как держала его Ананта, по-прежнему, крепко, то оставалось только ждать, чем это закончится:

– Творение Миля! – сказала как плюнула Ананта ему в лицо, больше не пытаясь заговорить с ним.

Глава XXXV

Бовеса рванулся, отталкиваясь ногами от стены к которой его прижали, бросая вперёд свой тонкий и хрупкий клинок в надежде достать ведневшуюся в распахнутой горловине ворота черную, просмоленную кожу противника. Отливавшая синим сталь шла чуть наискосок, готовясь перехватить тяжёлый прямой клинок, который этот бронзовый автоматон опускал с равнодушием парового молота – тяжело, но невероятно предсказуемо.

Вдруг, его легкая сабелька отказалась ему повиноваться. Как живая, она вырвалась из руки, и вращаясь улетела куда-то в солнце.

Стоп… Почему он видит перед собой лицо? Почему рука дрожит– но он не может его опустить? Откуда этот странный, быстро исчезающий, холод в груди? Будто бы ребра раскрылись, как шкатулка, и туда уронили кусочек жгучего, морозного льда… Того самого, что нарубленный зимой на Эбро, хранится до середины жгучего лета в глубоких подвалах.

Разрезавшая рубаху и доставшая до его груди тяжёлая сталь уранового цвета, будто перерубила в нем какие-то нити, связывающие его тело воедино.

Бовеса рухнул перед своим дьявольским противником на колени, как лишенная поддержки марионетка. Где-то очень далеко и очень жалко звякнула сталь его прусской сабли.

Чёрные кудри Бовесы были безжалостно намотаны на руку – да так что у него брызнули нечаянные слёзы. Де Ланда внимательно рассматривал его запылённое ,смуглое лицо

Довольно! – крикнул один из секундантов, – Довольно, вы победили…

НЕТ! – вспорол воздух голос, похожий на звук сомкнувшихся на хребте седловины челюстей изо льда и камня, весом в сотни тонн. А, возможно, так звучит рык стальной крупповской пушки – когда она харкает картечью в бегущих по крутому подъёму родельерос, рубит солдат острыми стрелками выкованными из ледяной стальной боли …

Мелькнула тень. Бовеса успел ощутить дуновение ледяного ветра. Наверное, какая-то огромная, чёрная как ворон, птица пролетела над ними и уселась на черепицу крыши . Если де Ланда его убьет сегодня – она наестся досыта. Настоящего, нежного дворянского мяса.

Как-то странно выглядит его противник. Он не привык видеть его ОТСЮДА…

Этот бронзовокожий, с длинными черными, будто вырезанными из вулканического стекла волосами – вне всякого сомнения, де Ланда. И он так же держит его за волосы. Но почему он смотрит на этого великана сверху вниз?

Вытекающую из артерий и мозга, окисленную до черноты последнюю кровь и спинную жидкость заменяет подступающая темнота. Последнее, что видит Бовеса, последнее,что никак не хочет погружаться в эту темноту и продолжает яростно полыхать в его мозгу – горящие под высоким лбом тёмно– желтым лбом глаза. Глаза, глядящие прямо в его душу.

Глаза из расплавленного металла, не желающего остывать.

И последняя его мысль не о том, что он проиграл, а о том, что оказывается это правда и отрубленная голова, и обезглавленное тело живут какое-то время по отдельности….

Один из секундантов в темно-синих брюках, переступил с ноги на ноги, звякнув ножнами сабли.

Бегите, – тихо прошептал он после длившегося неизвестно сколько молчания, – Бегите, де Ланда.

Смерть бывает разной.

Можно заколоть честно заколоть или зарубить – в честном поединке. Для этого не нужен даже какой-то особенный повод. Для этого нужны только тяжёлое железо – и отвага, нужная, чтобы спросить о судьбе, своей и противника, у пылающих белым огнём небес.

Тот, кто держал старинный меч, по жгучей урановой стали которого стекали на сухую, потрескавшуюся от жары землю, ещё не впитавшиеся в старинные узоры и вязь, тяжёлые капли чёрной артериальной крови, повернулся на голос.

-Можете вызвать меня, – продолжил Мундиас,– И я приму ваш вызов. Обязан его принять – как мужчина.

А можно заколоть в спину.. Ночью. Держа нож обеими руками, направляя его широкое лезвие между рёбер – чтобы вошло глубоко и хорошо разрезало живое мясо. Оставить кошелёк – как плату тем, кто позаботится о твоей трусости . И изрубленный, неузнаваемый закостеневший труп с синей кожей бросят, чтобы нашедшая его стража, похоронила его в общей могиле, под звон черных от времени колоколов, плачущих о смертях невинных, и латинский канон монашеских клобуков.

Скажи мне, рыцарь, какой должна быть смерть твоего врага?

Но для вас ничего не изменится. Даже если вы и мне отрубите голову... Поэтому лучше бегите из полка прямо сейчас…

Но нет , нельзя! Одного никак нельзя – одним бешеным мясницким ударом отрубать не успевшую умереть голову, которую не смогла, не успела покинуть душа – чтобы воздеть над собой будто совершающий жертвоприношение своим чудовищным богам одетый радужные перья странных птиц жрец – людоед…

Бегите, де Ланда. И клянусь если Церковь и слово Иисуса всё ещё что-то значит в Испании – вам не знать покоя пока не зайдёт солнце над всей Империей…

-У нас тут продолжается реконструкция, – извиняясь, расстилался перед Тампестом, – И эти студенты вечерних ремесленных школ… Поэтому вот так вот, почти все в запасниках.

Ему нравилось, что один из членов британской военной комиссии проявляет интерес к его скромному музею, в котором он служил ещё со времён вильгельмцайта, и которому он отдал столько лет жизни, натерпелся страха во время бомбежек и первых дней оккупации. Может, после этого визита, можно было ожидать дотаций… Ну, или, хотя бы шумные Ремесленные Школы закроют. Или выселят.

Осторожнее, – козлиным голосом выкрикнул старичок, – Это же фарфор четвертого века!

Да? – скучающим голосом произнес раненый британский офицер, – Очень. Интересно…

Слово « Интересно» в его устах звучало как скучающее «Вот как?» пресыщенного парижскими борделями нувориша.

Ну, по крайней мере, он прекратил скрести своим выщербленным, похожим на коготь древнего ящера, ногтем бесценный фарфор.

Старичок подобрал козлиную бородку, нахохлился, став в своем старинном пиджаке похожим на выпущенного в круг бойцового петуха. Такое невнимание и даже презрение его оскорбляло. Он собирался долго говорить о каолине, об особой глазури, о температуре которую надо выдерживать целыми ночами, чтобы глазурь не поменяла цвет с благородного медного на розовый , о том, как управляя изменениями температуры мастер мог нарисовать целый пейзаж с деревьями, рекой и облаками …

Тихий мелодичный звон древней керамики разбудил его от грез.

Ничего не интересовало этого человека. Для него это была просто фиолетовая чашка.

Да, – с трудом сдерживая себя, произнес смотритель, – Забавная вещица.

Посетитель взял в руку и начал рассматривать фарфоровую танцовщицу с таким видом, словно жалел, что ей нельзя заглянуть под раскрашенное платье.

Та же династия Сун, господин офицер, – проглотив и это оскорбление, – Эта девушка должна была сопровождать и ублажать какого-то важного чиновника и после смерти…

С какой-то невыразимой злобой, он поставил её обратно на пыльный ящик. Старику показалось, что что-то в фарфоровой служанке хрустнуло, но проверять при британце он не решился.

Нет, его надо было удивить, раззадорить.

Возможно, вас заинтересуют предметы другого погребального культа. Более…– он скользнул взглядом по загорелой у лицу, наглухо застегнутой шинели, – Более интересные вам…По роду занятий.

Он сделал знак и полковник последовал за ним, а смотритель давал пояснения:

Эта коллекция предметов погребального искусства, более древнего,чем древнеегипетское. Хотя, в каталог музея она была занесена как творение жителей Чёрной Кем и мастера явно руководствовались общими художественными и религиозными канонами – эти предметы пришли к нам не из долины Нила. Их выкупил ещё основатель музея, почтенный герр Бринкман. На неё ушли почти все тринадцать тысяч марок, пожертвованные Патриотическим Сообществом…– Пыхтел он, задыхаясь от пыли, доставая из ящиков и срывая хрустящие от гипса покрывала с фресок и каменных плит, – Вы наверняка слышали…

Не слышал.

… В общем, эта находка произвела самый настоящий фурор. Переворот в археологии начала века!

Половину его слов Тампест пропускал мимо ушей:

…захоронение военачальника.. в дюнах Гельголанда… оказалось неразграбленным племенами свебов…

Господина офицера не заинтересовали позеленевшие фрески, вырезанные ленточными пилами вместе с целыми кусками стены, но зато весьма развеселили миниатюрные лакированные копьеносцы из раскрашенного дерева, вот уже какое тысячелетие державшие строй.

Смотритель вздохнул – и улыбнулся. Всё -таки он сумел угадать настроение посетителя.

Здесь что? – британец бесцеремонно пнул деревянный ящик, внутри которого звякнул глухо стукнул металл.

Это… – вздрогнувший, будто ударили его самого, смотритель, коснулся дужек очков, чтобы приотвести их ипоглядел на зякнувший замками ящик, – Это… Я не не знаю. Но маркировка, – он нагнулся, чтобы прочитать бирку, – Говорит, что этот предмет относится к этой же коллекции Бринкмана… Старая маркировка… Я, кажется, припоминаю… Предметом внутри заинтересовалось Анненербе… Что-то связанное с изготовлением жаростойких лопастей ракет… Мы так и не успели им отправить из-за бомбёжек…. А потом уже и не надо стало .

Открывайте уже! – нетерпеливый британский офицер грубо прервал музейного мужа, отведя от себя угрозу готовой вот-вот разразиться над его головой, как гроза посреди летней жары, внезапной публичной лекции.

А… Да, – он посмотрел на ящик, – Простите, господин…

Полковник.

Что?– смотритель поднял крысиную мордочку, заросшую за эти годы пышным белым мохом усов, – Что, простите?

Господин полковник.

От требования британца повеяло самым настоящим прусским духом. По спине смотрителя невольно пробежали мурашки – хотя, никто бы его уже не стал забирать на Русский Фронт.

А… Да. Господин полковник, я не могу.

С чего вдруг? – удивился тот.

Ящик заколочен, сэр…– развел руками смотритель и лицемерно поправился,– Господин полковник.

-Всего-то ? – ухмылка, два ряда ровных белых зубов между почти черных губ, – Вот же трагедия…

Звук ломающихся сухих досок в огромной, бронзовой от нездешнего загара ладони и визг выходящих из дерева десятисантиметровых гвоздей как-то очень логично продолжил их ученую беседу.

Внутри ящика, на подстилке из опилок, упакованный в многочисленные слои промасленной бумаги лежал какой-то продолговатый предмет, длиной не менее метра

Слои бумаги долго шуршали, как опадающие сухие листья.

Мммм… Скорее всего, клинок сугубо ритуальный, – сказал, наконец, задумавшийся смотритель, глядя на освобожденное от промасленной тёмно-жёлтой бумаги нетронутое временем бронзовое лезвие перед ним, – Изготовлен исключительно для погребения. Выполнявший лишь функцию обозначения статуса и рода занятий покойного. Чтобы, так сказать, Озирису, Тол-Тоготу и судьям было ясно, что перед ними…

Нет, – даже не глядя на него произнёс британец.

Что? Простите? – боевито прокудахтал старичок, – Но размер… Одна только искривленная часть лезвия – под семьдесят сантиметров. И вес… Каким же великаном надо быть, чтобы размахивать этой косой !

Размахивающий руками миниатюрный старичок со смешными бакенбардами в своей трещащей крылатке был похож на пытающуюся взлететь курицу.

-Кроме того, взгляните то как он богато украшен. Одни фарфоровые накладки на рукояти оправдывают его покупку! Как четко нарисованы священные ибисы! Три тысячи лет – а цвета ни на йоту не потускнели. Такой роскошью не стали бы рисковать в бою. И даже если его и касались руки живых, то врядли им сражались. Это даже не бронза… Скорее, это парадное оружие дворцовой стражи фараонов Посейдониса….

Поправив очки, смотритель, с торжеством посмотрел на посетителя.

Неразговорчивый британский офицер оттер украшенную фарфоровыми накладками рукоять пустым рукавом темно-серой шинели,

Так вот ты какой… Меч атлантов … – бормотал старик, уже забыв о чужом присутствии, – Я читал об этом у фон Юнтца… Он анализировал то самое место в одном из диалогов у Платона, – он закатил глаза, вспоминая давным давно прочитанный текст,– «…А потолок из слоновой кости, весь испещренный золотом, серебром и орихалком, а стены, столпы и полы сплошь выложены мягким ковким орихалком – гладким как шелк даже без полировки, блестящим собственным светом и мягким как свинец. Оружейный же сплав столь твёрд, что застывая…». В расплав самородного аурихалька, привозимого с Эстримнид, они бросали багровые рубины, лучшие изумруды… И закаляли в крови живого быка или пронзали еще горячим лезвием юных танцовщиц – считалось так металл вберет в себя силу животного и гибкость девичьего тела.

Символично,не правда ли? – осмелевший музейщик обратился к давно уже молчащему полковнику, – Женщина, дарящая жизнь, врата между жизнью и смертью, становилась орудием смерти. Впрочем, Юнтц говорит, что именно так и есть и что в “Критии” совершенно недаром упомянуты такие подробности – ведь автор и сам понимал зачем они нужны. То ли потому что сам был язычником и признавал Диониса. То ли потому что не верил в мерзости, творимые культами атлантических богов-демонов – но всё же был достаточно честен, чтобы не боятся рассказать всё,что было ему известно об этих обрядах … Смерть смуглокожей рабыни,обученной искусству танца, способного пробудить ударами ног по песку мужчину даже в угасшем старике – и была завершением обряда создания оружия. Теперь клинок обладал нужной магией открытия врат между этим миром -и тем,откуда приходят души. И все раны, нанесённые им должны быть смертельны -поскольку через них уходила душа … И только после этого обряда кузнецы, – вернее, правильнее их будет назвать литейщиками, – Были уверены, что получили сплав твердый как современная сталь, а их обсидианово острые лезвия никогда не…– глаза старика находившегося не здесь мерцали белым огнём, – Ими рубили даже доспехи из скуфского железа и бронзовые панцири греков! Я всегда знал, сэр, – обратился он уже к англичанину, – Что древний Гельголанд непрост, очень непрост и когда-то был столицей Атлантиды! – голос старика, музыкальный как скрипящая дверь, как ненастроенное пианино дрожал от волнения так же, как и его руки, – Хотя, это, – он указал облаком седых волос, – Могильное произведение так не закаливали. Этим оружием должны были воевать не люди! И воевать им должен быть умерший – уже в мире душ и потому в том не было нужды. Он такой огромный именно потому что мертвый генерал, на груди которого он и лежал, должен был им прорубать путь сквозь птицечудищ Тол-Тогота – к месту судилища.

А обычный человек его человек вряд ли вообще может подня…. – вскрикнул он и прервался на полуслове.

Корявая, покрытая вздутиями вен ладонь вдруг сомкнулась на рукояти. Тёмно-зелёное вогнутое лезвие длиной с руку старика вдруг легко поднялось– будто ничего не весило. Правая рука монстра в серой, казавшейся мокрой от дождевой воды шинели, будто бы удлинилась -и на ней вырос какой-то странный коготь.

Положите…– несмело произнёс старичок, – Пожалуйста… Да … Вы правы… Это, наверное, боевое оружие… Возможно, колесничный, кавалерийский меч-топор… Чтобы рубить прямо из колесничного “гнезда”... И ещё это ценный экспонат. Единственный след Атлантиды. Равного ему нет в европейских коллекциях….

Гость воззрился на него из-под черного козырька фуражки также удивлённо будто заговорила деталь обстановки – скажем, тумбочка. Он очень долго смотрел на него и смотритель не смел сдвинуться и закричать,парализованный взглядом жёлтых глаз на обугленном безносом лице с которого клоками уже слезала чужая, искусственная кожа.