Текст книги "Туата Дэ (СИ)"

Автор книги: Mary Renhaid

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Глава XIX

– Давай, – сказала одна из них и потянула лиф платья вниз.

Она вскрикнула и чуть не бросила его – когда младенец пребольно, до крови, укусил её за темный сосок. У недоношенного, необмытого, остро и пряно пахнущего, ещё мокренького младенца уже были зубы.

Женщины зашептались.

Управляющий тут же накрыл ладонью банкноту – и черноволосая индианка закрыла рот, прижав младенца к себе покрепче.

Почуяв запах молока, он всё же затих и присосался к ней, зажав в своих кулачках белую ткань её платья. Розовое молоко лилось из разрезанной щеки, но сколько-то проливалось и у горло, к тихо засыпавшему на чужих руках..

Карабинеры ушли и арестованную увели, шорох и разговоры на табачной фабрике возобновились. А малыша устроили в корзине с сухой, царапающей спину соломой и отнесли приют, где как-то так случилось, что до крещения дело не дошло. Всё некогда было. Стоило ли тратиться и тратить время на то и дело болевшего, то и дело могшего помереть. А вот, гляди, подрос. Да и имя к нему само прилипло – то ли от сестры– хозяйки, то ли от приютских мальчишек. То ли сам себе придумал.

Во всяком случае, забыть о его грешном рождении, намучившиеся с ним сестры ему не давали. Он даже просыпался ночами – щипая кожу на ноге. Проверяя не слишком ли холодная – как у трупа? Он же живой? По-настоящему? Он ещё не умирает? Его ноги живы и он чувствует боль…

-Не знаю, -пожал Мануэль плечами, отвечая на заданный вопрос, – Может, римские сабли были плохи ничего не стоили против доброго ножа. Или им показалось, что тот умер -по настоящему? И с сотней ран уползали -если кололи неглубоко. Когда хочешь, чтобы кто-то точно умер – лучше вскрыть горло прижать к земле и подождать пока вся кровь не вытечет. Кровь-то внутри осталась – вот и жил. Вот и всё …

И Мануэлю верили.

Ведь всякий, кто жил на улицах Ортегаса должен был знать подобные вещи.

Огромный Кровяной Иисус полулежал на кровати, огромной, полуразвалившейся кровати с балдахином.

В таких,что спят комендадоры и генералы – и даже такая она была ему мала, – ведь его грязные пятки свешивались со спинки кровати. А тело было так велико,что рассохшиеся ножки кровати давно треснули под его весом и она теперь лежала на полу. Даже воздух боялся потревожить Кровяного Иисуса. Пыль, витавшая в полной гнилых запахов духоте, едва тревожимой лишь его храпом и звоном мириадов бесконечных мух, до того дерзких, что не боялись заползать ему в широко раскрытый рот. Истлевшая канитель, оставшаяся от балдахина, над его ложем. Всё это тревожилось лишь паскудными, животными звуками сна чудовищного трупа бога .

Кожа живота шевелилась, будто бы под ней что-то ползало. Пожива для могильных многоногих жуков. Высох совсем, изъели его в труху. Какое тут в Палестину ползти – только сюда и добрался …

Тихо прошептало железо.

– Держи, Хорхе, – Мануэль протянул ему длинный каронеро рукоятью вперёд.

Тихо смотрел я на сохранившееся на огромном для детских рук клинке клеймо австрийского арсенала:

– Пора уже и тебе, наконец, становиться мужчиной, Малыш. Бей ему в самое сердце.

Теперь, как мне кажется, я его понимаю.

Мануэлю было страшно. Всем было страшно – но вожак показать этого не мог. И он отдал свой нож мне, зная что сам тоже не сможет ударить этого бледно– серого великана. Он послал самого бесполезного, не надеясь, что Малыш убьёт. Пусть хотябы ранит . Путь отвлечет чудище, чьи глаза за дрожащими от предшествующего пробуждению лёгкого сна веками были готовы вот-вот распахнуться и увидеть мальчишек – на себя. На его месте, и я сам поступил бы так же. Только, наверное, не стал бы жертвовать своим каронеро... Но что-нибудь эдакое, для придания уверенности и поднятия духа дал бы.

Впрочем, Мануэль слишком боялся – и готов был жертвовать чем угодно, чтобы убежать от страха. Но совет его был хорош. Это понял любой, кто взглянул бы на бледно-серое, словно покрытое лежавшей здесь на всём не менее чем вековой пылью тело. Понял тогда и Малыш.

На улицах Ортегаса и в семь лет можно хорошо рассмотреть животы разрезанные крест накрест большими пастушьими ножами, усвоить как уложена в них требуха и запомнить как она пахнет, вываливаясь на песок или опилки. И улицами Ортегаса! – я готов поклясться и сейчас, – что в том огромном, почему-то ещё живом теле, не было никаких внутренностей. Только серая как старый сатанинский пергамент кожа, натянутая на кости -туго,как на барабан.

Вне всего сомнения, Мануэль тоже это понял. И именно поэтому велел бить мне в сердце. Сердце должно быть у всех. Сердце должны были ему оставить.

Позвать бы тогда Гришема... Если бы Гришем был рядом…

Я бы убил этого великана, без сомнения. Смог бы выдернуть огромный нож Мануэля – из тех, что носят как саблю, за плечом или пристёгнутым к седлу. Выдернул бы его, увязшего в рассохшемся дубовом изголовье и трухлявых перинах древней постели.

Но Гришема тогда не был и глубоко вошедшее лезвие скрипело и никак не хотело поддаваться.

И тут я поднял голову. Глубокие бесцветные глаза трупной , потрескавшейся головы тегусегумпо смотрели на меня– и кожа шевелилась,и что-то ползало внутри открытого рта.

Блестящий мокрый панцирь могильного жука со многими сочленениями упал изо рта на упавшее истлевшее больничное одеяло, укрывавшее мерзкий труп бога до полоски кожи на груди, почти под самым горлом – истлевшей, выгоревшей до желтых костей под проникавшими сквозь запыленные окна лучами солнцем.

Кровящий Иисус смотрел на того, кто хотел ударить этим пастушьим тесаком, взрезать бритвенно-острым, почерневшим от времени лезвием, уродливый горб -пергаментную высохшую кожу без единой язвочки, натянутую на сплющенные, изломанные, скорее похожие на сросшиеся ветки высохшего дерева – чем на ребра.

Я целил именно туда – но тяжелый как гиря нож словно бы сам вильнул в моих слабых руках. Как если бы, грудь тегусегумпо была прикрыта не только ветхим одеялом с чернильным штампом, но и каким-то толстым стеклом, синим хрусталём, по граням которого верный и честный, направленный прямо в цель, клинок из серой австрийской стали и соскользнул.

Так и не потревожив туго натянутой на рёбра грязной серой кожи, переточенный австрийский штык, рассёк грязные украденные из больницы простыни и портовую мешковину. Вместо того,чтобы пробить коричневую, похожую на плетение кустарника, грудь, он глубоко, по самую рукоять, ушёл в истлевшие перины, матрасы и матрасы и источенное жучками черное пыльное дерево под навалившимся на него весом испуганного мальчишки, что хватался за рукоять обеими руками, как за тонущий вцепляется в протянутое ему в последний момент спасение.

У меня не было силы пробить прозрачный панцирь. Но всё же я сделал кое-что. Колокольный, хрустальный звон хрусталя пробудил мертвого бога.

Остальные «косточки»– компадритос не спешили помочь мне, скованные ужасом. Я успел отвернуться от их искаженных лиц, как огромный нож, который я безуспешно пытался выдернуть, вдруг выскочил, словно бы сам по себе. Я даже удержаться на ногах не смог, упал, пребольно ударившись, брошенный на пыльный пол своими собственными усилиями.

Великан окончательно проснулся от моей возни и приподнялся на локте. Теперь когда он больше не лежал, любые иллюзии о его росте, будто бы он не выше портового грузчика с которыми Мануэль и ещё трое «косточек» расправлялись быстро и привычно, будто с украденными кесадильями, исчезли.

Удары лезвий до того быстрые, что их невозможно было сосчитать, наносимые в мгновение ока, отовсюду сразу – и самый сильный, дерущийся как настоящий кастилец здоровенный мужик падал, умирая ещё до того как на его рубахе успевали расцвести все посеянные Мануэлем красные розы ...

Первый удар нанёс бы сейчас Малыш. Если бы он смог ударить, вонзил нож рёбра тегусегумпо – хищная стая, с шакальим криком, кинулась бы на него. И никакая сила бы не спасла бы живой труп разрубленного бога. Удары украденных со скотобоен тесаков, тростниковых и пастушьих ножей посыпались бы на него как монеты из распоротого кошелька.

Но все надежды пропадали как вечерние тени. А он ничего не говорил,всё смотрел и смотрел, не сводя с меня своих бесцветных зрачков. В белёсой мути, похожей на разведённую водой глину, плавали черные пиявки. А потом остановились, присосавшись ко мне, к моему взгляду.

В этот момент я понял – чего хотел от меня тегусегумпос.

Алого, кричащего, мягкого – разрубленного тяжёлым австрийским железом, – мяса.

У меня в руке был нож, я мог добыть ему свежего мяса.

У меня в руке был нож, я мог ударить его.

Но пиявки, что плавали в белой болотной глине, высосали из моих глаз весь свет. Я видел только то, что хотел великан.

Если бы рядом был Гришем…

Если бы рядом был Гришем – я бы убил его.

Но Гришема не было.

С Гришемом мы познакомились потом, в Такоради…

– ГРИШЕМ! ХВАТИТ УЖЕ!

Захлебываясь и отплевываясь, я вырвался из сильных рук. Поскользнулся на мокром кафеле, упал – но всё же смог выползти из ванной. Отдышавшись, я смог сесть, прислонится к стене. В мокрой рубахе было холодно и она неприятно липла к спине.

Улыбаясь в в пол-губы, ( от чего из-за недостачи передних зубов он становился особенно мерзким), Гришем, будто бы ничего сейчас и не было, произнес:

-Я ходил на телеграф и в банк, как мне и было вами приказано.

– И что там? – спросил я. Гришема здесь не было бы,никакие черти не принесли бы его сюда, если дело не стоило того. И он радовался, что вернулся его полковник. Но холодная вода выморозила огненный ячменный солод в крови и меня колотило. Поэтому голос прозвучал слабо, будто у больного из тифозного барака. Но мне, и правда, было интересно.

Вести из головной конторы или от Селестина могли означать только одно – наконец что-то начинается. Мне даже не важно было как оно закончится– лишь бы пусть начиналось!

Тёплый откат сердца, наконец, ударил вновь и в уши, в заледеневшие кончики пальцев

-Селестин сообщает, – сказал Капелька, – Куратор требует встречи.

Вест-Берлин-район Шарлоттенбург-Вильмерсдорф – ресторан “У Зайца”

Лихо разбрасывая полы шинели, которую он не потрудился отдать на руки при входе -и так и прошёл прямов зал, – полковник отплясывал самбу прямо на столе. Смялась скатерть. Со звоном разбился, истекая кровавыми каплями, покатился по столу, заливая всё винной кровью, отброшенный резким движением каблука.

-Хэйя!

Искусство танца полковника было далеко от совершенства, но американцу, смотревшему на этот танец, казалось он слышит музыку – незнакомую, неизвестную, -но заставляющую его душу гулко стучать, как большой африканский барабан, – когда его же собственные ладони отбивали ритм, ритм движений полковника. Но что-то случилось с танцем, что-то случилось с музыкой, похожей на удары голодных до патронов стальных деталей огнестрельного оружия по снятой с небесного зверя шкуре и натянутой на ребра горизонта.

Может, от того что его танцевал полковник с пустым рукавом на месте отрубленной руки, пляска солнца, жизни и радости превратилась в корчащееся на жарких углях чёрное безумие. Полковника Тампеста как бы вздёрнули и он сейчас «отплясывал» в петле, стремясь дотянуться конвульсивными, страшными движениями ступней до земли, роль которой играл сейчас стола с которого он, пинками, сбросил тарелки – и жирные ребрышки покатились, вместе с горошком и варёным картофелем по полу сбросил скатерть. А в этом второй секретарь знал толк.

Давний его предок, в 1692 году отправил в петлю сразу восемь ведьм во время знаменитых охот в Новой Англии.

Если у вас есть такой предок, который с Королевской Стражей, ловил по чердакам тварей, заключивших кровоточащие сделки с монстрами из Пустоты – вы становитесь одержимыми его судьбой. И, соответственно, понемногу, отовсюду собираете знания самого специфического рода.

Можно сказать, из-за своего предка, подражая ему, Ноейс оказался сначала на международном праве, а потом – в Управлении. И из-за своего предка он прекрасно знал всё о пытках и ведьмах.

А уж садистический интерес к мукам казнимых сделал его почти знатоком механизмов человеческого тела – по крайней мере, Ноейсу казалось, что он держится на равных даже с учениками медицинского факультета, избравшими направлением своей деятельности потрошение ещё живого человеческого тела.

Поэтому развесёлый ритм танца не вводил его в заблуждение – он видел перед собой труп, который никак не желал умирать. Плоть раз за разом пыталась одеть его слишком странные, слишком большие кости -и разрывалась, как слишком малая для такой огромной души одежда, оставляя прорехи, сквозь которые были видны овальные, вытянутые ребра.

Совсем не человеческий скелет плясал сейчас на виселице.

И был виден странный череп, суставы, которые никак не могли работать, вытянутые,изогнутые тонкие клыки в длинных, не то лошадиных, не то волчьих челюстях -вместо нормальных зубов ….

Плоть рвалась, английская шинель зияла прорехами, душа полковника становилась все больше, отрубленные и отрезанные головы на поясе стонали – а полковник продолжал танцевать…

Душа Нойеса был полностью во власти ритма этого ведьмовского танца и он не мог перестать отстукивать ритм дикой пляски на своих костях. Он смотрел и смотрел как перед ним связанная одетая в обрывки и лохмотья, вместо вычищенной и застегнутой на пару пуговиц посередине, британской шинели, страдает и мучится огромная чёрная тень, протягивая вверх свою единственную руку, неестественно длинную, сильную, извивающуюся как языки пламени палаческом горне -единственном источнике света в извечной, пещерной темноте подземной пыточной камеры. Слышит как эта тень рычит, когда к ней прикасается раскалённое пыточное железо – и его рёв заглушает под грохот подземных барабанов. Или пулемётов… В кого стрелял Тампест?

– Тампест, прекратите! – наконец, нашёл он в себе мужество схватить его за штанину, но получил только, слегка ослабленный своими же ладонями, удар в лицо носком ботинка. Промакнув выступившую на разбитой губе кровь платком, он промычал – Я уже всё понял! Угомонитесь, чёрт вас побери

«Я!? Ты сказал, что я чего-то боюсь!? Кого-то боюсь!? Или ты, может быть, решил, что я боюсь -тебя!?»

– Тампест!

Протяжные звуки непонятно откуда доносящегося горлового пения, как вода, утекающая в подземные полости,уносили с собой Ноейса во тьму – туда, где плясал полковник…

Подбежал официант, начал говорить что-то про полицию, про имущество, про скандал, про отменивших заказы возмущенных посетителей... Нойес сказал, чтобы всё это занесли на счёт Посольства. Пока он разбирался с администратором зала и официантами,он то и дело оглядывался на Тампеста, спокойно устроившегося на единственном, оставшемся чистым стуле. Никакого следа этого бешеного веселья. Только спокойное, даже скучающее выражение лица.

Когда все денежные дела были улажены, второй секретарь уговорил администратора организовать им отдельный столик в Зелёном Зале.

– Тампест,– обратился он к полковнику и его стеклянные глаза, будто у чучела из Музея Естественной Истории, вновь стали живыми, – Тампест, пойдёмте! У нас ещё остались незавершённые дела!

Глава XX

Едва КЛА вошёл в атмосферу Шаффрана, как что-то ударило по левой стенке. Филлин выпал с койки, но ремни удержали его череп от раздробления об жёсткий, обитый пластиком металлический пол. Свет потух.

– Что там у вас?! – вопросительно воскликнул он в сторону пилота.

– Не знаю! – крикнули в ответ из рубки. – Двигатель отказал? А это что... Да вашу же...

Раздался ещё один удар. Отнюдь не короткий. Филлина отбросило наверх, а затем обратно на койку. Повреждённое ухо дичайше заныло от боли. Грохот стоял такой, будто сам чёрт из бездны жуёт аппарат, причмокивая от удовольствия. Филлину показалось, что сквозь оглушительный звук трения КЛА об землю он слышит всплески воды. А затем всё затихло. Выждав ещё несколько секунд, он отцепил ремни койки, осторожно стал на четвереньки и добрался до кабины пилотов. Набилина больше не было. Шлем выдержал удар о приборную панель, но вот шея пилота не справилась с нагрузкой. Сняв шлем, Филлин проверил пульс. Один глаз Набилина был закрыт. Другой смотрел стеклянным взором то ли на Филлина, то ли на какую-то из панелей кабины. Пульса не было.

Выругавшись, Филлин мысленно попрощался с пилотом. Заморозка возраста не помогла Набилину. И он, Филлин, тоже был не в состоянии чем-либо помочь.

Выходная лестница оказалась заблокирована. Оставался только верхний шлюз. Филлин поискал ручку эвакуации на потолке КЛА. Обнаружив её почти у самого угла, он потянул её. Она не поддавалась. Филлин навалился на неё всем своим весом. Восьмиугольная панель издала какой-то скрежет. Филлин постучал по ней со всей силы. На пятый удар она отлетела с такой лёгкостью, словно была из гипсокартона.

Филлин вылез вверх по лестнице. Верхняя часть фюзеляжа была горячей. Стараясь не касаться её голыми руками, Филлин взобрался на неё ногами, затем локтями, и под конец приподнялся целиком. Его взору открылся глубокий след, оставленный КЛА на заболоченном участке местности. Осмотревшись, Филлин не заметил ни городов, ни каких-либо строений. А что самое странное – на разбитом транспорте отсутствовали какие-либо повреждения. Да и никого в принципе. Он не знал, куда надо идти, но выбираться было необходимо. Как можно дальше от места падения КЛА. На связь выходить также опасно.

С этими мыслями Филлин спрыгнул в болото. К его приятному удивлению, ноги практически не засасывало, а вода не достигала края ботинок. Почувствовал небольшое облегчение, Филлин отправился вперёд.

Что могло произойти? Филлин представил себе некоторые варианты событий. Какие-то электростатические аномалии в атмосфере? Вполне вероятно. Более вероятно, чем целенаправленное нападение на одного из ближайших представителей мистера Салльвимерго. Филлин смотрел в сине-розовое небо. Никаких следов недавно пролетевших КЛА. Впрочем, это ни о чём не говорило. Современные стелс-разработки КЛА могут летать без каких-либо видимых следов. Особено в условиях темноты. Только по тепловому следу можно что-то заметить. И то не всегда.

Вдали пролетали два КЛА. Куда-то на северо-запад, определил Филлин, поглядывая на приделанный к личному КПУ компас. Определённо город, или какой-нибудь ресурсодобывающий городок. Парочка подобных предприятий гарантированно существовала на каждой планете. Идентификационные документы у Филлина были при себе. Всё было относительно в порядке. Поэтому он достал из КПУ пару уцелевших наушников, нашёл в собственном плейлисте любимые композиции и весь обратился в слух.

Это была песня Катрины Майровцевой. Спустя уже девять лет после прибытия в эту систему галактик она написала альбом, посвящённый тяжёлым условиям первопроходцев на Цугшелло. До того, как сейсмическую активность планеты укротили, это была просто пороховая бочка. На освоение планеты ушло тридцать с лишним лет. Такой срок кому угодно покажется большим. Сам Филлин не стал бы тратить столько времени на какое-то там будущее. Тем более для других. Ему требовался результат здесь и сейчас. Остальное выглядело жалким и бессмысленным. Чистой тратой времени. Однако то и дело приходилось заниматься долгой рутиной на пути к действительно важным целям. Это было изнурительно и неимоверно утомляло, пока ему не попалась композиция "How it was and how it be". В ней использовались сэмплы вырезок из гимна Земного Правительства, самые вдохновляющие элементы. Сама песня повествовала о маленьком ледоколе, последнем в своём роде, продолжающем свою работу ради будущего для более слабых кораблей. Это было настолько грустно, что глаза Филлина намокали от прилива слёз. Он едва сдерживался, чтобы они не потекли по лицу. Это была песня не о сраном ледоколе и не о цугшелльских первопроходцах. Это была песня о нём самом, о Филлине Каффтане, о всей его жизни. О дороге по черепам имбецилов, недальновидцев, слабых и немощных, жалких и жестоких, глупых и умных. О цене, которую никто не рискнёт заплатить. О будущем, твой вклад в которое никто не узнает. О маленьком человечке, самом маленьком из всех существующих, который не остановится ни перед чем. Оковы судьбы и массы ужасающих истин висят над ним, преследуют его, преграждают ему дорогу. А он всё движется и движется вперёд. Прокладывая путь тем, кого ему не суждено увидеть. И этот кто-то – он сам. Всё тот же Филлин Каффтан. Единственный и неповторимый. В конце дороги он оглянется назад, увидит свои прошлые версии, – а они помашут ему в ответ. "Зачем вы это делали?", спросит он. "Ради тебя.", ответят они. "Теперь ответственность на тебе. Передавай дальше." И он двинется дальше, прокладывая дорогу самому дорогому человеку в его истории. Ему самому. Филлину будущего.

На смену "How it was and how it be" пришла другая, противоположная по настроению композиция "Love the Sun" группы Kraxx-and-Mall. Теперь речь шла не о мелком ледоколе, последнем в своём роде. Куплеты были не очень выдающиеся, но припевы... Припевы данной песни были сродни высокооктановому топливу в двигателе души Филлина. "And night will newer end, but we're still love the su-u-un!" Его взору представлялась бесконечная вечеринка в бесконечной ночи, пылающий горизонт, разожжённый на углях чужих надежд. Навыки концептуализации не позволяли Филлину облечь весь этот образ в одну единую форму. В итоге ощущение остаётся неуловимым, смазанным, недосягаемым и неописуемым. Впрочем, это не мешает Филлину переслушать композицию раз десять-двадцать. Наоборот, это лишь способствует реиграбельности музыки.

Затем приходит время эмбиента. Горящие уши Филлина не способны более выдерживать ударные, басы и человеческий вокал. Особенно человеческий вокал. Именно от него, как Филлин давно заметил, вызывает "усталость от музыки". К счастью, в плейлисте с эмбиентами нет ничего с вокалом. Даже с обрывками вокальных сэмплов. "Protracted Jorney" сразу навевает атмосферу, как это не очевидно, долгого путешествия. Некий зов гор издали, синтезированные звуки намечают дорожки на небе и грядущий путь. В самом конце трека возникают некие музыкальные ритмы, – то ли предвещающие окончание путешествия, то ли выдают заряд сил вконец выдохшемуся путешественнику. Вслед за "Protracted Jorney" идёт "Double Movement", – не эмбиент, а прямо-таки марш бесшумного кавалерийского полка.

Едва к Филлину в голову пришло это идиотское сравнение, как он вдруг ощутил чьё-то присутствие. Как будто ему смотрели в затылок. Что-то в правом виске Филлина начало сладко пощупывать. Подобные ощущения были чем-то новым. Он вытащил из правого, вечно закрытого кармана куртки, ампулу нейроблокатора и разгрыз её. На вкус вещество было как таящая жвачка с корицей. Время пришло. Затем, быстрым движением вынув из ушей наушники, Филлин обернулся. На протяжении бескрайних болот никого не было. Даже КЛА вдалеке не пролетали. Рядом никого не было. На протяжении десяти километров никого не было. Никаких посторонних звуков. Только скрежет насекомых в траве.

Что-то в увиденном Филлину не нравилось. Какая-то деталь окружения была неправильной. Щекотка в правом виске нарастала. Внимательно оглядевшись вокруг, одинокий странник на болотах заметил исчезновение каких-либо ориентиров. Ориентация была потеряна. Всё вокруг стало однообразным.

– Очень смешно, – высказался Филлин, подёргивая уголками губ. Нейроблокатор начал действовать. Первая ступень психики мистера Каффтана отделилась, позволяя ей дальше уходить в отрыв. Начинался, как его называли, "Юмористический синдром".

Прилагая усилия для сдерживания улыбки, Филлин вытащил из кобуры бластер Ю-4 "Козырь". Не глядя, он снял его с предохранителя и поставил его в положение "на тройку". Двадцать пятимиллиметровых патронов с голубовато-сизыми гильзами и тёмно-жёлтыми наконечниками пуль, изготовляемых на фортуновских оружейных промзонах, уже сидели внутри, образуя максимально допускаемый боезапас. Дополнительных патронов у Филлина не было. А тем временем трёхмерное пространство перед его глазами заметно сгущалось. Головной мозг Филлина, подавляемый нейроблокаторами, призывал последнего произвести процесс дефекации прямо сейчас и дико заржать, потому как происходящее перед на его глазах было абсолютно неестественно. Спинной мозг реальности не замечал и, напротив, готовился среагировать на возникшую угрозу.

Филлин схватил бластер двумя руками. На ум почему-то пришёл Узелков, с бластером в каждой руке. Он с двух рук стрелял по мишеням на изокопском полигоне, словно какой-то наёмный клон-убийца. "Сможешь повторить, Каффтан?" "Нет, Узелок.", отвечает Филлин. "К чему эргономика и компактность, если всё равно ты будешь держать эту байду двумя руками, как какой-нибудь рэйглан?", возмущается Узелков. Софья подносит кружку дымящегося чая к губам, смотря на обсуждающих какую-то бессмысленность мужчин. Её розовый шарф с блёстками весь засыпало снежной крупой.

– Эргономика, компактность, – повторил свои слова вслух Филлин, всматриваясь и целясь в приближающийся горизонт. – Всё это радости для недалёкой солдатни и охранников, Богдан. Как и всё энергетическое оружие. Главное – это универсальность. Универсальность во всём.

Он заметил, что произносит всё это вслух, и лёгким движением воли заставил себя умолкнуть. Юмор отходил. Оставалась радость за то, что в составе пуль для "высокого" огнестрельного оружия с 7685 года были мезомагнитные сплавы. Спасибо постановлению коалиционного правительства, после того как СГБ на Шайперфиме обнаружила целое семейство обитательниц, за несколько тысяч километров от Сватрофана. Спустя несколько десятков лет. Мезомагнита в составе бластерных пуль было всего процентов пять-десять. Может и больше, – Филлин не знал точной цифры. Это негативно сказалось на боевых характеристиках боеприпасов, но позволяло наносить хоть какие-нибудь повреждения безмозглым остаткам прошлого. Если уже повезло с ними столкнуться.

Обитательницы-изгои, хоть и имели много общего с сорняками, но истреблялись достаточно эффектино, чтобы к настоящему времени вымереть окончательно. А самое главное – они не могли сбивать воздушный транспорт. С этими мыслями Филлин рванулся навстречу подошедшему вплотную горизонту. Последний сдвинулся вместе с наблюдателем, но тут же поплыл. То ли нейроблокаторы начали действовать на происходящее, то ли противник устал играться с Филлином. Тот кружился, мёртвой хваткой стискивая бластер. В памяти всплыли слова какой-то песни. "Looking for a sign, numb the mind on recycled time. Buried in the memory, island deep. Wolf is at your feet, and suddenly..." Филлин почувствовал шевеление волос на своих руках.

Совершенно близко, в нескольких метрах, на фоне размытого исковерканного горизонта возникла фигура. Силуэт приобрёл знакомую Филлину форму. Филлин без задней мысли нажал на спусковой крючок, рванувшись влево. Пространства для манёвра практически не было. Полная хватка скомпенсировала отдачу. Три трассировочных заряда, переливаясь синим, оранжевым и розовым, прошли сквозь полупрозрачное тело Лжека.

– Снова ты? – с нечеловечески идиотской ухмылкой спросил Филлин. Наступала вторая стадия побочного действия нейроблокаторов.

Возникший из ниоткуда полупрозрачный межпространственный хищник не дал ответа. Он смотрел на Филлина немигающими глазами. Обе его ладони были широко раскрыты и повёрнуты внутренней стороной к Филлину. Десятипроцентный мезомагнит в трёх экземплярах не произвёл на него никакого эффекта. Щекотка обволакивала череп Филлина. Это было практически приятно.

– Так вот ты куда сбежал! – рявкнул Филлин, целясь чуть ниже головы своего давнего знакомого и сжимая указательными пальцами спусковой крючок бластера.

Зловещего вида лицо Лжека внезапно приняло более осмысленную форму. В его глазах мелькнул крохотный огонёк сознания. Это всё, что успел заметить Филлин, прежде чем горизонт перевернулся на несколько десятков градусов влево, а полупрозрачный силуэт уплыл вверх. Он машинально направил бластер вправо и выстрелил три раза. Приглушённые звуки выстрелов, похожие на короткие скрипы лезвия точёного ножа по железу, внезапно стали громкими. "Three clicks to midnight, who's it gonna be...", раздалось в ухе Филлина. Всю правую сторону его тела окатила волна панической боли, словно бы стреляли в него самого. На самом деле так и было, – в каком-то безумном, невиданном доселе смысле.

Филлин сжал зубы и прищурился. Горизонт и близлежащие болота шатались, будто голографическое цунами. Лжек был совсем близко, на расстоянии шага. "Это конец", пришла мысль к Филлину и тут же вышла наружу в виде ответного выстрела. Розово-синие лучи пронзили полупрозрачную руку. Левая рука Филлина отскочила от рукоятки оружия, будто ошпаренная кипятком. Бластер пискнул, сообщаяя о том, что следующий выстрел будет последним и следует потратить его на себя-любимого. "One shot to freedom, is it you or me? Clock is ticking fast, and there's no coming back..." Филлин моргнул, начиная узнавать голос. Лжек прыгнул на него, свалив с ног. Вода под телом произвела хлёсткий звук, спина погрузилась в ледяную воду. Приобретающая чёткость правая рука приблизилась к голове Филлина. В порыве безудержной ярости тот схватил левой, кричащей от невыносимой боли весьма ощутимую шею Лжека, и притянул к себе. Шея Лжека была на ощупь как первый слой желе на твёрдом леденце. Стеклянные глаза смотрели сквозь Филлина, куда-то дальше его глаз. На вкусное мороженное из горящих нейронов. Голова и шея Филлина, наполовину утопающие в ледяной воде шаффранских болот, внезапно стали пылать изнутри. Окружение теряло очертания. Филлин закрыл глаза. Перед ним проплывали картинки воспоминаний. "Более интересные, чем мои.", спокойно и без каких-либо эмоций произнёс чужеродный голос. "Где второй? Где он? Ты его видел? Где он сейчас? Покажи мне. Где он?" "Countdown one round, pitch black!", – проорал женский голос в ответ. Филлин вытащил из воды стискивающую бластер правую руку, одним быстрым движением приставил невидимое дуло к незримой голове Лжека и нажал на спуск.

Словно водопад из лавы, всё тело Филлина пронзила короткая шоковая молния. Холодная вода превратилась в горячую. Ядерный взрыв накрыл разум Филлина. Сквозь бурю гамма-излучения он ощущал отсутствие каких-либо препятствий для того, чтобы всё ещё управлять своим телом. Он приподнялся и отбросил с себя полупрозрачный, истекающий маленькими и тоненькими ручейками крови труп Лжека в сторону. Рядом валялся бластер. Красный огонёк индикатора сообщал о необходимости срочной перезарядки как боеприпасов, так и аккумулятора. Филлин поднял его дрожащей рукой из неглубокой лужи, сунул в мокрый карман куртки, встал и огляделся.