Текст книги "Туата Дэ (СИ)"

Автор книги: Mary Renhaid

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

Глава XL

Засунув древнее оружие прямо петлю – никакие ножны не вмещали и не подходили к нему,– полковник врезал мощным пинком под рёбра ещё стонавшему над разрезанным животом излишне меткому стрелку и поднял его автомат, по счастью не сильно испачканный в дерьме и крови.

Визг, переходящий в стон поднялся под самые голубые небеса , отразился от высоких кирпичных стен и зарешёченных сводчатых окон, став ещё громче -и снова сменился плачем, когда боль от пинка прошла.

Столько времени потрачено …

Стонавший на холодных камнях, с чего-то решил, что сможет подстрелить господина полковника как привязанную курицу – и потому стрелял по нему только одиночными или по трое. Когда ему разрубили кишки, у него оставалось больше всех патронов.

Гришема сейчас с ним нет и попросить перезарядить автомат полковник никого не сможет.

Поэтому этого дурака и рубили первым. Вот и всё.

“ПОЖАРЫ В ГАМБУРГЕ!

ГОРОД СНОВА В ОГНЕ!

МУЗЕЙ ВЫГОРЕЛ ДОТЛА!

Гришем лениво листал скандальные газетенки. Было раннее утро и ему было скучно.

“”ВЗРЫВЫ БЫТОВОГО ГАЗА В СЕВЕРНЫХ РАЙОНАХ!

СОТНИ ЖЕРТВ!”

Он, конечно же, нашел контору в Бремене. Полковник никогда не сомневался в своем верном псе – просто потому что знал,что всё будет сделано аккуратно и в срок.

“МАССОВЫЙ ПОБЕГ – УБИЙСТВО ОХРАНЫ!”

Конечно, контора– громко сказано.

Две арендованных комнаты в недавно отремонтированном крыле.

“ПОЛИЦИЯ УЖЕ ВЫШЛА НА СЛЕД ПОДОЗРЕВАЕМЫХ …”

В одной – машинистка( Ещё не пришла) и колченогий диван(Завален оставшейся от прежних хозяев хламом, лежит на увязанных пакеты для рассылки нераспроданных газетах и пыльных мокрых книгах).

В другой -стол, за которым скучает единственный человек, – кроме него, – в этом скромно обставленном помещении

В коридоре ждут … Никто не ждет. Раннее утро. И он только

Хлопнула дверь.

В дверях появилась фигура – и остановилась. Глаза Гершаля раскрылись широко, шире,чем позволяла природа – потому что у вошедшего на руках были кандалы. Правда, они не соединялись уже мелкой серебристой цепью, чьи звенья бессильно болтались, свисая с железных браслетов. И тут же – кто-то, очень недовольный тем, что кандальник остановился, втолкнул его с притянутым к бока пустым рукавом серой шинели

-А , господин полковник! – саркастически прокомментировал это полёт пушечного ядра Гришем, краем глаза отметив громадность фигуры, – Вижу, вам удалось успешно завершить свои дела в Гамбурге…

Тампест оставил приветствие без внимания. Он экономил силы.

Правда я всё же считаю,что эта французская сволочь не стоила того, чтобы вам самим бегать и развлекать полицию и пожарных фейерверками….

Дюпре поднял на негоголодный. волчий взгляд – видимо, только присутствие Тампеста не давало им вцепиться друг другу в глотки, несмотря на всю пропасть в звании и нынешнем положении.

Заткнись, – прорычал Тампест, – Что бы ты там не сказал – заткнись. Врача – для здешнего отделения, – нашёл?

Сам Селестин прислал, – кивнул Гришем.

Глаза полковника полыхнули жёлтым.

А откуда, – сказал он как-то странно, но по спине у Гришема прошел холодок, – Откуда Селестин знает об этом?

Капелька отложил газеты.

Ниоткуда, сэр, – сказал он, не сводя взгляд синих холодных глаз с Тампеста, -Когда вы потребовали устроить всё в Бремене, – Я запросил деньги в головном офисе.

.

Дальше, – спокойно потребовал полковник.

Дальше, господин полковник, пришли деньги – и сообщение. В нём говорилось, что надо встретить врача. Он прибудет осмотра кандидатов …

Вошедший кивнул, словно услышал ответы на все вопросы, и повернулся к Гершалю. Тот человек Агентства, его пока больше не интересовал. Этот англичанин едва стоял на ногах и трудно было не заметить засохшую, старую пулевую рану на плече. Руки Гершаля невольно сделали несколько привычных движения – так был ему неприятен вид, наверняка, уже очень плохой из-за набившейся внутрь шерсти и грязной крови, но….

Что-то не так, сэр? – спросил старый хирург, вежливо и осторожно. Годы практики научили его разговаривать с англичанами. Тихо. Спокойно. И будь готов услужить.

Всё… Не так … – Полыхавшие жёлтым глаза жгли, опаляли его лицо как расплавленный металл лились в его глазницы – искали что-то укрытое в его глазах, – Всё… Не так… Человек Селестина…

Последние слова были очень важны и если бы … Но глаза у Гершаля были самые обычные и за ними ничего не скрывалось. Британский офицер, казалось, успокоился. Огненный взгляд прокатился по его туповатому скрюченному носу и черным волосам – и он. наконец, спросил то, что ожидала израненная душа Гершаля от всякого англичанина.

Еврей? – он произнёс это слово так будто бы в нём не было особенного, а сердце Гершаля стукнуло так, будто бы ненавистный англичанин ударил с размаху по больной худой груди молотком.

Немец, сэр, – привычно сдержался Гершаль. Он не собирался отвечать на этот вопрос – честно.

Жёлтые глаза “господина полковника” снова зажглись. И тот, кто сидел за столом с газетами и ранее вовсе не интересовался существованием Гершаля почему-то поднял на него взгляд.

Хирург решил,что,– в этот раз,– врать будет

Немец – уточнил он со вздохом,– Моисеевой веры,

Жид, – усмехнувшись подтвердил сидевший за столом. Вошедший мельком посмотрел на него, но ничего не сказал.

Еврей, – спокойно сказал гигант-англичанин и кивнул головой, как бы ставя печать на его удостоверении, – Плохо нынче быть таким как ты, – Понимающе кивнул головой бритт.

“Да что ты можешь знать!” – чуть сорвало у Гершаля затянутую на болты крышку многолетней мудрости терпения и служения его Империи.

Империя была, действительно, его. А англичанин, действительно, знал.

Ну ты не бойся, -сказал он, – К тебе теперь всё это уже не имеет отношения. Ты-то теперь мой еврей.

Скрипнул, страдая под весом английского чудовища старый диван.

Это даже хорошо,что ты еврей.

Губы Гершаля задрожали. Англичанин знал – как ему плохо . Но не потому что вынес тоже самое,что и лишённый родины и будущего Гершаль. Просто он был одним из палачей его народа. Знавшим свое дело лучше многих…

Евреи всегда были хорошими врачами.

Как-то поведя плечом и поморщившись от боли, он и с одной рукой умудрился сбросить шинель.

Надеюсь, ты-то тоже сможешь заштопать хотя бы рану на собаке? – спросил гигант не оборачиваясь.

Пуля всё же прошла навылет. Выходное отверстие было страшным. Будто бы перед военврачом было не плечо, – когда-то! – закачнивавшееся рукой, а красная перезревшая, сладкая до мокроты мякоть неведомого фрукта. И эту мякоть ели великанской ложкой. Кто-то обладавший великанским же аппетитом. До самой корочки жрали полковника. До самого дна…

Я был с военным госпиталем Пятого Шотландского в Греции, сэр, – ответил Гершаль, отводя взгляд от воронки, мухи над которой не кружились только потому что уже наступила осень. К зрелищу гнойных ран привыкнуть невозможно. Особенно, если твой испуганный разум даёт возможность испытать страдания от чужой раны. Попадание автоматной пули бы убило бы слабосильного Гершаля на месте. А этот топал.. Как они там говорили? От Гамбурга!? Зубы Гершаля сжались. Боже Израиля, почему,ему, Гершалю так больно, а этому проклятому англичанину, язычнику из второго Вавилона – нет… – С пятым шотландским,сэр. В Греции, Египте и в … теперешней Палестинской префектории.

Значит, сможешь, – опять уверенный кивок, – У тебя всё есть?

Ещё бы у него не было! – будто бы недовольного пса в углу разбудили.

Придётся резать, чтобы достать осколки пули, раздробленную кость и прочее … – слабо попытался отвертеться Гершаль от чего-то непонятного и страшного, куда его пытались затянуть

Гришем! – рыкнул полковник.

Стук заставил врача вздрогнуть. В полированную поверхность стола, пробив стопку газет, вонзился какой-то кинжал. Врач был готов поклясться, что этого оружия у его нанимателя не было. Не было и всё. Он бы его увидел. Он столько времени провёл с ним – здесь,в этой комнате.

Клеймо на лезвии, “Р-03”, и вороненый металл клинка выглядели вполне современными и наводили мысли о фабричном производстве и стандартизации, но жёлтая латунная ребристая рукоять, гарда и сама форма кинжала… При взгляде на него в памяти, само собой, всплывало читанное в каком-то романе, давным давной, ещё в юности, отдававшее сырыми камнями, шершавое как стены каменного мешка – средневековое слово “мизерикорд”.

Ну!? – опять раздалось нетерпеливое львиное ворчание.

Да… – обреченно произнёс Гершаль, – Сейчас…

Он вымыл лезвие и свои руки медицинским спиртом. В заполненном той же жгучей прозрачной жидкостью принесенном неведомо откуда блюдце, дожидались своего часа иголки и нити.

Гришем принёс откуда-то исходящий паром чайник – полковник всё это время стоически терпел, – и остудив, намоченную тряпку, врач принялся за края раны. Кое-как смочив их, он всё-таки смог снять с англичанина присохший мундир, годившийся теперь только на тряпки. Изрубленное, смуглое чудовищное тело продолжало дышать и ждать прикосновения металла…

Он оторвал новый бинт и принялся оттирать дрожащую красную плоть, собирая на куски марли шерсть, грязь, сочившуюся, казалось отовсюду противно пахнущую лимфу и старую кровь.

Пуля, прежде чем расколоться на несколько крупных частей, ударила в край лопатки. Толстая как у ящера кость белела в красной, железно пахнущей темноте.

Как бы не хотелось Гершалю побыстрее всё закончить, просто промыв и наскоро зашив начавшую подживать рану, чтобы сделать всё как надо – придется резать. Только вскрыв её, он достанет осколки кости и проделавшие глубокие раневые туннели острые металлические кусочки пули.

“Почему я вообще должен лечить проклятых англичан?”

Этот вопрос Гершаль, стремившийся бежать ото всякой опасной политики, задавал себе множество раз. Во время войны, ответ был такой – помогая Империи, он помогал и своему народу спастись от убийц и обрести свободу.

Причём, хоть в госпитальную палатку точно также могла попасть бомба, но всё же риск был меньше, чем в окопе. И это было почти мирное, хорошо знакомое ему занятие

Точно так же было правильно и богоугодно, было срезать сухие мозоли, рвать зубы, и – как сейчас, – зашивать, чистить раны парашютистов, когда пулемёты Пятого Полка выплёвывали, один за другим, на асфальт Афин, горячие, пустые, лёгкие и гремящие как банка из-под американской тушёнки, серые пулемётные магазины, выстреливая их один за другим, по безбожным греческим коммунистам. До них Богу и самому Гершалю не было никакого дела. Проклятые англичане всего лишь выступили Его орудием, покарав гордыню Эллады.

Вспомнив об Афинах, Гершаль поднял голову и оглянулся на спокойного Гришема. Он неожиданно понял -где он раньше видел своего нанимателя.

Злее британцев в Городе были уцелевшие “батальоны безопасности” и жандармерия. У них выбор был простой – между петлёй и пулей. Но ведь и можно было и выжить – и даже отомстить Освободительной Армии за кровавые брызги на известке стен казарм Гуди…

И они старались. Даже при немцах не проявляли такого усердия.

Бездомные собаки при них стали жирные…

Англичане, хоть их племя появилось из самых врат Ада, всёже были достаточно брезгливы. Кто-то из них приказал “безопасникам” разобраться с собачьим нашествием – тем более, что псы стали нападать на людей и даже перегрызли горло нескольким английским солдатам, прежде чем до них добрались санитары.

Но патронов всё же “собаколовам” не выдавали.

Да они и им, как оказалось, не были нужны.

Греки эти, славились выдумкой. Смеясь, они таскали за машиной на железном крюке лишенный головы, рук и ног -каждый раз свежий.

Такой нехитрой приманкой они переловили сотни собак. На каике они их перевозили на какой-то остров – голая, белая скала торчащая из моря. Там они выпускали их. Чистый известняк, с единственным источником посредине -и никакой еды.

Ясное дело, что уже в первую ночь остров огласили вопли и вой ,слышные даже в городе. Через неделю, бои в городе закончились. А на острове стоял огромный пёс, в запылённой длинной чёрной шерсти которого было полно репьёв. Он поднимал длинную морду, по направлению к Пирею и оглашал громким, как сирена воздушной тревоги, воем окрестности.

Он требовал от людей еды.

Пёс был ещё жив, когда, вместе с заключёнными – разоружёнными партизанами, вычищеными сочувствующими и просто ненадёжными элементами, охраняющий их полк на кораблях вывозили в Палестину – и потому Гершаль смог увидеть эту тварь, стоя у борта транспортника.

Огромный, почти ему по грудь …

Даже офицеры проявляли недовольство своей новой роли охранников в плавучем концлагеря. А он даже радовался, что окажется подальше от европейского безумия – и чёртово сатанинское создание отравило радость своим воем.

Он поглядел на свои такие знакомые и такие чужие руки, уже державшие всё, что нужно.

И ведь будто бы не прошло ни дня.

И пёс теперь сидел рядом.

И молчал.

А потом …

Жаркая и ленивая суббота вздрогнула под ногами.

Он что-то слышал о взрыве в самом городе из-за чего сдвинули весь полк и появились раненые. Причём, присылали к ним не только англичан, не только солдат и не только мужчин – госпитали и мертвецкие в городе были забиты.

О десяти тысячах мертвых немецких детей в Кельне он узнает только потом… Но уже и так было понятно – Империя вновь объявила войну и Гершаль, немного познакомившийся с тем, как англичане её ведут, стонал от безумия и глупости, поразивших его народ.

Абрамович, которого на улицах Города расстреливали в упор с таким старанием, что ему грозила ампутация сразу обеих ног, хватал его за руку, шептал на идиш, которого в госпитале не понимал никто, проклинал и умолял…

У него были все возможности, он мог убить стольких проклятых англичан… Всего несколько уколов, большой чрезмерно большой дозой морфия – которого просили многие раненые.

Но нет, он испугался англичан.

Он вспомнил как быстро и жарко стучит пулемёт, вбивая чёрные, смуглые головы меж древних камней – и испугался. Он вовсе не хотел разглядывать исклёванный пулями, коричневый от засохшей крови, греческий мрамор в ожидании сносящего голову удара пули … И отбросил его сильную, храбрую, стрелявшую в проклятых англичан и убившую многих зверей в человеческой шкуре, руку – и спас. Спас многих.

Тогда он говорил себе,что убийство это грех и Абрамович – не прав.

Будто бы в насмешку над ним и всем Его Народом, Эттли, на следующий день после взрыва, дал израильтянам то, чего они так долго добивались – независимости.

Чтобы, дождавшись когда возмущенные крики лордов стихнут, тут же объявить от имени тысячелетней Империи не просуществовавшему и дня государству войну.

Газеты говорили,что он повторяет ошибку Черчилля, втянувшего Империю в долгую, трёхлетнюю войну, которую погасить удалось только опустошив глубокие, вырезанные в известняковом основании Острова склады под Портон– Дауном.

Что там прятали от света?

О, греки хорошо это запомнили.

Там, в темноте и холоде, в железные бочки, собирали в железные бочки, сок цветущей без солнца, как асфоделии на полях мёртвых – сок чёрной герани.

И долго его варили, до густоты сиропа, добавляя горячий костяной клей.

К этой вещи нельзя прикасаться живым – и англичане ходили там, в холодных каменных залах, только в толстых резиновых одеждах, …

Шесть тысяч тонн подлежали списанию и заменой новым кислородным желе.

Глава XLI

На самом деле, никто не знал ничего и Старый Бульдог, как всегда, был умнее всех.

Он не допустил никакой ошибки. Он просто внимательно проглядел конторскую книгу Империи и все счета, подшитые в неё . И нашёл, что шесть тысяч тонн подлежали списанию. И что греки были списаны со всех счетов -и русскими, в обмен на Румынию, и самой Империей – бесполезные для неё.

И подвёл итог, раскрывший бомболюки над Пиреем и непокорной Кастеллой.

В Портон -Даун к сосудам с чёрной геранью прикасаться боялись и катали стальные бочки только руками, затянутыми в толстые сталерезиновые перчатки – а худые, топорщившиеся костьми спины мятежников защищала только мокрая от пота гимнастёрка цвета хаки.

Поля Греции до сих пор пахнут нежным запахом мышьяковой герани – цветок, оказавшийся даже на гербе привезённого на английском крейсере короля эллинов. Будто насмешка…

Империя, когда-то давно, не допустила ошибки, переведя все мощности химических заводов на производство этих липких, вязких чёрных капель, пахнущих цветами и болью – они оказались незаменимы для подавления восстаний и недовольств. Идеальный полицейский газ…

Гершаль сам видел, как идут эти покрытые почти только голым мясом слепые скелеты, со слезшей, покрытой мерзкими, иногда уже лопнувшими пузырями, вобравшими всю лимфатическую воду. Как осторожны их движения – ведь даже легкое движение мокрой от крови и клеточных вод одежды могло причинить боль. После прикосновения Герани к коже обнажалась сама душа – которою уже не удерживали на земле расплавленные химией униформа и тело. Они шли на английские позиции, ожидая пули– а англичане, смеясь, пропускали эти пахнущие бойней, мясные колонны. Пусть все видят – что будет с осмелившимися бросить вызов Британии!

Гершаль, пожалуй, лучше всего британского кабинета знал – верность сравнения Черчилля с нынешним премьером. Если с Грецией Черчилль не ошибся, оставив Средиземное за Империей и Королевским Флотом, помешав русским приблизится ещё на шаг к Тяжёлому Континенту, то Эттли был не просто прав. Его вело само Провидение… Нет, что-то противоположное Провидению – но английский дьявол не допустил ошибки.

Он, как хищник, чующий запах крови, почуял, как что-то, раненое люизитом и английскими пулями, навсегда уходит из этого мира – умирать. Оно не будет защищать созданный им мир от Британии – и Эттли решительно вырвал Диск из его ослабевших рук или лап.

Объявлением войны, он окончательно развязал руки Монтгомери, который теперь смог направить на Ближний Восток дополнительные силы. И теперь ему уже, официально, было разрешено обращаться со всеми, держащими оружие и отказывающимися его сдавать– именно так, как это принято в зоне военных действий.

Теперь древний мандат Лиги стал никчёмной бумажкой, дешевле прогоревших акций, а Палестина навечно оставалась британским протекторатом.

Всю неделю, после объявления войны, траки “Шерманов” 23-ей бригады крошили древний камень. Гремели взрывы на Храмовой Горе, древние,пережившие ромеев, стены, рушились залпами двадцатипятифунтовых гаубиц.

Умаявшийся от жары британский солдат, вошёл в разбитый выстрелами танковых пушек, прохладный мусульманский храм. Посмотрел поставил кожаный ботинок на заваленную хрустевшим под его ногами мусором, осколками камня и разбитой эмалью Эвен Аштию, Краеугольный Камень Мира. Постоял, задрав голову к пролому в куполе – и пошёл дальше. Вероятно, к Суэцу – последней преграде, отделяющей всю Азию от Му. Неужели ниточка мутной воды сеж песчаных дюн остановит Империю на пути к рудным богатствам Тяжёлого Континента? Нет. Путь этого солдата лежал далеко...

В тот день, сам Бог сдался на милость Британии и Гершаль был тому свидетелем.

И зная это, он боялся британцев и того,что кто-нибудь у бригаде узнает о его настоящем происхождении куда больше, чем гнева своего Бога. Англичане были так же реальны и страшны, как их концлагеря в Эль Даба. И суд их был неправеден и скор – как выстрел из “Энфилда”.

В конце концов, это их винтовки стреляли, отстукивая чёткие ритмы страшных песен в лабиринте улиц. А Бог его отцов? Разве он послал батальоны танков, защитить свой народ и последний Храм Сиона?

ЭТИ МЫСЛИ БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЛИ ЗНАЧЕНИЯ.

Он боялся англичан больше Господа Израиля – и был наказан вечной службой Второму Риму – Альбиону.

Но ведь можно же все оставит как есть. Зашить, не оставляя стока – и через неделю эта тварь свалится , горя от гнойного огня. Убийство есть грех. Но это проклятый англичанин! Может, его труп хоть немного искупит…

И вообще, какое это имеет значение.

Осмелившись дать пощёчину Империи, его нетерпеливый народ, те, кто не был уничтожен адом, смолой и туманом, были повергнуты во тьму третьего, последнего и вечного, Рассеивания…Израиль исчез. Исчезнет вместе с ним – наверное, последним иудеем на всём Диске. Его грехи и грехи его народа уже сочтены, а жизнь одного англичанина не удлинит и не сократит его пребывание в Шеоле.

Так кому нужна эта глупая месть?

Ведь Храма нет и некому, и не для кого его вновь строить…

Что ты там бормочешь, еврей? – голос полковника был на удивление миролюбив и спокен -для того,у кого в теле огромная, будто проеденная червями Ирода, дыра.

Похоже он, часть своего плача произнёс вслух. И проклятый англичанин, ненавистный англичанин всё это слушал!

Что ты там строить собрался? Домик себе? Забудь. Ты – мой, еврей. Придется пока что ещё послужить.

Гершаль не выдержал.

Оставьте меня в покое! – взвизгнул он, взмахнув кинжалом, – Да, я еврей! Ненавистный мерзкий жид!

Он почти плакал.

Но я, – сказал он отдышавшись, – Не ваш и не чей-то более там еврей! Я сам по себе жид! Наш народ… – сказал он сделав паузу(Мимолетная мысль о том,что у полковника в это время адски болит рана теперь доставляла Гершалю странное удовольствие ), – Мы все… Кто остался… Принадлежим нашему богу и никому более…. Господин полковник.

Шей, – лениво отозвался Тампест, – И не заблуждайся. Ты подписал контракт с Агентством. И потому принадлежишь мне. Ты - мой еврей.

Гершаль намеренно резко двинул внутрь и распорол лопаточками пинцета только зажившие, тонкие желтые стенки канала. Это должно быть больно. Он должен был увидеть боль. Даже если бы полковник сдержал крик – его разорванные мышцы бы задергались.

Полковник молчал. Заполняющаяся красной жидкостью полость была так равнодушна к прикосновениям металла будто бы врач копался в промороженном мясе.

Треугольный осколок свинца звякнул о подставленное чайное блюдечко. Гершаль промакнул набежавшую кровь тампоном.

Второй кусочек был поменьше и ушёл куда-то вглубь глубоко, по какой-то изломанной спирали. Теперь ему не надо было даже оправдываться – чтобы вытащить осколок, раневую полость надо было расширить.

Кинжал, данный ему тем, кого называли Гришемом, остротой немногим уступал скальпелю и мясо поддавалось легко. Пуля должна была не задеть крупных кровеносных сосудов – иначе бы этот гигант не дошёл до Бремерхафена. Но сейчас бы и ему их не задеть…

Второй кусочек, похожий на доисторический кремень или осколок битого стекла, звякнул о фарфор.

Гершаль облегченно вздохнул. Почти всю работу он выполнил. самый крупный кусок,почти четверть распустившейся страшным металлическим цветком пули, застряла в толстой кости. А кусочки лопатки, как оказалось, не углубились в рану.

Промакивая и щедро обмазывая всё йодом, будто конопатящий варом щели на корабле плотник, Гершаль убедился, что чудесная густая чудовищного англичанина остановилась и только тогда, обрезав мертвую кожу с обеих сторон, закрыл багровый туннель, стянув его аккуратными двойными стежками.

Без особых церемоний, полковник отдал последние распоряжения Гришему и , просто упал в глубину зелёной обивки дивана. Укутанный свою в пробитую пулями шинель – замену которой его помощник, в отличии от кителя и фуражки, найти так и не смог, он, спящий сидя, с надвинутой на глаза фуражкой, походил на тяжёлый упавший в глубокие мутные воды ствол тяжёлой бронзовой пушки .

Прошло некоторое время, прежде чем Гершаль решился встать, чтобы прибрать, вылить воду – и тут же испугался показавшегося оглушительно громким в тишине скрипа половиц.

Он оглянулся на спящего -но полковник не реагировал. Он даже не храпел. Гершалю показалось, что его грудь даже не вздымается. Только сейчас хирург понял, как глубоко в темные глубины снов провалился ненавистный англичанин.

Гришем забрал у него свой кинжал, но он мог бы....

Он оглянулся, почувствовав на себе чей-то взгляд – и увидел,что устроившийся на полу,в углу кандальник заинтересованно его рассматривает.

Гершаль вздохнул и принялся греметь и звенеть мисками, блюдцами и флакончиками, прибираясь.

Крофт, – представился вошедший тяжёлым, низким голосом, – Карл-Хайнц.

Гершаль оглянулся на спящего, заложив ногу на ногу, полковника – тот не желал просыпаться. Этому Крофту, похоже, и дела не было до здешних странных порядков. Он видел объявление в газете, он готов взяться за любую работу…

Простыми и ясными словами, Гришем пояснил ему -в чем будет заключатся его работа на Агентство. И обычные условия – для новичка на Тяжёлом Континенте, неопытного корма для картечи безоткаток.

Крофт только пожал плечами и спросил -где поставить роспись.

Ему сказали, что он подпишет лишь договор найма с судовладельцем – и ничего больше. Условия, названные ему – лишь устный уговор с представителем Агентства.

Тут немец, впервые снизил обороты. Он подался вперед– таранным движением гладко обритой головы, похожей на обточенную водой гранитную глыбу и, глядя прямо в глаза Гришему, .спросил:

– А что вам помешает меня надуть!?

Гершаль, сидевший теперь рядом с человеком полковника, изображая подобие некоей комиссии, аж вздрогнул от такой наглости – и, на мгновение, скосил взгляд на глубокий светлый след оставленный в старом дереве треугольным лезвием “мизерикорда”.

Но помощник Тампеста, взявший на себя обязанность вести эту беседу, только пожал плечами – дескать, он его не держит:

Положитесь на мою честность, господин Крофт, – равнодушным тоном произнёс Гришем, – Нам не с руки обманывать служащих на нас людей, поверьте. Дурная слава – как дёготь. Не отмывается даже керосином.

Крофт тут же вновь уселся на стуле ровно и замолчал, будто что-то обдумывая.

Гришем не торопил его -хотя ему это уже надоело. Запасы терпения у него были,поистине, безграничные.

На самом деле, он видел его насквозь. Уже когда это бритый Карл-Хайнц в хорошем серо-голубом выходном костюме с галстуком -но в слегка помятых брюках, вошёл, ещё не зная его имени, исход разговора был ему ясен. Таких людей он видел далеко не в первый раз. Возвращаться Крофту было некуда. Его путь лежал только вперёд.

Немец вздохнул, кивнул своей массивной круглой головой :

Ну, чего уж теперь… Согласен, господин офицер.

Последними словами он как бы поставил сургучовый штамп на своей закончившейся и сданной в архив мирной жизни.

За получив подпись и документы немца. Гришем хотел отправить его к Гершалю.

Но тот только воззрился на врача своими синими ледяными глазами.

Не требуется.

Стул под Гришемом с грохотом отъехал назад. Он встал опираясь обеими руками на стол и посмотрел на немца уже немного не так, как раньше. Нависая над всё ещё сидевшим ещё Крофтом , он смотрел на него сверху вниз, изучал его, каждую чёрточку на его лице. Так хищная птица изучает добычу своими немигающими глазами, способными за милю увидеть шевеление усиков муравья – прежде чем сложить крылья и упасть.

Для Гершаля причина перемены была очевидна

Теперь Крофт был его подчинённым. И подчиненный отказывался выполнить приказ. Обсуждал его. Говорил,что он глуп…

Ещё пара мгновений,думал Гершаль и этот… Крофт – полетит на пол, вместе со стулом, получив весомую оплеуху

Я всего лишь хотел сказать вам, сэр, что … Моя прошлая служба…

Майор.

Что?! – перебитый на полуслове и сбитый с толку Крофт не понимал,что от него хотят.

Обращаться ко мне, -сказал севший обратно Гришем и принявшийся что-то строчить своим мелким бисерным почерком что-то, – Обращаться ко мне следует согласно званию. Господин майор.

Хотя он не смотрел на наёмника, шурша пером по волокнам хорошей,мелованной бумаги, весь его вид и тон говорили – казнь ещё не отменили.

-Что там насчёт вашей предыдущей службы, Крофт?

А… Да, – встрепенулся, – Я же служил в полиции… Господин майор.

Гришем поднял глаза. впервые увидев в Крофте нечто достойное внимания.

И давно ? – спросил он.

Меня уволили задним числом, -сказал он насупившись,– Не выплатив жалованье… Мне нужны деньги.

Гришем привстал и шарахнул ладонью по столу -так что вздрогнули даже стены

Крофт, вы, вообще, поняли заданный вопрос? – впервые повысил он голос, – Сказано вам – аванса не будет! Не пытайтесь выпросить у меня лишние тридцать оккупационных марок, чтобы гульнуть напоследок!

И, спокойным, даже добрым голосом, произнёс.

Так что там с вашей службой?

С первого числа этого месяца, – сказал бывший полицейский,– Уволен.

Причина увольнения ? – Гришем опять принялся что-то писать и кровту казалось,что тот похож на допрашивавшего его следователя, – За что вас выпнули, Крофт?

Фамилия, знакомая по газетам, произнесенная с таким, чисто английским, нажимом на согласные – будто доска треснула, – только сейчас дошла до сознания врача.. Бывший полицейский и рта не успел открыть.

Да это он же… Этот же… – потянул руку в сторону Крофта, будто искал на ощупь нужные слова, – Митинг на Рыночной площади … Стрелял поверх голов. Из автомата по студентам – хотел напугать… Тот самый сержант полиции…

Я не вас спрашивал, Гершаль – Гришем заткнул его одним спокойным, тяжелым как свинец словом.

Ага! Тот самый! Угадал, жид! – набросился на него немец и так Гершаль отшатнулся, впечатанный в спинку дешёвого стула сразу и и клеймом его расы, злобой и силой голоса полицейского, похожего на пронизывающий до костей балтийский ветер. А тот, не обращая на хирурга внимания, повернулся к Гришему и продолжил:

– Вы не верьте ему ему, господин офицер, – почти интимно, принизив голос и наклонившись вперёд произнёс он, – Не верьте… Я не мазал.

Каков молодчага! – от неожиданности, все присутствовавшие в комнате, разом, не сговариваясь повернули головы в сторону дивана.

Оказывается Тампест уже давно слушал их разговор.

Ну-ка встаньте, – скомандовал полковник, – Дайте на вас взглянуть, Крофт.

Стараясь аккуратно наступать на левую ногу, видимо, из-за подёргивающей боли в левом плече, он подошёл к тут же вскочившему на ноги немцу.

Тампест оглядел его с макушки до ног, и остался доволен

Каков молодчага! – рассмеялся он и хлопнул новобранца своей единственной рукой по плечу – да так что у немаленький немец качнулся как кукла, – А, Гришем?

Тот промолчал. Впрочем, полковник и не нуждался в ответе.