Текст книги "Последняя легенда Анкаианы"

Автор книги: Лертукке

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Когда же он отнял смычок от струн, Кэсси некоторое время приходила в себя, сидя на постели и глядя перед собой в пространство восхищенными глазами. Вздрогнув от звука вылетевшей кнопки, ознаменовавшей конец пленки в кассете, девушка сфокусировала взгляд на Алике.

Он уже успел повесить скрипку на место и теперь сидел на стоящем посреди комнаты чемодане, уперев локти в колени и склонив голову.

– Аланкрес...

Аланкрес не пошевелился.

– Аланкрес, кто это... сочинил?

Вампир приподнял голову настолько, чтобы коротко взглянуть на нее сквозь свисающие на лицо выбившиеся из хвоста спутанные волосы.

– Ты.

Кэсси некоторое время молчала, затем вынула из магнитофона кассету, с намерением засунуть ее чуть ли не под подушку.

–Нет, – сказал Алик, появляясь рядом и протягивая руку, – ты оставишь ее мне.

– Но почему?

– Она мне нравится. Это могло быть только раз.

– Ее можно переписать...

– Жизнь нельзя переписать. Или я получаю от тебя единственный экземпляр, или...

– Или?

– Или я получаю и то, и другое, – после некоторой паузы, монотонно и глухо сказал вампир.

Когда костлявые пальцы сомкнулись на по другую сторону от кэссиных, девушка настойчиво притянула Алика за кассету.

– Всегда так, – сказала она. – Всегда мне остаются только воспоминания... "И то, и другое..." А мне, елки, ни того, ни другого.

– У тебя останется твоя жизнь, – вкрадчиво и немного насмешливо сказал Алик. – На память обо мне.

– На хрена мне такая жизнь!.. Давай.

– Что?

–Сыграй себя и отдай мне. А то я тебя растворю в царской водке, разолью по бутылкам и буду хранить в подвале.

– И не забудь набить чучело из теткиной кошки, заморозить симпатичные тебе продукты, засушить все цветы, до которых дотянешься... А я, кстати, не такое уж золото, чтобы растворяться в царской водке.

Кэсси отобрала у него кассету, вставила в магнитофон. Отмотала. Нажала кнопку воспроизведения и ничего не услышала.

– Как ты совершенно правильно заметила, – сказал вампир, садясь рядом и обнимая ее за плечи, – я не умею играть на скрипке. Просто мне сегодня хорошо, и я решил поделиться. А это все действительно о тебе.

– Спасибо, любезный Алик, – через некоторое время смогла произнести Кэсси.

Черные листья всплывали за окном из синеватого предрассветного тумана. Кэсси деликатно, двумя пальцами убрала со своего плеча руку Алика, потому что даже мысль о таком его прикосновении показалась ей странной, как только она ее осознала. А осознала не сразу, потому что рука была теплой. При мысли о том, каким образом сосед по комнате этого тепла набрался, ее передернуло. Аланкрес повиновался.

– Ты...

Кэсси рассматривала тонкие пальцы. На безымянном ноготь был разломан надвое, точно вдоль.

– Ты, когда... когда ты уходишь, – выдавила из себя Кэсси, и сделала паузу, обозначая ситуацию, – ты... оглядываешься?

– Нет.

Очерченные слишком прямыми линиями губы чуть разомкнулись на фоне светлеющего окна.

– Ты не... – внезапно возникшая мысль показалась ей абсурдной.

– Возможно. Иногда мне так кажется. Вот сейчас, например. Я не боюсь рассвета, а он будет уже через полчаса.

–Но в тебе зло.

– Не знаю. Мы не различаем добра и зла так, как их различаете вы.

– Кто "мы"?

– Те, кто ушли.

– Ты сейчас в своем прошлом?

– Я ... – поймав взгляд Кэсси он не стал продолжать, – ...очень любил встречать рассветы. Все кажется замершим и загадочным. Ветер стихает, холод. И на листья медленно оседает туман. А потом, когда капли росы поделят между собой нежные оттенки радуги, начинают петь птицы. Они еще сонные, им холодно, но они знают, что это ненадолго... Встреть за меня рассвет.

Кэсси вышла в холодную тишину осеннего сада, посмотрела на желтеющие и краснеющие листья, на намокшие и увядшие цветы, облетевшие несколько сиротливых роз на грядке, землю, покрытую инеем и, опустившись на ступени крыльца, смотрела, как смешиваются перед глазами дрожащие и посветлевшие краски чтобы, подобно росе, стечь по щекам.

В этот день она тоже не уехала.

Спать больше не хотелось, кошка бегала следом и громко орала, обрадовавшись, что, наконец , исчез Алик. От своего корма тварь отказалась, Кэсси сварила ей кашу, налила в миску и поставила у двери, а сама решила помыть оставленную с вечера тарелку. Во время этого процесса оторвалась труба из-под раковины, немного воды вылилось прямо в помойное ведро, Кэсси взяла его и понесла выносить. По дороге вспомнила, что забыла выключить воду. Быстро вытряхнув помои, наполовину себе на ноги, она бегом вернулась в дом, отловила в луже трубу и, выключив воду, попыталась приладить трубу на место, попутно задев оставленную на краю раковины тарелку и разбив ее. Кошка, вся на нервах с прошедшей ночи, от этого звука ломанулась вон, опрокинув по дороге недоеденную кашу, пробежала по ней, оставляя в сторону двери богатые манные следы и исчезла.

Кэсси собрала тарелку. Бросила в ведро, куда тут же грохнулась труба. Вынимая ее, скользкую и мокрую, Кэсси порезала палец о фарфоровый осколок с незабудками. А когда вытирала разлитую по полу кашу, налила на порез грязной воды, от чего в пальце появился неиссякаемый источник противной дергающей боли. Пол она, правда все же вытерла, миску помыла, а ведро чуть не вынесла вместе с трубой, но потом вернулась, осторожно выковорила ногой последнюю, попытавшись не просыпать осколки и пошла к помойной куче. По дороге, оклемавшаяся и вспомнившая, что она голодна, кошка догнала ее. Наступив на нее, Кэсси поняла, что в этот день лучше никуда не ехать. Она поставила ведро на грядку, села на него, еще немного посидела, покурила и решила сегодня, соблюдая всю возможную осторожность, пойти к Оське.

Когда она подошла к калитке, то увидела прислоненный к стене дома мотоцикл. Она вспомнила слова Аланкреса про то, что он собирается охотиться в городе и почувствовала себя так, словно ее посадили охранять большую бомбу, которую планировалось сбросить в мирном поселке. Когда Алик проснется, подумала она, надо сказать ему, чтобы он убирался вон.

Мысли о питании Алика почему-то вместо отвращения напомнили ей самой, что она еще не завтракала. Во время осторожного приготовления еды пошел дождик, и Кэсси решила остаться дома. Она немного позанималась всякими домашними делами, избегая колюще-режущих предметов, а после обеда засела в ванне с книжкой. Та была такой замечательной, что Кэсси очень скоро забыла о своем неудачном дне, о бандитах, об Алике, Генрихе и прочей дребедени. Она заснула, и ей снился какой-то очень замечательный сон, который забылся, как только она открыла глаза.

В ванну текла струйка горячей воды. Кэсси подумала что, если б не эта струйка, она замерзла бы. В руке у нее была книжка, а между книжкой и пальцем – записка, на которой мелким и округлым почерком было:

"Кошка твоя очень любит ваниль – она съела кашу с ней даже в моем присутствии. А еще у тебя странная раковина, у них вообще-то внизу труба, если я правильно понял, но у твоей ее нет, поэтому я какую-то приделал, чтобы помыть миску. Хотя, может, не надо было, кошка ее оставила почти чистой.

Умоляю, хоть раз посиди вечером дома, дочитай книжку, там дальше забавно.

Я ухожу, не знаю, вернусь или нет, поэтому, на всякий случай, прощаюсь. Прости, если мое присутствие тебя сильно угнетало – я знаю, что перед человеком, общающимся с врагом рода человеческого, возникает масса морально-этических проблем, которые нельзя решить иначе, как прекратив это неестественное общение.

Еще раз прости, если что не так. Если повезет, с удовольствием извинюсь лично.

А. Г.

Кэсси встала, накинула халат, выключила воду и, проходя к себе в комнату задумчиво провела ладонью по кошке, сидевшей в коридоре на тумбочке.

– Интересно, – пробормотала она, – я чего-то не понимала всегда, или только сейчас настолько одурела?

Она взяла телефонную трубку и некоторое время смотрела на нее, пытаясь собраться с мыслями.

24. Пустырь.

– Свою часть договора мы выполнили...

Энди, присев на ручку синего дивана одной рукой прижимал к уху трубку, а другой выдирал из дивана ворс. Он нервничал. Хоть теперь он уверился, что ему в ближайшее время ничего не угрожает, кроме одного ненормального, а остальных была возможность как-то нейтрализовать, чем он последнее время и занимался, вместо того, чтобы оборудовать свой замечательный дом, в котором он решил создать коллекцию анкаианских сокровищ, благо, начало положено, но все же напряжение не отпускало, и Энди знал, что теперь оно отпустит только в том случае, если он провернет гору работы.

Он любил эту скорость, с которой жизнь вынуждала его принимать решения, и любил скорость, с которой сам был способен изменять жизнь. Пока что он лидировал в этой гонке, и знал, что когда-нибудь, если повезет, придет время отойти в сторону. Если не повезет, что скорее всего, его отодвинут.

Дверь отворилась бесшумно, что Энди очень не любил, однако возмущаться не стал, потому что вошел Алик. Вошел, как к себе домой, прошел мимо занятого разговором гангстера и остановился напротив окна.

Был бы Энди повпечатлительнее, его бы уже начало трясти от этой хрупкой и бледной фигурки, возникающей самым неожиданным образом и в самых неожиданных местах, словно природное явление.

Бандит положил трубку.

– Аланкрес...

Голос его был серьезным и немного усталым.

– М?

Аланкрес изящно повернулся и склонил голову. Вид он имел слегка настороженный.

– У меня есть предложение.

Энди снял обруч, положил его на стол и начал спокойно отстегивать цепочки.

– Стриптиз, – обрадовался Алик. – Чего добрый Энди ждет от меня? Спилить клыки? Питаться рыбой?

– Ты, я вижу, переселился, – сказал бандит. – Думал, я причиню тебе вред?

– Конечно. Именно так я и думал. А как ты догадался?

– Мы должны доверять друг другу.

Аланкрес некоторое время ничего не говорил, и, будь на его месте нормальный человек, Энди сказал бы, что он выглядит ошеломленным. Потом он моргнул и спросил:

– А зачем?

– Я с прошлой ночи знал, что ты у Кэсси, но не пришел. А она уже должно быть рассказала своему любовнику о месте, где ее держали, хорошо еще, что то он не успел передать все это в центр. Ведь это ты ее спас?

– Откуда ты знаешь, что не успел?

– Я тебя первый спросил... Знаю, там мои люди.

– Конечно я. Но она первая.

– Фигня, – отмахнулся Чогар. – Зачем тебе это?

– А зачем мне альянс с тобой?

– Власть и деньги.

Алик мотнул головой.

– Покой, – возразил он. – Власть покоя не дает, деньги... отчасти. Мне пока достаточно. Это благодаря тебе, и я не остался в долгу. Вот фотография.

Он передал ему неизвестно откуда взявшийся в его руках снимок из разряда моментальных,

Энди взял его и повертел в руках. Но думал он о другом.

– И теперь ты уедешь?

– Помнишь, как ты немного не верил, что я есть? – спросил Алик после долгой паузы. – И ты был прав. Я не существую. Для тебя и других людей вампиры не существуют. Они существуют для себя. Нарушая это принцип, они перестают существовать, что нежелательно.

– Но власть обеспечивает покой.

– Дорогой мой Энди, – пробормотал Аланкрес, подходя вплотную так, что гангстер начал чувствовать исходящий от него холод, – мне не нужна власть...

Энди смотрел прямо в вязкие серые глаза, затененные длинными ресницами, темные и влекущие, которые казались мягкими, как серый, теплого зеленоватого оттенка мех. Или как плесень. Огромного труда Энди стоило не отскочить назад. На его плече лежала рука , и он с трудом поборол желание отшатнуться, несмотря на мягкий, притягивающий взгляд вампира. Он начинал жалеть, что отказался от мер предосторожности.

Власть у него была. Энди понимал, что сейчас его могут заставить сделать все, что угодно.

И еще он понимал, что не заставят. Аланкрес слишком самонадеян, подумал он.

– Тогда зачем ты пришел?

– А помимо желания записаться тебе в киллеры, поводов быть не может? Я просто не люблю, когда меня вынуждают. А насчет девицы... Я не хочу, чтобы она умирала.

– Но тогда мне придется менять место.

Энди был бы удивлен, если б Алик привел ему в качестве аргумента что-нибудь о ценности человеческой жизни.

– Она забудет.

– А ты? Ты уже предал меня, вытащив ее.

– Ну так убей меня.

Алик отвернулся, стянул с хвоста какого-то странного вида скрепку и рассеянно вертел ее в руках. Он услышал шум мотора, даже двух, и одновременно с этим у него возникло странное чувство, в котором он не мог сразу разобраться и, возможно поэтому решил подождать и посмотреть.

Окна Энди выходили на другую сторону, и Алик не видел, как к дверям бара одновременно подъехали две шикарные машины. Из одной вышли два охранника в черном и отворили дверь, выпуская высокого седовласого старца в красном просторном одеянии. В его неторопливых движениях , чувствовалась, как уверяли все, кто знал его, сдержанная, но недюжинная сила. Одной рукой в черной тонкой перчатке он придерживал край накидки, а другую прятал в складках одежд. Не обращая внимания на собравшуюся у дверей подгулявшую толпу, он, подобно видению, проскользнул в узкую дверь черного хода.

Из другой тоже вышли двое, одетые в форму государственных служащих, открыв дверь перед широкоплечим господином в белом костюме, контрастирующим с темными кудрями зачесанными назад от смуглого худого лица, а пальцы украшали три одинаковых перстня с разного цвета камнями – два на левой руке, алый и желтый, и один, цвета морской волны, – на правой. Движения его ничем особенным не отличались. Он поприветствовал старца церемонным поклоном, хоть было видно, что человек в красном удивился, встретив его здесь. Обладатель разноцветных перстней, если же и был удивлен, то ничем этого не показал.

Алик услышал звук шагов одного человека на черной лестнице, и посмотрел на Энди. Тот по-прежнему пребывал без какой-либо защиты и не особенно волновался. Однако поразмыслив, Алик решил все же его покинуть. Он раскрыл окно, сел на подоконник и тут Энди сказал:

– Подожди.

– Чего?

– Кого, – поправил его Энди, когда дверь в его комнату отворилась, и вошел Асет.

Некоторое время они с Аланкресом неподвижно смотрели друг на друга. Асет вспоминал висевший у него в галерее портрет Эсты.

А перед глазами Аланкреса возникла целая сцена с участием его матери. Это был ее последний день, вернее, ночь. Она смотрела на тусклый квадратик рассвета в окне под потолком и молчала. Они все молчали. Может быть из-за приступа лихорадки, может быть, потому, что память, оберегая его разум, выбросила все остальное, Аланкрес помнил только одну ее фразу, которую она сказала беспечным тоном, это был ее обычный тон, и он не менялся, хоть это и казалось диким тогда, но теперь, только теперь, почему-то успокоило его, и он подумал, что может быть, это от того, что он близок к смерти...

Она тогда улыбнулась, как будто знала что-то, недоступное остальным, и в ответ на какую-то сказанную им фразу, обычную в такой ситуации, сказала: "Это не важно, птенчик. Это абсолютно не важно..."

– Добрый вечер, – сказал монах глухим и низким голосом, совершенно не похожим на то, что можно было бы ожидать от него услышать. – Энди, представь меня.

– Асет, – невыразительно сказал Энди, но тон показался ему не по ситуации глупым, и он добавил, – в силах которого спасти твою бессмертную душу.

Алик почувствовал накатившую вдруг волну слабости, и понял, что даже говорить ему будет трудно.

Лицо дедушки Асета было из тех, что не запоминаются, если не смотреть в глаза. Он откинул капюшон, и внимание Алика на мгновение привлек его экстравагантный облик – седые волосы, заплетенные в три косы, из большого числа мелких прядей, украшенные странными вещами.

– Как любезно, – сказал Алик, изо всех сил стараясь, чтобы не заплетался язык, – жаль, что я не могу ответить вам тем же... Я верю в катарсис.

Жуткая слабость усилилась, когда Асет шагнул к нему, и Аланкрес не стал напрягаться, чтобы удержаться на подоконнике. Он просто откинулся назад, и никто не успел его удержать.

Асет опомнился первым. Он выхватил из складок одежды какой-то черный, расшитый мешочек, подскочил к окну и кинул его следом за Аликом. Потом сделал еще шаг и посмотрел вниз, перегнувшись через подоконник.

– Идиот, – сказал он, обращаясь к Энди. – Я же просил не дать ему уйти.

– Кто ж знал, что он через окно собирается...

– Можно было предположить. А теперь вот он упал. И мне вниз тащиться.

Асет легко скользнул к двери и так же легко – за дверь.

– Если ты так таскаешься, то как же ты ходишь, – проворчал Энди, сбегая следом за ним по черной лестнице.

Асет видел в темноте, очевидно, лучше, потому как не спотыкался. Когда они сбежали вниз, кто-то приоткрыл дверь из бара, чтобы заглянуть в черный проем. В пробившемся из-за нее луче света, Энди и Асет увидели дверь на улицу. Она была заперта.

Энди, не долго думая, вышиб ее ногой, после чего хромал, но зато надеялся, что немного поднял себя в глазах Асета.

Вампира они нашли у самой кромки воды. Асетов мешочек попал ему на руку.

– Мощи св. Ипполита, – прокомментировал он увиденное. – Эту нечисть к земле прижимает, словно тяжесть немыслимая. Слабеет эта тварь в его присутствии.

Из-под ногтей вампира выступила кровь, черная в звездном свете. Одна рука и голова его находились в воде, и волны играли длинными волосами, словно тонкими водорослями.

Энди, пиджаку которого меньше мешал океанский бриз, чем облачению Асета, подошел и осторожно переложил мешочек с мощами на землю рядом.

– Что, и тебя тоже? – пробормотал Асет. – Только святой Ипполит мог устоять перед этой нежитью...

– И ты, – тихо сказал гангстер.

– Давай, сгребай его в кучу, и потащим, – скомандовал Асет. – Они легкие...

– Куда потащим?

– Ко мне, чтоб не сбежал... Там и поговорим с ним.

– Он обидится.

– Извинишься.

Энди поднял руку и указал на себя чуть согнутыми пальцами.

– Я ?

– Ну не я же... Я их вообще не выношу. А еще василисков не люблю жутко, но они не такие, конечно...

– А русалок? – тупо спросил Энди.

– Кого? На Анкаиане нет русалок.

– Так она, в натуре, суша...

Асет подозрительно на него посмотрел, однако нести Алика доверил. Энди обхватил его одной рукой, а второй взял мешок, чтобы не отдалять источник воздействия от объекта. Объект и источник цеплялись за хилые кусты по краям узкой тропинки, ведущей к площадке перед входом, освещенной полудохлой лампочкой.

Порадовавшись, что им удалось попасть в тот редкий момент, когда перед входом никого, кроме остекленевших субъектов не стояло, не лежало и не ходило, Энди погрузил Аланкреса в машину Асета. Асет тем временем огляделся и, махнув рукой Энди, чтобы подождал, ушел искать свою свиту, которая не теряла времени и уже сидела в баре. Энди, не совсем понимая, что он хочет от Алика, решил на всякий случай извиниться заранее, но потом, разобрав в темноте заднего сиденья выражение глаз пришибленного вампира, счел за лучшее сгонять за своими сброшенными аксессуарами. Когда он подошел к пролому двери, оттуда вышел человек в белом костюме и поздоровался. Голос был незнаком Энди, пришелец благозвучно грассировал, и речь его осталась бы в памяти, встречайся он раньше. Пока Энди прикидывал, как отвязаться от него до прихода Асета, господин в белом рассеянно протянул руку, из атрибутов которой Энди больше всего позабавил большой перстень с синеватым камнем, повернул выключатель над входом. Чахлый свет немного усилился, и Энди всмотрелся в контрастные тени, образующие черты его лица, и чуть не упал.

Это был мэр.

Некоторое время он только молча смотрел на правительство, встреченное, так сказать, в подъезде собственного дома, пытаясь увериться, что ни зрение ни память его не обманывают.

– Добрый вечер, – сказал он наконец, соображая, на какой уровень необходимо подвинуться башкой, чтобы предпринять такую психическую атаку. Пришел к выводу, что сильно.

Глубоко очерченные выразительные глаза с темными веками смотрели сторону оставленной им машины Асета.

Энди замер.

– Капитан Халтреане, служба безопасности мэра, – представился он.

Энди вспомнил, что мэр не страдал никакими дефектами речи. Надеясь, что его реакция быстрее, он сунул руку в карман и выхватил пистолет. Однако в Халтреане не попал. Пушку у него вышибли быстро.

– Пошли в машину, – отрывисто приказал Халтреане.

26. Мощи.

Мир для Аланкреса уже несколько минут был тусклым, двухмерным и серым, как если бы он опять стал человеком. Когда-то он надеялся, что перестанет испытывать хотя бы часть человеческих страданий, изменив способ существования ( тогда он стал бы ради этого кем угодно) и не ошибся. Ни один человек не вынес бы того, что он испытывал сейчас. Если б он смог рассуждать, он позавидовал бы способности людей испытывать шок и лишаться чувств. Увы, этого, несмотря на свое состояние, он сделать не мог. Чувства оставались острыми, хоть и были перегружены невыносимой болью, усталостью и страхом, разум реагировал на все происходящее кругом как прежде, и Алик знал, что так будет, покуда не свершится чудо и он не умрет наконец или не потеряет это никому не нужное сознание.

В машину залез Энди, с которым вместо Асета был господин в белом, положивший, как только влез, руку на спинку сиденья. Блеск его перстней резал глаза. Они о чем-то говорили, Алик тут же забывал услышанное, уловил только, как пришелец наклонился через спинку и взглянул на него.

Алик прекрасно слышал голос, воспринимал эманацию, видел белый костюм и глаза, напомнившие темноту латлайских пещер.

Это было некоторй оплошностью, но побороть возникшее вдруг желание сил не было.

– Элис... – вырвалось у него, после чего он все-таки провалился в блаженное полубессознательное состояние, за которое, очевидно, надо было благодарить носителя этого имени.

– Элис? – переспросил Энди. Ему это имя ничего не говорило.

– Элис Халтреане, – любезно пояснил вампир, рукой с двумя перстнями закрывая дверцу а другой поворачивая ключ зажигания.

На пустыре за свалкой Элис остановил машину и вытащил из кармана пистолет Энди.

–Вылезай, – скомандовал он гангстеру, – и захвати эти... останки.

– Которые? – мрачно сострил Энди.

– В мешке, – бросил Элис, сбрасывая пиджак и вылезая на пронизывающий ветер.

Энди ничего не оставалось, как выйти следом, сжимая в руке мешок со святыми мощами. Он знал, что покуда у него мешок, Элис, в нечистой природе которого он был почти уверен, близко не подойдет. Вот если бы исхитриться и подойти к нему...

– Оставь эти мысли, – произнес стоящий к нему спиной вампир.

– Вы меня убьете?

– Я всех убиваю. Но тут есть Аланкрес, который может захотеть отомстить более тонко. Ему иногда такие вещи в голову приходят, до которых я, грубый легионер, додуматься не могу.

Энди передернуло.

– Дабы избавить тебя от унижения, – продолжал Элис, – быть подвергнутым волевой диктовке, я предлагаю тебе самому осуществить ритуал погребения останков святого. Таскать с собою трупы, это варварство, и твоя совесть...

– Моя совесть советует кинуть им в тебя, а потом отдать Асету, сказал Энди.

– Твоя совесть не принимает в учет ветра, моей скорости и того, что Асет обойдется...

Энди обернулся и увидел Алика, стоящего рядом с машиной держась за крышу. Его, похоже, шатало, одна рука у него бессильно висела, как сломанная. Склонив голову, облепленную мокрыми волосами он пристально, но без ненависти смотрел на гангстера.

– Наверное обидно сначала так по-идиотски влететь, а потом еще выслушивать от вампира про совесть, – негромко произнес он, бегло улыбнувшись.

– Ты придумал, как мне отомстить? – спросил Энди. Происходящее начинало его выматывать.

– Да. Представь Тень за спинкой своего инвалидного кресла. Она тебя ненавидит.

– Я не ошибся...

– Если ты про Асета, то это не я.

– Ты хочешь сказать, что был искренним?

– С тобой? Я тебя не понимал, и никогда не пойму. Ты – анкаианец, помимо прочего...

Ты, натурально, что-нибудь из нормальных эмоций хоть зрительно помнишь?

Элис наконец обернулся и поймал взгляд гангстера.

– Конечно, – сказал он мечтательно, но серьезно. – Ведь в этом секрет нашего воспетого легендами обаяния. Мы всегда чувствуем то, что вы видите. И это делает нас очень уязвимыми.

– Тошно мне от вас, – Энди лег на землю, и закинул руки за голову. Вы предпочитаете порочных людей, так можете меня высосать. Уверяю, порочнее не найдете. Только не заставляйте каяться, а то до утра не управлюсь.

– Я на службе, – сказал Элис и достал телефон. – Так что придется ограничиться опергруппой.

Энди вскочил.

– А улики?

– Их собрал наш следователь. Толковый мужик.

Энди удивленно посмотрел на Алика, сидящего на земле рядом с машиной.

– Я тоже художник, – прошептал тот угрюмо.

– Гений мести, – заметил Элис, посмотрев на него иронически нежно. Любит раскрашивать спящих агентов гуашью.

Энди выругался. Но даже Элис был не готов к тому, что он сделал в следующий момент, настолько это было банально и поэтому совершенно непредвиденно. Он, покопавшись в маленьком кармане на рубашке, вынул что-то миниатюрное, о чем даже подумать нельзя было, что оно способно стрелять, и успел выпустить в Алика две пули прежде, чем Элис его остановил, от неожиданности одновременно ментально и физически.

Когда подъехала опергруппа, гангстер не сопротивлялся. Проследив за погружением его в броневик, Элис подошел к Алику.

– Чем он в тебя?

– Обычными...

– Выживешь?

– Не знаю... Эти мощи меня доконали, но постараюсь. Тебе Ирма сказала?

– Она за тебя волнуется. Извини, мне нужно ехать. Я – второе лицо мэра.

– Легенда... что он никогда не спит?

– Она.

– Прощай.

27. Восход.

Алик хотел умереть. Он чувствовал, как прекрасный, восхитительный и такой желанный покой наконец-то объял его измученное сознание, но тут в нирвану влез какой-то противный звук...

– Алечка... Алька... Это не ты, что ли?

Невероятным усилием воли Аланкрес собрал разбегающиеся в предчувствии свободы части своего сознания и открыл глаза. Небо светлело. Он с облегчением отметил, что поблизости нет никакой техники, способной домчать его в укрытие затемно.

Зато на краю поля зрения мелькал чертик.

– Ты только подумай, – орал он, – такая новость! Знаешь, Князь Тьмы, он, конечно, идея, Логос и все такое, но в чем то он содержаться должен... Эти идиоты засунули его в образ и подобие свое, вот что ужасно! Но это все ретроспектива... Ты меня слышишь?

Алик болезненно вздрогнул от обрушившихся на него децибел.

– Слышишь... Ну, я так думаю, должен же он быть в хоть в чем-то... собой, понимаешь?

– Ну что еще... Помер я. – прошептал Аланкрес, удивившись пришедшему извне ощущению, похожему на поддержку. Ну, да ведь рядом Тьма...

– Так вот, будучи собой он просто, тупо и банально охренел, понимаешь? Он решил подарить чьей-то приглянувшейся душе приятную вешь с присущим ему широким размахом. А она тащится от миленького мирка Анкаианы, сечешь?

На это он должен был ответить, тем более, что слабость прошла.

– И что дальше?

В кривой лапке материализовалось нечто вроде бумаги, при другом взгляде – карточки, а еще это было похоже на все, что может быть документом.

– А ты у нас анкаианец? Анкаианец. Вот тебе и ксива...

– Что?

– Об амнистии... Индульгенция.

Лапка протянула ему грамоту с трудноразбираемой печатью.

– О грехах?

– Почти...– лукаво сказал черт. И исчез.

Алик сел, прочитал грамоту, вспомнил все приятное, что было в его жизни, без сожаления потому как даже усталости не осталось, только апатия и жажда покоя, и, почему-то, как в память о странном характере, немного нежности к Аланкресу Гиррану...

Он повернулся немного, не обращая внимания на стихающую боль в груди, и стал смотреть туда, где светлело небо, решив, что это и должен быть восток.

28. Коридор.

Ранним утром...

Это было другое раннее утро. Потому что все было иначе. Раньше, конечно, так тоже бывало, но давно, и об этом очень хотелось забыть, потому что изменения в мире, похожие на то, что увидела Кассинкана этим ранним утром, ничего хорошего не сулили. Некстати вспомнились эти жрицы...

Он употребил слово "томление", вот, это оно и было, но на фоне всего прочего оно называлось "облом", или, в лучшем случае, грозило им стать.

Ранним утром зашла соседка, и сказала, что завтра приедет тетка, кошка обрадовалась, словно поняла, а, может и поняла, кто ее, скотину, знает...

За окном трепетали отжившие свое листья, некоторые отрывались и исчезали, такой был ветер, и Кэсси была готова приклеить обратно каждый, если бы это смогло хоть что-то изменить.

Она оделась и поела. Если б ее спросили, что именно, она бы не вспомнила что, едва ополоснув тарелку, даже если бы и расслышала вопрос.

Увидев у калитки мотоцикл, она спокойно села на него, даже не задав себе вопрос, как ездят на этой хреновине, просто завела его и поехала по спящей улице по направлению к свалке.

Сонная Оська, посмотрев на ее лицо, ничего не сказала, а просто помогла ей определить мотоцикл у своего забора, прошла в дом, и Кэсси тупо пошла следом.

Разобрав завал около двери в чулан, Оська открыла ее и исчезла в пыльной темноте.

– Ну вот, – сказала она, вернувшись, – можешь идти.

Она пожалела, что уже не сможет сегодня рассказать своей подруге о своих снах за последние ночи, в которых почему-то присутствовал целый Князь Тьмы, такой обаятельный, но это можно было отложить на потом, чего тут сенсационного...

– Куда? – тупо спросила Кэсси.

– А тебе не все равно?

– Точно, извини. Я просто не успела привыкнуть к этому состоянию...

И она шагнула в темноту.

Сначала под ногами только глухо скрипели доски, потом она увидела свет – он пробивался сквозь щели между досками стен, из них же торчала и трава, ветки, какой-то мусор, и Кэсси поняла, что это оськин дурацкий коридор, к строительству которого она сама всегда относилась с пониманием, но не смысла его, а только лишь того факта, что каждый имеет право сходить с ума по-своему, если хочется что-то испытать, испытывай на здоровье, если никому не мешаешь. Теперь же, неожиданно для себя, Кэсси почувствовала трепет и тут же приписала его восхищению строительными талантами подруги. Она сама и гвоздя-то вбить не могла...

Так она оглядывалась, покуда не уперлась в корявую, щелястую дверь, чудом не посадив в себя занозу. Ручки не было, пришлось толкнуть ее ногой, и не раз. За дверью оказался еще один, более длинный сектор. И когда она все успела?

На этот раз ручка была. Правда, хилая, но открыть за нее было можно.

В третьем перегоне щелей между досками, почти не было. Научилась Оська строить. А может, просто сильнее утвердилась в вере своей, подумала Кэсси с завистью.

Четвертая дверь, была, по сравнению с предыдущими, улучшенной модели. Гладкая. Красивая. С изысканной ручкой из коряги. Стены за ней, обработанные и украшенные странной резьбой, наверху завершались полукруглым сводом...

... Обитая тисненой кожей дверь восьмая, после почти километрового перегона, воспринималась, как должное. Открывалась, если позвонить в колокольчик. На стенах висели, неизвестно как закрепленные, шелковые ковры.