Текст книги "Туата Дэ (СИ)"

Автор книги: Mary Renhaid

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)

Глава XXXVI

Какая-то часть разума твердила Джеймсу, что это бесполезно. Лили была мертва, безвозвратно, и точка. Но другой голос защищал позицию Джеймса. Это был сам Джеймс, его взрослая версия. Автономная маска, голем, андроид, созданный с одной целью – поддерживать своего нечаянного создателя. Поддерживать во всём, от жизни до недостижимых безумных затей. Джеймс-старший имел достаточно контроля, чтобы ограничивать младшего. Но недостаточно, чтобы делать это постоянно, простыми методами, или вовсе взять полный контроль. Оставалось искать решение проблем.

– Она не мертва, – твердил он. – Это всего лишь слово, которое придумали ленивые люди. Люди, которым было страшно, и которым было безразлично. Они плакали над погибшими, но ненавидели их достаточно сильно (путь и тайно), чтобы не возвращать. Не искать из заново. "Мертва" – это лишь глупое сокращение от словосочетания "НЕ ЖИВА".

– Крышесносная дедукция, – ответил другой голос, явно восхищённый. – Боюсь представить, какие мысли сокращают уже эти два слова.

– Видишь эту частицу "НЕ"? – продолжал Джеймс-старший. – Нам надо лишь убрать её, и Лили будет жива. Мертва – это галочка, это точка, это упрощение, нелепое и жестокое. "НЕ-ЖИВА" – это временное состояние...

– Состояние, вызванное твоим бездействием, мелкий бездушный говнюк! – ярко-малиновая молния пронзила мысли. – Только представь, что бы она делала сейчас, если бы ты не родился

– Скакала на коленях твоего отца, – заключил Джеймс-старший. – Её бы никто не вспомнил. Не отвлекайся. Нам нужно лишь просто перевернуть стакан.

– Но как?! – спросил Джеймс-младший. – Я не могу. Не могу даже вспомнить её полностью.

– И не стоит, малыш. Она была абузой. И ещё она делала тебе зло. Много. У неё крышу сносило постоянно. Потому что она была ДЕВЧОНКОЙ! Они всегда слабы и безумны. Как твоя мать. Но та, к счастью, умерла при родах, не успев как следует выебать тебе мозги.

– Вот видишь? – произнёс голем. – Мы уже ставим крест на твоей сестрёнке. А можем стереть её полностью. Как мы это периодически делаем. Ведь кроме тебя, никто не помнит её. Может, она никому и не нужна была? Даже тебе? А кто ты, кстати говоря?

– Я... – молодой Джеймс сглотнул. – Я никто. И ничто. Я отражение. Чего-то. Я зеркало.

– Так отрази ЕЁ! – приказал грубый голос.

– Нет, – заключил Джейм-старший. – Ты не будешь этого делать. Если у тебя больше нет интересных дел, кроме спасения погибшей шестнадцать лет назад старшей сестры, это не означает, что ты какая-то бездушная кукла-полиморф. Марионетки такими делами не занимаются.

– О нет, Щелкунчик ты мой, ещё как занимаются! – раздался солёно-кислый голос. – Просто ты марионетка своей мёртвой сестрички! Она тебя хорошо воспитала.

– Но, постой-ка, – возразил Джеймс-старший. – Ты не можешь быть марионеткой МЁРТВОГО человека! Это означает, что Лили жива, но контролирует тебя откуда-то!

– Может, она где-то недалеко?

– Слышит нас?

– ЛИЛИ! – крикнул Джеймс-младший в темноту. – Лили, ты здесь?!

Вся многомерная компания затихла, прислушиваясь к отсутствию эха.

– Не слушай этого еблана, малыш, – возник малиновый голос. – Он просто сраный демагог. Из-за таких сладких мыслей твоя сестра погибла. Из-за них люди страдают на протяжении всей истории. Ты знал об этом?

– Просто скажи, что я должен сделать, – ответил Джеймс.

– Убить их всех, мальчик мой. Это последнее желание твоей сестры, возникшее в её разуме за те секунды, когда она тонула с пробитой обугленной головой, падая на дно океана. Это будет и твоим желанием. Все эти "посторонние" – полумеры. Они боятся. Крысы на корабле. Ты теперь капитан.

– Я капитан! – воодушевлённо произнёс Джеймс. – Но что дальше?

– О, мой капитан, – малиновый голос стал ещё более тёплым и уверенным. – Дальше мы предадим воде морских крыс и огню другие корабли. Мы принесём немыслимые жертвы древним морским богам! Мы вырежем на телах адмиралов наши требования перед тем, как скормить их кракену! Мы обратим земли людские в глубоководные океаны! И тогда, только тогда, твоя сестра будет возвращена из тёмных пучин милостью древних морских богов, и вы вместе отправитесь на корабле в сторону солнца навстречу приключениям!

– А ты не наёбываешь часом, используя травмированного ребёнка в своих целях? – спросил Джеймс-старший.

– Совершенно точно, – ответил малиновый голос. – Требования для НАШЕЙ стороны неимоверно мизерные, поэтому обман целью не стоит.

– Тогда капитану, матёрому морскому волку, следует потребовать часть столь желанной награды в аванс. Всё-таки мировой апокалипсис – дело непростое.

Мальчик посмотрел на одну тень, затем на другую, и уверенно кивнул.

– Да будет так, – покорно произнесла алая тень и испарилась.

Посреди ничего было ничто. Абсолютный покой равномерно распределённых эквивалентных друг другу частиц. И никто не видел, насколько это было хорошо. Состояние, предшествующее первому дню творения.Какой-то незнакомый разряд привёл частицы в движение. Пробудил их ото сна. Перепуганные мириады мелких камушков принялись нервно сливаться друг с другом. На каком-то уровне они это всё предвидели. Все пути событий были открыты для них, воплощений вселенской инвариантности. И когда их стало слишком много, появилось что-то другое. Чужое. Инородное. Свирепое. Что-то...– Чт... – едва успела произнести девочка лет тринадцати, наблюдая воочию, как у неё отрастают руки, будто бы из воздуха.Но это было ничто. Просто удивление. Сразу за этим пришла боль. Боль лёгких, отравленных солёной водой и жившими в ней микроорганизмами. Боль барабанных перепонок, вышибленных высоким давлением водных толщ океана. Боль каждой мышцы, каждого суставчика, каждой кровопроводящей линии – все они были словно неоднократно сжаты заводским прессом. А также чудовищная головная боль.Поэтому в те секунды, когда тело инстинктивно дёргалось, выдавливая из себя судорогами отвратительную солёную жидкость, Лили желала только одного – умереть. Потому что всё это было ничем иным, как адским наказанием за самые тёмные и потаённые её поступки. Каждая её частичка желала снова стать отдельным и уравновешенным элементом посреди ничего.В памяти воскресли первые элементы бесконечного массива. Какие-то слова. Какае-то... цели? Желания... Прекратить боль. Но боль не прекращалась. Никакой отключки, потери желания, столь сочной, столь приятной, жизненно необходимой. Было лишь страдание, и оно тянулось. Это было физически невозможно.Глаза Лили заметили некий свет. Это было солнце, на небе. Но ощущалось как луна. Солнечный свет ещё никогда не было столь похож на лунный. Бледный ночной вечерний день. С этими мыслями Лили снова вернулась к немому созерцанию боли, сопровождаемому попытками вдохнуть воздух, который был также враждебен и не особо-то радовал своего нового гостя.Прошло неопределённое количество времени. Этого было достаточно, чтобы заметить, как боль перестала ощущаться. Сначала микро-дозами, постепенно ощущения притуплялись, пока не отказали совсем. Это было крайне мило с их стороны. Но тело всё ещё было крайне онемевшим.– ЛЫЛЫ?!, – раздался радостно-удивлённый возглас где-то поблизости. – ЛЫЛЫ!!!Лили узнала его. И эту дурацкую проблему с произношением её имени. И ещё многое всего. Но оно было где-то там. Позади. Давно позади. Теперь весь её горизонт мыслей занимал лишь абсолютный покой в виде несвязанных частиц. Тишина. И состояние НЕ-БОЛИ.– Я хочу быть ничем, – сказала Лили, но дальше мыслей дело не зашло. Губы не шевелились. – Оставь меня, – мысленно добавила она.Но разумеется, Джеймс ничего не услышал. И не понял. Даже не догадался. Преодолев предобморочное состояние, Лили постепенно начала догадываться, что произошло. Но это было невозможно. Это было чудовищно. Это было чудовищно жестоко и столь же нелепо. А ещё это было глупо. Вместо упокоения на дне атлантического океана после всех тягот и лишений жизни, вместо столь сочной и приятной гибели в ранней юности, вместо сладкого высшего этапа энтропии – ей придётся разбираться с Джеймсом. Вытаскивать его и выбираться вместе с ним. Опять.– Я не хочу, – подумала Лили. – Отпусти меня обратно. Или...Я заберу тебя с собой. Последние слова, не преодолевшие мысленный порог, возникли сверкающе ясно в изнурённом разуме девочки. Это был выход. Это был весьма хороший выход, потому что теперь всё было сложнее. Лили это видела. Она видел и помнила всё, произошедшее на тонущем лайнере и до этого. Она ничего не могла с этим сделать. А теперь это будет повторяться снова, в недоступном для изменения виде. А рвать на части их двоих будут не только оголодавшие матросы-параноики, но и оголодавшие сущности иного плана.– Джеймс вытащил меня из бездны, чтобы вынудить разгребсти эту грязь, – обречённо подумала Лили.Но злобы не возникало. В конце-концов, это ведь просто её младший брат. Что может пойти не так?

– Вы слишком много думаете, – произнёс человек в белом халате. – Весь мой обширный опыт говорит о том, что это крайне вредно. Особенно в нашей сфере работы со столь хаотичными субъектами.Мужчина в вельветовом костюме ударил кулаком по столу.– Не заливайте мне эти ваши сказки! – прорычал он. – Вы и только вы несёте всю ответственность за инцидент! За убийство семнадцати человек наказание только одно. За диверсию на трёх предприятиях водоснабжения – тоже одно. Вам дали эту собаку только потому что сочли ваши исследования достаточно перспективными!– Ну не только по этому, – человек в белом халате задумчиво почесал полуседую бородку. – Пойманный вами субъект был довольно популярен в совсем недавнем прошлом.– А теперь он удрал на одном из круизных лайнеров, – оборвал его вечерний посетитель. – Сразу после попытки самоубийства в вашем замечательном заведении. Сам факт того, что он не стал лезть в приготовленную им же петлю, говорит об одном: перед нами никакой не безумец. Он провёл нас, затем провёл вас, а теперь готовится наносить удары за пределами страны, на другом континенте. Мы поверили вам, но вашу ошибку никто не простит. Это всё вы и ваше самолюбие.– Ну ладно, – поднял руки человек в белом халате. – Я сдаюсь. Но что вы хотите от меня теперь? Информацию о пациенте? Мне нечего добавить к тому, что имеется в вашем ведомстве. Я не успел его как следует обследовать. В разговорах выглядел абсолютно нормальным.– И ничего более? Никаких странностей?– Хм... Ну если очень, очень сильно поискать что-то странное... У меня каждый раз возникало ощущение, будто я разговариваю не с ним.– А с кем же тогда?– Не знаю. Случайным гостем? Но манера общения и выбор слов определённо английский. Во всей биографии я не нашёл абсолютно ничего, подводящему к таким знаниям. А ведь он всего-лишь какой-то американский сирота, родители неизвестны, братьев или сестёр нет.– Хм, – вельветовый посетитель загадочно посмотрел в окно. – Английский говор? Возможно... Возможно, он направляется домой. Но как тогда...Кабинет накрыла тишина, ежесекундно прерываемая звуком стрелки часов.– Как тогда что? – не выдержал человек в белом халате.– Как он попал сюда?

В последнее время вновь появилось странное чувство. Что-то вокруг происходило, что-то необычное и черезвычайно любопытное – но за его спиной. Как бы он не пытался разглядеть, в чём же дело, всё утаивалось от его взгляда и оставалось недосягаемым. И это было особенно неприятно, ведь так никогда не было. Пропадали люди в Лесах – он их искал, в какие-то края забредали Безумцы – он за ними следил. Совсем древние события уже сильно забылись и вспоминать их не хотелось, но и в них его участие было достаточно значительным.– Сэр Лжек! – обрадованно обратился к нему один из гостей.Не отрываясь от окна, Лжек разглядел в нём отражение человека в белом, стоявшего рядом с ним.– Что? – выдавил из себя Лжек.– Я вас давно не видел, – сказал гость. – Как вы?Ему плевать на меня, подумал Лжек. Это всего-навсего прелюдия к реальной теме. Осталось лишь узнать, к какой именно.

– Чего вам нужно? – спросил Лжек.– Поговорить с вами, – признался человек в белом.– О чём? – поинтересовался Лжек.– Зависит от того, соизволите ли вы повернуться ко мне, – заявил гость.Немного подумав, Лжек обернулся. Отражение в окне его не обмануло: гость и вправду был целиком в белом одеянии, от обитой мехом треуголки с маской до испачканных сапог.– Славно выглядите, – отметил Лжек, повернувшиь обратно к окну. – Но мне больше нравится смотреть в темноту. Так что если вы не возражаете…

– Возражаю! – воскликнул белоснежный франт. – Мне нужна помощь.– Как и мне, – пробормотал Лжек.– Мне нужна ВАША помощь, сэр Лжек, – заявил франт.– Как-то банально звучит, – заметил Лжек. – Вы не находите?– Нахожу, ещё как нахожу, – бордро ответил франт. – Однако дело важное.– В этом я не сомневаюсь, – усмехнулся Лжек. – Кто-то пропал?– Это как посмотреть, – медленно произнёс франт.– В каком смысле? – удивился Лжек.– Вам не придётся никого искать, – сказал франт.Лжек повернулся.– Продолжайте, – сказал он, глядя франту в глаза.

– Не здесь, – произнёс франт, демонстративно оглядываясь по сторонам. – Видите ли, это дело мне хотелось бы сохранить в тайне.– А что так? – поинтересовался Лжек.– Сложный вопрос, – замялся франт. – Достаточно сказать, что для этого есть весомые основания.– Это для вас они весомые, – произнёс Лжек. – Стало быть, данное дело способно вам сильно навредить?– Возможно, – быстро ответил франт. – Так вы мне поможете?Лжек пожал плечами.– Посмотрим, – сказал он.– Тогда я буду ждать вас у ворот, – обрадованно произнёс франт и направился в гостинную.Лжек проводил его взглядом, а затем снова повернулся к окну. Раут был ещё в самом разгаре.

Уходя, перед самым входом Лжек столкнулся с только что прибывшей гостьей.– Всё уже закончилось? – испуганно спросила она, повернувшись к нему.– Всё только началось, – ответил Лжек.Франт действительно стоял у самых ворот на территорию поместья. А почему бы и нет, удивлённо подумал Лжек. Не одной же ей развлекаться этой ночью.– Вы даже представить себе, как я рад, что вы решили встретиться со мной, – обрадовался франт, заметив приближающегося к нему Лжека.– Боялись, что я не захочу иметь с вами дело? – спросил тот.– Ну, в общем да, – признался после некоторой заминки франт. – Мне казалось, я вас как-то… задел.– По вам и не скажешь, – произнёс Лжек. – Так вы расскажете мне всё, что не смогли там?– Вы знаете, – снова замялся франт. – Мне легче удаётся рассказывать о чём-то по пути.– По пути куда? – удивлённо спросил Лжек.

– Да куда угодно, – ответил франт, махнув рукой. – Главное чтобы там никого не было.– И не подумаю, – заявил Лжек. – Вы мне расскажете всё здесь и сейчас.– Здесь и сейчас? – растерялся франт. – Но зачем?– Затем, что если вы мне всё не объясните, я уйду, – ответил Лжек, скрестив руки на груди.Франт промолчал.– Ладно, – наконец сказал он. – Можно и здесь.– Я слушаю, – произнёс Лжек.– Это дело сложное, сэр Лжек, – начал франт. – Поэтому я не могу всё вам объяснить. Мне и самому многое непонятно. Вот вы, как мне известно, многое знаете. Так ведь?

– Допустим, – ответил Лжек.– Скажите, чем вы занимались раньше? – спросил франт.– Сами знаете, – сказал Лжек.– Искали пропавших, верно? – спросил франт.– Ближе к делу, – попросил Лжек.– Я стараюсь, – ответил франт. – Вы многих нашли?– Это не важно, – произнёс Лжек.– Что вы делали с теми, кого смогли отыскать? – поинтересовался франт.Лжек пытался понять, что нужно от него франту, но безрезультатно. Истина снова пряталась от него.– Скажите прямо – кто пропал и куда он ушёл? – спросил Лжек, устав от ожидания. – Боитесь, что я его не найду? Или что я его не верну к вам?– Я уже всё вам сказал, сэр Лжек, – ответил франт с нотками раздражения в голосе. – Ещё когда мы там с вами разговаривали. Вы забыли? Тогда я повторю ещё раз: вам никого не придётся искать.– Тогда зачем я вам нужен? – спросил Лжек.

Глава XXXVII

Фотографический снимок времени – Мать

-Хрррак! – сыто чавкнуло жадно, по– собачьи лакая то, что, что было в отлетевшей вместе с тоненькой похожей на фарфоровую чашку кости жёлто-зелёное похожее, не то на разогнутый чьими-то могучими руками серп, не то на нижнюю челюсть хищника лезвие.

Зрачки Утты, движением которых не управляла превращенная в одну серо-красную холодную кашу одним, не особенно затруднившим его движением, кора мозга, – расширились и смотрели на неё.

Голова девочки, превращенная в какой-то странно декорированный кубок одним движением, не стоившим однорукому почти что никаких усилий, мгновенно наполнилась густой,как хорошее вино,красной кровь.

Тело Утты ещё некоторое время удерживалось в равновесии – а потом она рухнула, прямо на стол, за которым сидела вся семья, распластав руки. Вино из её черепа, впитавшее в себя нежный вкус юного мозга, тут же пролилось большой неаккуратной лужей… Первым движением, почти неосознанным, у матери было встать и вытереть, снова вымыть до блеска испачканный пролитым напитком обеденный стол.

Только потом она закричала.

Выражение лица английского офицера, глядящего на совершённое им, оставалось неизменным и даже скучающим. Он выполнял сейчас какую-то нудную и тяжёлую работу, которую просто надо было выполнить . Что-то столь же мало затрагивавшее его внутренний мир – если только внутри его черепа, за жёлтыми глазами, был какой-то мир,а не наполненная парой горстей праха пустота сгнившего мертвеца, – как рубка дров

Убийца вытер лезвие, которое, местами, начинало поблескивать жёлтым в тех местах,где патина стёрлась о кость и обивку кресла.

– Ну вот зачем ты это сделала? – спокойным голосом произнес он, – Милая.

Мать сначала не поняла, что обращаются именно к ней.

Это было бы понятно – если бы убийца говорил с трупом.

В радиопостановках такие всегда говорят с убитыми красавицами, – а Утта была(БЫЛА ! ТЕПЕРЬ НАВСЕГДА – БЫЛА!) красивой.

Злодеи не сносят пол-головы.

Злодей, аккуратно взрезает кожу и мясо, чтобы подсоединить мертвым и пустым сосудам механическое сердце – часовую сферу из сотен вращающихся шестерёнок и валов.

Лишь потом он, заговаривает с прекрасной покойницей, отбросив с пепельно-серого лба чёрные волосы, в то время как медные поршеньки насосов хотят вверх-вниз, как наигрывающие колыбельную клавиши клавесина -отсасасывая отсавшуюся трупную кровь, и заменяя ушедшую жизнь светящейся зелёной энергией раствора солей радия – которая и будет питать отныне механическое сердце, вечно покорной служанки-трупа.

Маньяки обязательно потом разговаривают с жертвами, надеясь вымолить у них прощение или клянясь вечной любви… По крайней мере, она так читала в полицейской хронике.

Такими должны быть злодеи и маньяки.

Злодеи не сносят своим жертвам пол-черепа с таким остающимся спокойным даже при страшном и отвратительном для любого человека зрелища человеческих потрохов, лицом, недовольно подергивая уголком губы будто случилась досадная незапланированная помеха, а потом – обращаются к окружающим, будто бы убеждая помочь. Будто бы помогать этой серой шинели с огромной серой саблей из желтого металла в который впиталывались кровь и мясо её девочки – непреложный и святой долг несчастной женщины . А она посмела…

Развернувшись, он быстро зашагал ней. Подойдя к матери Утты, однорукий офицер, неожиданно отбросив только что вытертое им лезвие, сиротливо звякнушее по столешнице, в сторону. прямо в лужу начавшей уже подсыхать крови.

Питекантроп в военной форме взял своей единственной обезьяньей рукой привязанную к креслу женщину за щеку. Потом, больно, до слез, рванул кудри. Ладонь, густо заляпанная ещё теплой, но уже подстывающей и липкой как крахмальный раствор кровью, возила по её лицу как некая кисть – бывшим доселе чистыми щекам, лбу.

Сжав её волю как орех, между большим и указательным пальцем, он не давал несчастной матери, на глазах у которой зарубили дочь, заплакать.

А потом поцеловал. Женщина иногда представляла как её насилуют – и в первые послевоенные годы эти плохие сны могли обернутся явью. В этих кошмарах её тоже целовали. Грубые обветренные губы терзали её рот будто имелся ещё один, ранее неизвестный в Европе, способ лишить девушку девственности. Это было так же больно, как руки мнущие её груди и тяжёлый белый кулак, ударяющий, в ещё не заживший после рождения последней дочери, живот. Но, по крайней мере, у них были губы.

А сейчас будто бы её, положили в тесный снарядный ящик – такие использовали заместо гробов, – и сверху, не замечая, что она ещё жива, грохнули сухие, обтянутые кожей гнилые кости, движения в которых порождали иногда касавшиеся её кожи, ползающие по наваленному на неё, обглоданному костяку, холодные от покрывающей их слизи, трупные черви.

И застегнув замки, понесли.

Она хотела бы рваться и метаться, отбросить от себя жуткого любовника – но доски впивались в локти и ладони, не давая сделать ни единого движения. А шевеления головой приводили только к тому, что она плотнее прижималась к сохранившему остатки кожи и черного мяса черепу. И не возможно было разобрать – то ли она целовала лишенные плоти, бесчувственные челюсти, то ли мертвец лобзал её своими стучащими от каждого шага, от каждой неровно каждый неровности на дороге зубами. Настолько страстно было это изъявление чувств.

-Сладкая, – произнес, дав наконец испуганной до такой степени,что огонек горя, на мгновение, притух, немке, вдохнуть, наконец, воздуха. Сам он дышал всё так же ровно, -Сладкая.

Я не понимаю, -произнесла женщина, наконец, обретя дар слова, – Я не понимаю ничего из того, что вы говорите. Слышите! Вы! Не понимаю! Ни ! СЛова!

Глухо прозвенело тяжёлое бронзовое лезвие о поверхность обеденного стола, вокруг которого собралась семья. Привязанная к стульям.

Всё ты понимаешь, – ответил Тампест, всё так же, по– английски. Его совершенно не заботило, что они с хозяйкой квартиры, захваченной им с налёта, говорят на разных языках, – Всё. Абсолютно.

Кровь, стекавшая с жёлтого металла, собиралась в черную лужу на лакированном дереве.

Он быстро наклонился поцеловал её в сухую щеку.

Мать вскрикнула – и, дёрнувшись, попыталась высвободить руку, чтобы прижать её к ране. На самом деле, это только казалось поцелуем. Мужчина, своими на диво острыми и сильными зубами прокусил ей кожу до крови -откусив и проглотив кусочек её тела.

Будешь дальше их подначивать – сказал он аккуратно утирая, губы платком и убирая его в карман, – Слетят головы оставшихся. Рты на замок, что вам не понятного, дуры?

Подул странный ветер. Тем более странный, что окна в их квартирке господин офицер закрыл.

Мать впустила господина офицера – потому что… Потому что… Потому что он военный! Не пьяный! И не солдат! От него странно пахло горячей нефтью – как от свежеуложенного асфальта, но он – английский господин!

Почему они сидели привязанные? Потому что их, в начале, было четыре. А теперь осталось две.

Когда он вошёл, заплакала маленькая Улла, лёжа на пелёнках, сжимая розовые кулачонки. Мама хотела посмотреть -не развелась ли у неё там сырость или взять девочку на руки, но их странный гость успел первый. Плач испугавшейся вошедшего Уллы в колыбельке замолк так быстро,что они даже не успели понять – что это за сухие красные ягодки брусники рассыпались по маминым подушкам и теплому одеяльцу – и почему тихо садятся, опускаясь на пол, на перин, и на пухленькое, в накрахмаленном и чистеньком чепчике, личико их сестры, вспугнутые резким движением перья из разрубленной подушки.

Если дети были уверены, что страшный незнакомец, что стоит, смотрит на них, наклонив голову и положивши единственную ладонь на рукоять своей огромной косы из золотого металла,оказался здесь из-за Матери, то сама Мать была уверена, что ей послан Богом. Неужели( крупные капли плавленного хрусталя, обжигающие и солёные катились по щекам), она их любила недостаточно?

Небеса над Германией серы – будто посыпанные промокшей, холодной золой. Оттуда дуют холодные ветры. Такие сильные – будто вращаются сразу сотни винтов многоглазых страшных “Ланкастеров”. С небес, глядят ангелы в полированный хрусталь установленного бомбового прицела, установленного рядом с бомболюком огромного как город “Ланкастера” – чьи медленно вращающиеся винты, масляно блестящие свете сразу двух лун, похожи на дорожку света на глади ночного озера..

Ангелы крутят маховики бомбового прицела из высокопрочной полированной стали с нанесенными черными цифрами сноса, курса и ветра и в сдвигающихся пересекающихся прицельных кольцах, сжимающих и рассекающих, начинают истекать кровью грешные души.

Летящие на “Ланкастере” огненные ангелы видят – Мать прижила их не в браке и не от любви.

Утта – от американского солдата, пойманная в подворотне. За банку кофе. Так давно,что успела вырасти.

Улла – за американские доллары. От моряка. Слишком долго и слишком неосторожно, лишенный женской ласки зверь тушил огненную похоть в её влажном и мягком нутре. Ей было больно, её рвало на части словно железным стержнем – она даже слышала шипение раскалённого металла. Но даже когда на обожженную плоть выплеснулось что-то похожее на расплавленный свинцовый припой, которым ещё сотни две назад вполне могли бы залить ей… Если бы признали ведьмой, понёсшей от инкуба, конечно.

Даже когда ядовитый,отравляющий мозг металл лился внутрь неё – она не заплакала. И даже донесла в себе, сжимая в кулаке чёртовы серые бумажки..

Но она всех любила, их всех! Она могла бы вытравить, но ведь оставила же…

Мать глотала солёные капли, лившиеся ей в рот.

Но божий ангел в форме британского офицера – с помощью тончайших волн бомбового радиоприцела, – легко проникал в мысли немки. Он помнил, как мать ловила себя на мысли, что бы их лучше не было. Что лучше бы они не рождались…

Как даже позволяла старшим сёстрам бить Утту, слишком поздно вмешивалась в детские ссоры…

Щелкнула бензиновая зажигалка

Как загипнотизированные все смотрели на блюдечко в которое падали капли прозрачного расплавленного воска. В ещё не застывшую лужицу корявая рука черного властного человека поставила и утвердила желтую свечу с праздничной рождественской картинкой – найденную им, видимо, в одном из шкафов.

Мы все замёрзли, – сказал Тампест им по-английски, которого никто кроме него не понимал, – Сидите, мои милые леди. И ни в коем случае не вставайте. Я поставлю чай…

Он в самом деле ходил на кухню. Там грохотали его шаги. Он что-то делал. Но Мать так и не услышала как там шумит газ. Какая-то мысль Она смотрела на синее пламя свечи так будто от этого зависела её жизнь…

Помнил ли Тампест, уже через десять минут, о существовании пяти женщин?

Об Утте – от американского солдата, дочери подворотни?

Об Улле – купленной на распродаже, по дешёвке, за честно заработанные доллары. Случайно – вместе с нужным товаром?

Об их матери?

На кой черт о том, что они вообще есть полковнику нужно было помнить даже спустя пару минут?

Мысли о них сдуло из головы, как пепел – взрывом.

-Часы свиданий закончились, – равнодушно отреагировал часовой. Очень легко быть уверенным, когда от всего остального мира тебя отделяет тяжёлая стальная дверь, – И в любом случае…

Вас должны были предупредить о моем визите, – настаивал Тампест.

Глаза, такие же унылые, как висящие под носом усы, под серой пилоткой в щели

Я позвоню на пост, начальнику смены, – пожав плечами, сказал часовой и прорезанная в толстом клепаном укрепленном полосами железа металле прямоугольная щель с лязгом закрылась.

Немец, и в самом деле, развернувшись на каблуке, сделал первый шаг к караульному помещению из красного кирпича. Всё-таки британский офицер наверняка появился здесь не просто так … Но это определённое нарушение заведенного порядка. Мир колеблется и громы небесные грохочут как кровельное железо, если нарушается раз и навсегда заведенный, привычный и единственно правильный ordnung – и целая минута потребовалась ему, чтобы понять реальность доносящихся до него звуков.

Срывая с плеча своё единственное оружие, он посмотрел на массивную воротину, дрожавшую словно бы под ударами кувалд. Не сразу, в подступающих вечерних сумерках, он заметил загорелую до черноты огромную руку, которая схватилась за шершавый черный камень, венчавший гребень возвышающейся почти на три человеческих роста толстой стены из красного кирпича.

Halt! – прицелился он поверх ворот, забывая от страха, что его винтовка не заряжена.

На секунду часовому показалось, что все прекратилось и стало таким,каким должно быть. Он на посту, он приказал нарушителю и тот…

А потом, тот самый британец, подошвой своего сапога нащупал клепку, полоску стали идущую наискось ворот или ещё какую-то неровность на поверхности массивных ворот, оттолкнулся, одновременно рванув вверх все тело своей единственной огромной рукой.

Ворота отозвались ещё одним раскатом грома на удар толстой подметочной кожи, совсем таким же как в тот раз, когда этот бежал вверх – иных объяснений для грома, кроме как удары узких, блестящих как нефть сапог по воротам, отталкиваясь от клёпки в металле, теперь у часового не было.

Застыв, на мгновение в неустойчивом равновесии на самом краю, он оттолкнулся носком от каменных глыб, словно танцор, исполняющий хитрую комбинацию из природной гибкости тела и отточенного искусства – и прыгнул – как дикая собака прыгает на бегущего человека. Прямо к светящей бледным белым светом, только взошедшей, Селене, первой, материнской луне.

И задранная потоком воздуха незастегнутая тяжелая шинель трепетала как огромные крылья за его спиной

Halt, – прошептал несчастный бюргер, – Bitte…

В полёте, монстр занёс для удара свою единственную руку в которой он держал не то топор, не огромную косу похожую на топор.

Плохо вычищенный затвор сразу стал слишком тугим и неудобным. Как он чёрт, вообще, должен двигаться… Боевая пружина карабина, загнала сразу два блестящих, как лужа пролитого масла патрона и в казённой части словно бы по-новой открылась стянутая плохими швами глубокая рана.

Даже под ударами ладони, металлический стержень отказывался идти вперёд,а перекосившие патроны намертво заклинило так,что пришлось бы разобрать его старенький “маузер”, чтобы вытащить их.

Мысль, что стальным стволом можно и заслонится, а то и ударить, вколачивая этот фарфоровый, неестественно бледный нос, копию настоящего человеческого, обратно в дыру на черепе, которую он заслонял – запоздала. Тяжёлое, весившее не меньше чем карабин, кривое лезвие, просвистело рассекая лунные лучи – и к силе обычного удара, добавился весь немалый вес Тампеста, падавшего почти с пяти метров.

Древнее бронзовое лезвие легко рассекло наискось слегка полноватого, низкорослого охранника так же легко, как хорошо наточенный тесак в руках опытного мясника отрубает кусок от свиной туши. Голову, ляжку, ребра… Чего желаете?