Текст книги "Последняя легенда Анкаианы"

Автор книги: Лертукке

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

Она устала.

– Наступил рассвет... – прошептал Алик, – Я скоро усну, – он склонил голову вперед, роняя на лицо спутанные волосы. Бледные пальцы вцепились в гнилую обивку, раздирая ее на пучки пушистых ниток; казалось, он действительно засыпает. Какое-то время было похоже, что он больше и не двинется; однако, лишь Кэсси начала приходить в себя, ее измученное сознание оказалось захваченным столь же неожиданно, сколь и жестко. Лишь настроение стало иным – она скользила в какой-то коридор, откуда не было возврата. А когда что-то похожее на раскаленный черный туман плеснуло в мозг – все схлынуло и реальность вернулась.

Она прислонялась щекой к прохладному кремовому шелку на руке, пальцы которой были запущены ей в волосы. Она так и не поняла, что чувствует сама и как к этому следует относиться, настолько странны были ее впечатления, только ни одно из ее предположений касательно его поведения не было истинным. Но по желанию ли Алика, по общемировым ли законам происходящее нравилось. Когда же перестало, воля вампира подавила все.

Но недостаточно. Вернее, достаточно лишь для того, чтобы увидеть мир его глазами. И Кэсси поняла, даже, вобщем– то, без особого удивления, что в этой жизни никогда не бывает просто хорошо, и за все надо платить. Что платят даже те, кто свободен, и что их свобода, при всем совершенстве телепатического и прочих видов общения все равно есть безраздельное вынужденное одиночество, имеющее причиной просто нехватку событий, которые целиком заполнили бы их непомерное восприятие. Им не хватает жизни – Кэсси только сейчас, наконец-то, поняла, что это такое. И ее, несмотря ни на что, очень хотелось оставить себе, а не гоняться вечность за его иллюзорными подобиями. Даже с Аликом, потому что и он...

Уловив протест, вампир снова с неимоверной силой впился пальцами ей в позвоночник. Потом поднял голову и снова, и мерцающим, страшным взглядом накинул на ее сознание давящий аркан серой пустоты.

Тут сквозь почти раздавивший удушающий туман Кэсси услышала скрип двери и слабый звук стремительных, легких шагов. Кто-то ворвался в комнату. Сознание прояснилось, чтобы почувствовать, точно определить, что произошло, хоть Кэсси и никогда не приходилось чувствовать это раньше.

Аланкрес исчез за миг до того, как упасть ей на руки с дрожащей у основания шеи рукояткой кинжала – красивым блестящим узором на ней было изображено непонятно что.

– Отвали! – прошипел кто-то знакомым голосом, и, зацепив ее за плечо, отшвырнул к противоположной стене. Кинжал, вылетев, когда Алик повернул голову, отправился туда же и в следующий миг был вновь обретен бросившимся за ним пришельцем. И в то же мгновение потерян, потому что вампир, хоть и немного парализованный после первого удара, но все еще достаточно быстрый, мгновенно выбил его неповрежденной рукой. Прокрутив человека вокруг себя, он ударил его об стену с такой силой, что та затрещала. Впрочем, размаха в этой маленькой комнатке не хватило, поэтому, когда Алик поднял своего съехавшего по стене врага, тот оказался в сознании. И взвизгнул – громко, неприятно, на миг оглушив держащую его тварь. Обхватил ее и нанес несколько быстрых ударов еще двумя кинжалами. Впрочем, для парализации слабого к утру Алика было остаточно и одного.

Генрих устало опустил на пол легкое, изломанное тело. Он тяжело дышал; его лицо и руки были перепачканы кровью, а глаза бешено блуждали по комнате, пока не встретились с глазами Кэсси.

– На! – крикнул он. – Хоть снова целуйся с ним, только ножик не вынимай. И вот это тоже...

Кассинкану снова затрясло. Было сильно страшно, до слабости, до полной потери соображения. По телу лежащей на полу парализованной твари проходили судороги, волны дрожи – сначала сильные, потом все слабее и слабее.

Девушка сползла на пол; приходилось часто дышать, чтобы окончательно не погрузиться в черноту неодолимой слабости. Она устала как никогда еще в жизни не уставала, но разум, растревоженный тем, о чем он раньше и помыслить не мог, работал на износ. В нем рождались и исчезали потрясающие видения, воспоминания и звуки... Кэсси подумала, что умирает.

"Ты не умрешь", вспомнила она.

– Я знал все о вас давно, и до недавнего момента хотел услышать все от тебя, – возбужденно и громко говорил Генрих. – Но, общаясь с вот этим... он небрежно перевернул легкую тварь на спину, – все сильно дуреют. Что ты, что этот ваш друг брюнет. Впрочем, вы и до этого не страдали нормальностью, так что он вам сильно имиджа не подпортил, – он криво усмехнулся. – Ты думаешь, мы не знаем о них? Если б ты знала, сколько дряни можно сделать из человека! А можно и не делать, если достаточно того, что есть... Ты ужасно выглядишь. Где тут можно умыться?

Кэсси заставила себя подняться и пойти на кухню. По дороге она забыла, зачем шла, но зато очень хорошо вспомнила все, что считала нужным сделать, когда вернется. Поэтому она вернулась.

– Я ж тебя просил... – начал Генрих, но Кэсси медленно опустилась по стенке, – Понятно, – сказал он и ушел на кухню сам.

Алик почти не выделялся на полу, словно просто аномальное место, на котором четкий узор ковра превращался в набор хаотичных линий. Комната наполнялась запахом крови с привкусом чего-то еще – то ли озона, то ли йода, то ли раскаленного металла.

Под ключицу вампира был действительно косо воткнут трехгранный костыль с клеймом службы безопасности – Генрих не врал, хоть и слегка промахнулся. Шелк вокруг деревяшки весь пропитался черным, однако там, где торчал серебряный кинжал ничего подобного не было.

После неудачной попытки вскочить и подойти к Алику, Кэсси пришлось подползти. Уверенно протянув руку, она выдернула сначала кол из его груди ( шершавая деревяшка вышла легко, словно из воды), а затем серебряный нож – с трудом, словно он врос намертво.

Тварь задрожала и выгнулась, вцепившись ногтями в ковер так, что его основа, разрываясь, глухо затрещала. Секунду спустя его руки разжались, и Кэсси, заметив засохшую кровь на его ногтях впервые почувствовала, как саднят у нее плечи и лопатки.

Войдя, Генрих встретился с ней удивленным взглядом.

– Он обещал, что я не умру, – прошептала Кэсси, скорее, успокаивая сама себя, чем убеждая Генриха. Она прилагала все усилия, чтобы быть адекватной, но получалось плохо – каждый последующий момент отрицал предыдущий.

Генрих подавил вздох. Глядя в эти горящие одержимостью глаза, он впервые усомнился в необходимости решить все быстро и грубо. Медленно опустившись рядом с ней на пол и с опаской поглядывая на неподвижное тело, он тихо произнес:

– Да, после того, как он выпьет твою кровь, и отдаст тебе свою. Может быть, ты даже не умрешь в первую ночь. Может быть, даже во вторую. Он замучил тебя своим бредом, своими видениями, которых на самом деле нет, а есть... Неужели ты ему веришь? Твари? Ты прикоснулась к незримому миру и чудом спасла свою жизнь. Ты хочешь повторения? Ты потеряешь его – знаешь ли ты, ЧТО ИМЕННО ты потеряешь? Ничего!!! Он – ничто, он – твое отражение, твоя выдумка, твой собственный бред!!!

Кэсси оглянулась на Алика.

– Мой бред спас тебе жизнь.

– Ты – дура, – не выдержал Генрих. – Это был просто его отказ служить Змеищу. Моя жизнь его не трогала. Равно как и твоя, и всех остальных. Он живет в своем мире, где имеют значение совершенно другие вещи. Ты поимела с этого кайф, но за все надо платить, и он взыщет с тебя, если его не уничтожить. И тогда ты действительно не умрешь.

На этот раз вздохнула Кэсси. Ей было больно, грустно и страшно, она с трудом поддерживала себя в вертикальном положении, но сказать было надо. Ведь это было единственным, в чем она уверилась. Только что, но навечно.

– Если никому нельзя верить, – она посмотрела на Алика и задохнулась от подступивших слез, – то зачем тогда жить?

– Не, ну охренел народ, – заключил Генрих и, подняв с пола кинжал занес его над лежащим. Аланкрес открыл глаза – потемневшие, невидящие и полные боли. Кэсси передернуло и она попыталась поймать Генриха за руку.

– Слушай, – заорал он, – если ты получишь этим кинжалом, то можешь стать такой же, как он!!! Бредом, сном, иллюзией! Хочешь?!

– Не знаю...

Генрих сбросил ее руку и снова ударил. Кэсси отвернулась.

И увидела вдруг Нестора, замершего в дверях. Он излучал спокойствие, словно ожидал найти здесь то, что нашел.

В два шага он оказался рядом.

Генрих тем временем поднялся, обшаривая комнату взглядом, в поисках еще одного своего оружия. Кэсси снизу вверх посмотрела на Нестора.

– Он сказал, что я не умру, – прошептала она, внезапно вспомнив, что, если верить Элису, он выполняет только последнюю волю.

Несс повернулся к Генриху.

– Разумный выход, – заметил он глухо, – Но не лучший. Вынь.

– Еще один псих... Ты не понимаешь, он ведь ее не оставит теперь; посмотри, на что она похожа. Ты не знаешь, что эти извращенцы делают с людьми... Знаешь, за что его заколдовали? Он угрозами заставил (можно представить, какими) одного человека отрезать себе руку, а другого...

– Сожрать ее? – предположил Несс. – Была такая легенда, помню. Только это уже ваша легенда. Анкаианцы были другими, прежде, чем научились отвечать на удары. Их ответы были иными – страшнее, и история руки – еще не самая ужасная из вещей, которые приходилось делать Алику. Но это нас не касается. Аланкрес имел право на много жутких вещей.

Генрих понял, что для психа аргументов нет. Он отвел руку назад, и кулак его просвистел в миллиметре от уха отклонившего голову Нестора. Неожиданно, не возвращая ее в прежнее положение Романтик присел и, выпрямляясь исполнил об челюсть агента то, что в мыслях Кэсси, кажется, называлось "апперкот". Может быть, и по-другому, но как бы оно не называлось, оно подействовало – Генрих зашатался, подняв руки к лицу. А еще пара коротких ударов и вовсе отключила агента.

Разминая руку, Нестор опустился на одно колено рядом с Кэсси. Выдернув из вампира нож, он приподнял последнего, подложив руку ему под голову. Прошло некоторое время прежде, чем тварь снова приподняла дрожащие веки. Оторванный рукав, пропитавшись кровью и отяжелев обнажил плечо, похожее на плечо мумии.

– Что он обещал тебе? – обернулся Нестор к Кэсси. Та не ответила – у нее кружилась голова, может быть, она просто не услышала, а может, не смогла говорить вообще.

Алик вздрогнул. Вытянул руку и уронил ее, слабо царапнув Нестора по рукаву. Несс помог ему сесть, вернее, посадил и держал. Алик снова поднял дрожащую, бледную лапку, с третьей попытки поймал занавеску и приложил ее к лицу. Ткань под его пальцами потемнела. Громкий, глухой и хриплый звук, а не голос Аланкреса, сложился в слова:

– Я обещал, что она не умрет.

– Ты... о, господи... – Нестор предпочел смотреть в угол, – Я не мог не дать тебе выбора. Вот он у тебя... есть. Если ты хочешь забрать ее с собой, это твое право... Хоть лично я и буду возражать.

Алик оперся головой и плечом о стену, потом поднялся, держась за нее. Отступив, он ухватился за дверную ручку чтобы не упасть. Романтик, повинуясь мгновенному порыву, схватил его за руку. Он поверил. Поверил, что внутри этой твари присутствует принц – единственный и последний из загадочного, призрачного, так и не понявшего насилие народа. Аланкрес отпустил ручку, и покорно склонил голову на плечо Несса. И только когда жесткие пальцы твари оказались на шее, стало ясно, что это израненное проволочное тельце вновь превращается в капкан. Попытка сбросить его только ухудшила ситуацию.

– Алик!

Алик отпустил его и упал на колени.

– Я не всерьез, – неожиданно хрипло засмеялся он. – Ты мне не нравишься. Ты выглядишь так, словно тебя в подняли пять утра... не позволяй больше никому.

Нестор хотел бы отвернуться, перестал чувствовать себя реальным и стоял, уже забыв как двигаться. Через какое-то время, успокоительно (как Нестору показалось, хоть и не успокоило ни капельки) махнув рукой, Алик сорвал занавеску с гардины. И, хотя большинство его движений все еще были неверными, скорость, с которой вампир приходил в себя была пугающей. Только его обескровленные губы шевелились все так же почти беззвучно, когда снова он обратился к Нессу.

– Ты хочешь убить меня, но не сможешь. Меня нельзя убить. Убиваю я легко, достаточно лишь поверить мне, как это сделал ты. Ты ошибся, Романтик. В мире все грубее и проще, чем ты думаешь.

– Тогда я в этом мире не нужен.

Алик то ли засмеялся, то ли закашлялся, наклонив голову и приложив руку к окровавленным лохмотьям на груди.

– Ну должны же быть в мире идиоты...

– Что бы ты не говорил, но ты не пользуешься их услугами, Аланкрес, спокойно возразил Несс. – Да и позвал ты меня не для того, чтобы я тебе нравился.

Алик спрятал лицо в занавеску. Его обескровленное, отравленное тело все еще терзали спазмы, хотя ему удалось почти без усилий подняться на ноги.

– Генрих... был прав, – безголосо продолжал он, бросив измятую штору в сторону, где Генрих лежал ,– такие, как он, существуют для человечества. Но человечество... оно существует для таких, как вы. Хоть и не знает об этом. Теперь я все ж таки пойду.

– Но ведь уже... совсем светло, – Несс обвел взглядом комнату, в которую свет почти не просачивался из-за закрытых ставень.

Аланкрес некоторое время молчал, пытаясь побороть сводившую мышцы судорогу.

– Мне уже в который раз поверили, – прошептал он. Запавшие, но по-прежнему гипнотические глаза были его полны знакомого света, только теперь уж вовсе призрачного – так ярко проглядывала сквозь него глубокая, шевелящаяся в своей лежащей за гранью человеческого понимания дали жадная, неистребимая тьма. Но Алик моргнул, и она уступила место усталому, бесцветному покою. – Знаешь... – продолжал он, – когда кто-нибудь уходит навсегда... нельзя спрашивать... каким будет его дальнейший путь, куда и когда он пойдет... светло или темно будет... никогда.

Нестор моргнул, прогнав мелькнувшее воспоминание секундной давности Алик наклонил голову, запустил руку в гущу спутанных волос. Следующее, резкое и только лишь угаданное движение было направлено сторону где сидел он сам, и где чуть дальше приходил в себя рыжий агент. И через мгновение Нестору в руку упала неровная тяжелая прядь цвета мокрого пепла.

Кэсси подняла голову, снова почувствовала как плеч коснулись когти и зажмурилась. И прошло довольно много времени прежде, чем поняла что в ушах ее давно затухает эхо щелкнувшего входного замка.

32. Психи.

В глаза плеснул яркий свет, сильный ветер и истошные крики вспугнутых чаек.

Они уже стихали. На руку упал высохший лист плюща и распался. Халат в двух местах неприятно прилипал к спине. Она потрогала пальцами горло, но не успела понять, что там есть, потому что прежде нащупала надетую на шею золотую цепочку. Вытащила и узнала кулон, после чего без сил и без мыслей опустилась на крыльцо.

Прислонившись головой к дверной притолоке и забылась, не закрывая глаз. Словно в каком-то вялом, потустороннем сне кружили перед ней в белом небе чайки и завывал в барханах ветер, изредка срывая с плюща хрупкий лист и унося прочь.

Кажется, она все же заснула и долго не могла заставить себя пробудиться, несмотря на холод. Потом все же очнулась, но шевельнуться не получалось, словно ее придавило к земле огромным грузом.

Рядом сидел Нестор и рассматривал раны и цепочку на ее обнаженных плечах. И не было в его глазах ни ужаса, ни сочувствия, только странная грусть и не менее странное спокойствие. Но ведь мы оба – смертники, подумала Кэсси. Или были ими.

Он подал ей одеяло, которое она, видимо, при выходе рефлекторно завернулась, и которое потом упало. Он помог ей добраться до оськиной постели и сделал им обоим чай.

– Спасибо, Несс, – прошептала Кэсси чуть слышно. – Сколько времени?

Нестор не ответил, а только взял со столика что-то и протянул в ее сторону. Кэсси разглядела пирожок. С капустой.

– Как сказал один мой знакомый, – задумчиво проронил Нестор, глядя, как она механически его ест, – "Пусть я и не единственный в мире, кто умеет печь пирожки, но я единственный, у кого это умение осталось, как воспоминание о несбывшейся мечте"... Дабы сохранить свое умение в веках, он научил меня. Только не спрашивай, кто это был, тебе нельзя сильно переживать... Некоторые думают, что время везде одинаково, но это те, кто всего не знает. На улице семь утра. Твой рыжий друг здесь, обклеенный пластырем. Я объяснил, что мы очень устали и хотим спать, но кажется, он не понял.

Генрих и правда пришел с кухни.

– Ты не мог бы выйти? – пробубнил он Нессу. – Я бы хотел поговорить наедине со своей подружкой.

Несс всмотрелся в лицо подружки и что-то для себя уяснил.

– Не мог бы, – ответил он. – Я как раз хотел предложить ей стать моей девушкой... Только сначала я догадался, в отличие от тебя, принести ей попить и поесть.

Кэсси оторвалась от пирожка.

– Но... Несс... ведь я люблю... кого-то другого, – напомнила она мягко. Показалось вдруг, что все это уже было с ней когда-то, и она знала, что произойдет дальше.

– Да, – энергично кивнул Несс и веско добавил, – Это-то мне в тебе и нравится.

Генрих, слишком внимательно наблюдавший эту сцену, очевидно, переживал ее в первый раз, отчего не выдержал и вылетел из оськиного дома, словно пущенный из пращи камень, бормоча что-то про психов.

Нестор проводил его нелюбопытным взглядом.

Кэсси между тем уснула, а проснувшись, нашла рядом принесенный Нестором из прихожей листик, наискось пересеченный неровными строчками из едва разбираемых слов. Буквы, составляющие их, были почти не связаны между собой и каждая заканчивалась кривым, словно обрывающимся в пропасть штрихом.

Все сказано.

Я был не уверен, что решусь на это, но теперь мне легче, потому что не осталось ничего непережитого из желаемого.

Это было раньше, но оно то, что ты хотела знать о моей душе.

Непонятный ответ

на незаданный кем-то вопрос,

Вектор сложных узоров

из светлой мозаики ночи,

Сладострастная дымка

из вечных мотивов и грез,

Ускоряющих времени ход,

Не обяжут мой путь стать короче.

Вечный сон,

что, увы, исцелен от забвенья,

Словно высохший лист,

бесприютный в бесснежную зиму...

...Словно капля росы,

потускневшей от черного дыма,

Неподвижно, мертво и бесцельно

мое отраженье.

Но для тех, кому в холоде может

почудиться пламя,

Что способно раскрасить рисунок,

не стоящий цвета.

Есть душа – как бесцветный обман,

как стена в обрамлении багета,

Как пустое и пыльное

зеркало в траурной раме.

Генрих не прав – не потерять ничего и потерять ничто – разные вещи.

А.Г.

33. Дыра.

Только ближе к вечеру неимоверным усилием воли она сумела побороть слабость, подняться и покормить животных, которые, кажется, весь день не подходили к ней. Наклоняясь, она прижимала руку к груди, стараясь не признаваться себе в том, что таким образом удерживает кулон, чтоб тот не оказался перед глазами. Она не желала пока заходить в дом, а вовсе наоборот, оказаться от него подальше. Что и сделала.

Последовал провал в памяти, после которого она пришла в себя возле образовавшегося после землетрясения большого пролома в стене коридора. Черная, неровная дыра пересекалась острыми краями обломанных и расщепленных досок, словно символ разрухи и пустоты.

Прямо под дырой пристроился с бутылкой отвратительного вида алкаш, пытающийся оторвать пробку об найденный где-то сверкающий гнутый штатив, и безуспешно, потому что штатив был слишком гладкий. Кэсси нашарила в кармане халата брелок с открывалкой и протянула ему.

– Ой, спасибо, дочка, – сказал алкаш, не поднимая головы, чтобы побыстрее расправиться с бутылкой.

– Дядя, – сказала Кэсси голосом, которого сама испугалась. – Дай глоток, и пойду.

– Могу и больше, чем глоток, – проскрипел алкаш, и достал с виду новый пластиковый стаканчик. – Я ж не эгоист, я с понятием...

Кэсси следила, как он наливает в стаканчик водки, и молилась, чтобы ему больше не пришло в голову ничего, что можно было бы сказать. Неприятно болели спина, лопатка, шишка на голове и шея. Еще почему-то ухо.

Молитвы пропали всуе.

– Издавна известны три степени эгоизма, – вещал кравчий. – Нормальная, средняя, это вот, в натуре, человек и есть. А две крайние – это бог и вампир.

– Что?!

Дядька протянул ей стакан.

– И человеку, как мы знаем из истории, чтобы подняться до бога, требуется жизнь, полная жертв, подвигов и великих свершений. А вот вампиру для этого достаточно один раз свою жизнь отдать. Что для него так же трудно, как человеку стать святым...

Кэсси на что-то присела, выпив только половину стакана.

– А если б он этого не сделал? – спросила она через некоторое время.

– Ему пришлось бы отнять твою жизнь.

– Значит, он сказал правду?

– Это уже тебе лучше знать...

Кэсси посмотрела на собеседника. Тот впервые вежливо обратил к ней лицо.

– Кто ты? – спросила она.

– Для него я посылал чертиков, – он выпрямился и расправил плечи. – А для тебя я Дилфоэр.

Кэсси всмотрелась. Это был уже второй встретившийся ей бог. И он, в отличие от первого выглядел более серьезным и даже несколько чопорным. А когда распрямился, то еще и намного повыше ростом. Много непонятного было в нем, и только одна черта оказалась из тех, что не повторяются.

– Ты похож на Арно, – сказала она.

Верховный бог в очень знакомой манере рассмеялся.

– Кое-что творец волен выбирать сам. Только Дилфоэр и черти знали, что сам Дилфоэр образуется полностью лишь тогда, когда появится настоящий Дзанк, потому что весь пантеон вообще может существовать только при наличии Анкаианы и ее бога. Арно был человеком. Он был похож на Дилфоэра меньше, чем Аланкрес – на Дзанка. Просто есть такая вещь, как отчетность...

– Что?

– Отчетность. Одна сила хочет возродить страну и ее отражение в тонких мирах, но только хочет. И может она лишь поручить ответственному назначить этой стране покровителя. А ответственным этого вовсе и не надо. Они подходят к вопросу формально, зная, что вампир, хоть и сильное создание, а в полной мере работать все равно никогда не станет. А значит, никто не виноват в отсутствии результата... Никто не мог и предположить, – Дилфоэр усмехнулся, – что он совершит такое из-за смертной.

– Я его, между, прочим, любила, – сказала Кэсси, всматриваясь в пустоту перед собой, – И вся эта ваша гнилая кухня это знала.

– Наша гнилая кухня держит ваш мир, – обиделся Дилфоэр. – Если б ее не было....

– Мы бы ее придумали, я знаю. Это так же верно, как и то, что вас обоих растили каждого для своей роли.

– Тонкий и физический миры взаимоуправляемы, – кивнул Дилфоэр. – Ты своей фантазией восстановила его душу, которая и заставила его так поступить, Кассинкана. Вся наша гнилая кухня не напряглась учесть твои чувства.

Что-то это ей напоминало. Подобная история уже рассказывалась.

Дилфоэр поднялся.

– Пожалуйста! Постой! – крикнула Кэсси.

– Чего? – спросил ее голос в голове.

– Я его... больше не увижу?

– Не знаю. Мы делаем, то, что мы делаем, не заглядывая в будущее. Но у каждого творца, – Дилфоэр обернулся через плечо, и адресовал ей теплую улыбку, – есть муза... которой все это только и нужно.

Кэсси, несмотря ни на что, еще соображала.

– Так в чью историю мы попали?! Мы с Аланкресом?

Дилфоэр молчал, глядя на нее... может быть даже сочувственно.

– Почему ты не оставил нам выхода?

– Но ведь это было невозможно.

– Было? А сейчас?

– И сейчас так же. Все так же невозможно.

Дилфоэр отступил к проему в коридоре и исчез, словно расплавившись о какую-то невидимую плоскость.

34. Из дневника летчика.

...Начало новой эры в истории вышло из кулуаров и наконец-то ознаменовалось торжественного вида явлением: на берегу Сорлашского залива остановились три лимузина – крайние черные, средний – белый. Из него вышел высокий человек в плаще и, не оглядываясь, углубился в лес по едва заметной тропинке. Сопровождавшие два охранника, пройдя с ним вместе пару километров по берегу, остались ждать в отдалении, между тем, как он один вошел в увитый зеленью ажурный каменный храм.

И там остановился, в смятении глядя на позеленевший алтарь. Непривычный к сумраку, запаху сырости и давно отброшенной в прошлое тишине, он не сразу пришел в себя в необычном месте. И лишь немного освоившись в своем внезапном одиночестве, развернул принесенный с собой цветок, которого вот уже два века не видели на Анкаиане – мраморный лотос. Темно-фиолетовый, он местами бархатно чернел, местами переливался на светлых прожилках. Положив цветок на алтарь, в углубление с водой, человек огляделся и, после некоторых раздумий отважился совершить новый и явно немыслимый для себя жест – коснулся коленом пола. Несколько минут простояв в такой позе, не спеша поднялся. Казалось, неиспытанное прежде все же снизошло на него, немного удивив.

Мягкий шорох ткани по камню заставил вздрогнуть. Видение, представшее его глазам, впечатляло, однако он больше не шевельнулся.

– Здравствуйте, Асуллаин, – любезно сказала девушка. Она была в сером шелковом платье, отделанном красным и тускло– золотым. Волосы ее прижимала такого же тусклого золота тонкая диадема с овальной дымчатой жемчужиной.

– Здравствуйте... Извините, не знаю, кто вы...

Девушка улыбнулась.

– Я – жрица, или тромендер Дзанкмуаля, Кассинкана. Хорошо, что вы пришли.... Я не всегда точно могу почувствовать день и час, поэтому жду тут с утра. Я здесь для тех, кому неприятно говорить в пустоту.

Вандарский вежливо поклонился.

– Я хотел бы восстановить его изображение, – произнес он, – По некоторым источникам прежняя скульптура изображала юношу, стоящего спиной к стене и отталкивающегося от нее руками. За спиной у него крылья.

– Нарисованные на стене, – кивнула Кэсси. – То есть, вовсе не его крылья. Но смотрится он с крыльями.

– А легенда? Я слышал, есть еще легенда, как и у Дилфоэра.

Девушка кивнула и помрачнела.

– Спросите у Летчика. Он легенды интересно рассказывает.

Вот, собственно, и все. Не многие стоят легенд. И эти запоминаются лишь изредка, оттесненные текущими событиями. Потому что в мире ничего не бывает навсегда.

Веселый, эгоистичный, опасный и вообще неоднозначный Дзанк был предназначен в итоге стать подобным мимолетному интересу, который испытывают к нашей стране – что в ней? Почему одни считают, что она недостойна жить, а других она зачаровывает навсегда?

Иные считают, что ее вообще нет. Но Нестор говорит, это те, кто всего не знает. А потом добавляет, что всего не знает вообще никто, и нечего пытаться что-то объяснять... А я и не пытаюсь, Дзанк свидетель.