Текст книги "Последняя легенда Анкаианы"

Автор книги: Лертукке

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Так как в действительности ни один вампир не хочет стать живым. Он просто хочет вечно испытывать ностальгию по жизни.

Теперь часть его души была Анкаианой. Точнее, Анкаиана была его душой – измененной, чувствительной к обманчивым впечатлениям и равнодушной к реальности. Впечатлительной, капризной, благородной и жестокой. И необычайно привлекательной.

Они с Луизой танцевали в пустом зале, под чарующую импровизацию какой-то группы, явно играющей для собственного удовольствия, не видя никаких возражений со стороны этой единственной пары. Тем более, что куда бы не уводила их изменчивая музыкальная тропа, пара удивительно легко находила подходящие ей комбинации движений.

– Что-то никого нигде нет, – грустно заметила Луиза. – И ты не заходишь.

– А Фантик?

– Он – тормоз.

– Зато друг человека.

– Я с ним скучаю.

– Я тоже.

– Ты скучаешь вообще, – уронила Луиза в пространство. – И никогда не ищешь развлечений.

– Зато завидую тебе, когда ты их находишь.

Луиза отвернулась и одновременно подвинулась к нему.

– Мне кажется... Мне кажется, ты не живой. Ты улыбаешься, когда я смеюсь, ты чувствуешь что-то, лишь когда это чувствую я. И слабее. А иногда наоборот, мне кажется, что это я умерла рядом с тобой.

– Это неприятно?

– Это как-то тяжко... Ты лучше не приходи больше... Или нет, я не это хотела сказать...

– Как скажешь. Я уйду, если тебе тяжело.

Она отстранилась и взглянула ему в лицо широко раскрытыми глазами.

– Если ты уйдешь, я от скуки умру, – она вдруг истерически засмеялась. – Но если ты останешься, клянусь, я умру в муках!

Она вырвалась из рук его и в одиночестве закружилась по залу под возникший вдруг сумасшедший ритм. Алик зачарованно следил, как карминный шелк платья обвивает ее стройные ноги.

– Это я скоро умру в муках, – промурлыкал Алику в ухо голос Элиса. Слушай, меня мутит от этих соплей, неужели нельзя нормально отправить человека с кайфом? Я же не предлагаю тебе устраивать оргию, или там...

– Нет настроения.

– В земле места всем хватит, – назидательно заметил Элис. – Потанцуй с ней еще, а я поиграю...

Музыканты скоро ушли, Элис встал за синтезатор, некоторое время что-то на нем настраивал, потом заиграл музыку, про подобную которой говорил: "Не все гениальные произведения древности дошли до нас в нотах. Некоторые помню лишь я, да пара камней."

Играл он вообще нечасто, поэтому Алик ни одно не помнил больше, чем на четверть, а Элис не желал дарить их ни неблагодарному человечеству, ни кому-либо еще.

Луиза снова танцевала с Аликом, словно во сне, не замечая одетого в белое черноволосого музыканта, то склоняющегося над клавишами, то ищущего ее взгляда блестящими темными глазами.

Она не чувствовала своего тела – казалось, что ей давно помогает в каждом движении странный прохладный туман. Он касался кончиков пальцев и тут же, словно искусный и терпеливый любовник, отходил куда-то в темноту, исчезал, чтобы возникнуть снова, когда она поворачивала голову, или отводила взгляд. Постепенно она начинала чувствовать, как жуткой, холодной волной он нежно окутывает ноги, обвивает одежду и плещется вокруг, а потом вдруг снова растекается по углам, тает в прозрачном воздухе, призрачный, непонятный и страшный. Хотелось спросить у Алика, что это за туман, откуда он вообще здесь, и почему она его так боится, но один взгляд в сумрак его лица его успокаивал и ее, превращая все страхи в как раз в это призрачное марево и рассеивая по залу.

Скоро оцепенение стало таким, что ей расхотелось говорить; казалось, тело больше не принадлежало ей – она не чувствовала на своих плечах вечно холодных рук Алика, не ощущала прикосновений к полу, только видела словно со стороны свои движения да снова сгущающийся по углам туман, который на этот раз подступал гораздо смелее, жаднее поглощал ее онемевшие пальцы, выпадал инеем на края одежды и холодил тело.

– Что это за туман, Алик? – спросила она наконец, огромным усилием заставив себя двигать языком.

– Какая разница.. – безразлично ответил Алик. Голос его казался безжизненным и далеким, как шепот за стенкой. А глаза, неподвижные и отрешенные, давно перестали моргать.

Он склонил голову, и теперь Луиза снова хорошо видела музыканта, игравшего такой ритм, что она удивлялась, как то, что ей не принадлежит уже, успевает ему следовать.

В третий раз туман сгущался медленно, целые столетия, но, не успела она даже посмотреть, как он взбирается по рукам, застлал ей глаза, словно белая занавесь. Она перестала видеть и слышать.

Элис легко спрыгнул со сцены и дернул Алика за плечо. Только тот как сидел на полу на коленях, положив руку на стул, так и остался сидеть неподвижно, уронив голову, словно окоченел.

– Слушай, Гирран, меня хоть раз: ты это не протащишь ... И не у кого не выйдет эта фигня, и не надейся. Так что нечего из себя строить невесть что; вскочи и двинем...

Алик едва пошевелился.

– Отстань, Халтреане, – произнес он вяло.

– Хоть я и держал некогда твою душу в своей, но всегда понимать тебя мне не дано. Не стремлюсь... А когда своими заморочками ты рискуешь....

Алик резко поднялся. Затем, не глядя на наставника, быстро вышел вон.

Элис нашел его на берегу – Алик прислонился к скале и неотрывно глядел на волнующееся, потемневшее море.

– Ты этого серьезно не понимаешь? Не бывает такого. Еще не было, чтобы вампир забыл человека, который хоть раз ему достался. Отказываясь от его жизни, вампир, я слышал, стареет со скоростью живого. И тухнет, наверное... Ну и если уж она тебе была так дорога, мог бы и заметить, что с ней стало за те полгода, которые ты испытывал себя. Ты был великой загадкой для этих скудных мозгов...

Алик моргнул.

– Элис? В следующий раз, захочешь настроить меня на свое присутствие упоминай про скудные мозги сразу.

– Алик...

Элис смотрел так, что знающие хорошо старого вампира, не поверили бы, что он способен на такие взгляды. Там была глубокая грусть, горечь и еще что-то, во что он и сам не поверил бы.

– За столько лет не научиться не лезть в чужие дела, – сказал Алик, признак слабоумия, или я не прав?

– Извини пожалуйста. Я не думал, что это тебя так заденет.

– Я тебя не узнаю. Зачем просить, когда можно заставить? Это так просто, Элис, что я даже завидую тебе. Если б я мог обойтись только этим, выполняя невыполнимое, пытаясь хоть немного умерить боль, что теперь приносит мне агония моей земли. Но власти спасти ее у меня нет. Чтобы она была, я должен вести себя, как бог. Я пытался. Я сделал так много для Анкаианы, что самому в это трудно поверить. Я не заставлял никого приносить мне жертвы, я искал их сам, как и ты, чтобы поддерживать свое существование. Я полгода хотел крови этой девушки, и отказывал себе в ней, потому что... ради нее самой. Я даже не узнал, был ли это верный путь.

– Извини. Только на мой взгляд неприятнее страдать самому от собственной гордыни, чем за свою землю.

– Разумеется, ты если и страдал когда, то лишь по первой причине, огрызнулся Алик.

– Так; – Элис кивнул, и в глубине его черных глаз зажглась искра, родины у меня нет. Зачем она тому, кто собирается пережить много государств, да и пережил уже некоторые? Если подождешь, покуда умрет твоя, скажешь мне спасибо. В нынешнее время нет места самой Анкаиане, есть только ее названию. Ты хочешь умереть вместе с ней? Попробуй, – Элис улыбнулся, доставь мне удовольствие разгадать тебя.

Он схватил Алика за плечи и с такой силой притиснул к скале, что тому за шиворот посыпался песок. Алик даже не поморщился – об удовольствиях он знал все. Давно и безнадежно выучил.

Элис продолжал:

– Если б на твоем месте был кто другой, я бы ничего такого не стал; я слишком долго на свете, чтоб меня трогала участь обращенных. Но я люблю вас – тебя и Ирму, и не хочу терять.

Этого Алик еще не слышал. Особенно смотрелось после волевой диктовки. Впрочем, в этом весь Элис – он скорее убьет Алика сам, чем допустит, чтобы с ним что-нибудь случилось по вине кого-либо другого, даже самого Алика.

– Элис, – выдавил из себя Алик, – если ты сейчас вернешься домой, то еще успеешь посмотреть 876-ю серию "Роковой любви"... И не заставляй меня больше лишаться тех, кто любит меня менее эгоистично, чем ты.

Элис отпустил его.

– Это людей что ли? Да ты с них и так получишь все, что захочешь.

– Не у всех людей есть то, что я хочу, – сказал Алик, отряхиваясь с таким видом, словно это был привычный и неизменный момент общения с Элисом.

– Мне будет тебя не хватать, – усмехнулся Элис.

– Когда поверю, стану к тебе гораздо лучше относиться.

Некоторое время они молчали. Алик вытряхивал волосы, потом собрал их обратно в хвост.

– Алик...

– Что?

– Ну серьезно, прости. Обещаю выполнить любую твою просьбу.

– В обмен на прощение? – удивился Алик.

– Да.

– Даже если я попрошу тебя больше так не делать?

– Достал сарказмом; мне поклясться?

Алик огляделся.

– Я тебя как-нибудь... потом попрошу.

Элис ушел, а Алик почему-то долго смотрел ему вслед, почему-то вдруг желая, чтобы тот вернулся.

7. Купол Смерти.

Алика забавляла собственная амбивалентность к скудной весенней палитре – пейзаж на берегу озера одновременно трогал и раздражал своей незавершенностью. Совсем другое – запахи и звуки. Чем старше становишься, тем большую гамму настроений, навеянных неосознанными воспоминаниями вызывают они, и подчас так неожиданно, что под волнами прошлого на миг полностью исчезает настоящее, рождая так близкое к нездоровому блаженству чувство безвременья.

"...время имеет свой обман. Не обманываясь им живут лишь последние мгновения... существа, избранные роком, видевшие Купол Смерти.

Купол Смерти – жизнь, лишенная обмана.

Купол Смерти – впечатление, затмевающее остальные.

Купол Смерти – свет, рождающий невыносимой глубины тень.

Купол Смерти – отсутствие сожалений.

Купол Смерти – источник самой тоски.

... и есть он яркое и по-нездешнему прекрасное зрелище, по неизвестным причинам навсегда лишающее смотрящего инстинкта самосохранения... Есть гипотезы, что явление это представляет собой периодический выброс психотропного газа... или излучения..."

Алик сгреб бумажки в неровную мятую кучу и невидящим взглядом уставился в темноту за окном.

"Газ... мне – безопасно и бессмысленно.... Излучение – опасно и совершенно непредсказуемо. Ну почему никто до сих пор не может поделиться ничем вернее гипотез? ... Но в любом случае, Алик, тебе когда-нибудь придется заняться этим явлением. Потому что его сотворил Дзанк. Это помойка истин... или скопление иллюзий? ...А почему, собственно, ты назвал место, где много истин – помойкой, а иллюзии – скоплением, словно это звезды? Это все жажда жизни, смысл ее – в обмане... Что там было с амбивалентностью? Одни противоречия выдержать можно, другие – нельзя. Какие? А ты смотайся в Сорлаш, посмотри на помоечку... Или разберешься, или дашь последнего дуба. А скорее и то и другое. Ирма...

Алик взял плоскую трубку и четыре зеленоватые светящиеся цифры.

– Ирма?

– Я... нельзя потом?! Мне некогда.

– Ирма, ты видела Купол Смерти?

– Я что, похожа на духа?

– А тебе видящих не попадалось?

– Нет. Но ты ведь это сам можешь сделать – пусть кто-нибудь посмотрит, а дальше ты только успей поймать.

– Каждый видит свое.

– Много людей что-нибудь да одинаковое увидят. Или близкое тебе. Всегда можно найти человека, который чувствует как ты. Ну ладно, извини...

– Пожалуйста.

Ирма, как всегда, сразу выдавала рациональное решение. Она не любила долго изводить себя размышлениями и дискуссиями. И на том спасибо. От Элиса вот этого не дождешься – он наверняка начнет рассказывать что-то про идиотов, задающихся подобными идиотскими вопросами, а это неинтересно.

Неизвестно, пронял бы Ирму этот Купол. Такой инстинкт самосохранения как у нее Элис, он сам признался, еще не встречал. Когда-то будучи человеком, она самозабвенно любила другого человека, но взаимности не встретила, хотя он и принадлежал ей по закону. И она стала с такой страшной силой любить себя, что умудрилась пережить и вторжение, и встречу с Элисом.

Алик некоторое время небрежно перебирал пласты воспоминаний, забыв о Куполе, пока не исчерпал все, чем бы мог на сегодня сам себя развлечь. Был поздний вечер.

Алик решил, что в словах Ирмы есть одно рациональное зерно. За ним он и отправился, вынырнув из пыльных глубин дома в теплую весеннюю ночь.

8. Аджистана.

Силрессан даже не знал, радоваться ему или грустить, что наконец-то удалось вырваться сюда, в маленький поселок на берегу озера.

Он не был здесь много лет.

А до того, как не быть здесь много лет, он каждый год бывал счастлив в этом месте.

И в эти счастливые годы его окружало множество вещей, которые давно хотелось увидеть. Но Силрессан знал, что вещи никогда не остаются такими, какими ты их помнишь, даже если прошло совсем немного времени, а уж по истечении многих лет могут вообще измениться до неузнаваемости. И тогда любивший их человек уже никогда не сможет при взгляде на них вернуться в то время, когда они были прежними.

Силрессан вышел из машины, открыл калитку и прошел по заросшему дикими лилиями саду, представляя, что здесь и поныне те, кто давным давно покинул это место.

Все не так уж сильно изменилось. Лилий стало больше, деревья стали выше и раскидистей. Еще местами на прямоугольных, заросших пыреем местах, оставшихся от некогда ухоженных грядок, доцветали последние годы оставшиеся в живых пестрые тюльпаны. Над ними склонялись тонкие плети роз, корни которых соперничали в земле с корнями ярко-зеленой маленькой весенней крапивы, местами пробившейся даже между плитами ведущей к дому дорожки. Кусты являли собой шарики зеленоватой дымки, вишни зацветали, и голоса птиц в точности повторяли то, что он слышал каждую весну.

Только дом стоял заброшенный, словно остов вымершего древнего животного, и никто не шел встретить его на пороге и открыть легкую деревянную дверь. Впервые его никто не ждал.

Силрессан открыл дверь своим ключом, силясь избавиться от чувства что в комнатах кто-то есть, и сейчас выйдет ему навстречу.

Он прошел по знакомым с детства пустым помещениям, не встретив даже пыли. Только скопившиеся на подоконниках высохшие мухи и мотыльки намекали на годы, прошедшие с тех пор, как здесь последний раз убирались. Только вещи, разрывающие сердце тоской, были на своих местах.

И тогда Силрессан понял, что не следовало ему поддаваться грусти и появляться здесь, потому что теперь его светлые воспоминания будут навеки перечеркнуты увиденной сегодня мертвой Аджистаной.

Пришло в голову, что замечательные ленивые знакомые его, обитавшие здесь еще могли пожалеть его и не так сразу вот все взять и исчезнуть. Должны были остаться какие-нибудь энтузиасты грядок, или алкоголики, или молодые романтики. Надо только поискать.

Силрессан покинул свой заброшенный сад, прошел по каменистой дороге, под смыкающимися над головой ветвями и вышел на берег озера. Он помнил, как на этом обрывистом возвышении, с которого можно было охватить взглядом почти все водное зеркало по вечерам горел костер и сидел он сам в окружении тех, с кем чувствовал себя свободно и спокойно. Тогда, как водится, это не ценилось. Ценилось сейчас, по исчезновении.

Место от костра еще не заросло, и старые угли кое-где чернели и поблескивали сквозь траву. Все вокруг казалось знакомым, но чужим и мертвым, словно пародия на то, прежнее, словно грубая подделка под милые образы прошлого.

Силясь хоть отчасти разбить это тягостное впечатление, Силрессан разжег костер и долго сидел возле, вызывая поблекшие воспоминания и пытаясь выбраться из охватившей его печали. Он наблюдал закат и дрожащие блики на воде, неподвижный тростник, об который еле слышно плескалась вода, обломки рыбацкого мостика и размытые детали другого берега, на котором никогда не был.

Через какое-то время воспоминания вернулись, но теперь они стали в тягость. Костер ярко горел, привлекая мотыльков, которые не долетали до него, а на подлете уносились вверх струей нагретого воздуха. Завороженный их эволюциями он не сразу заметил, как свет костра все же привлек кого-то крупнее.

– Привет, – сказал из-за спины полузнакомый пришелец. – Можно?

Силрессан кивнул, пришелец прошел мимо него, сел и протянул руки к огню. Они долго молчали – Силрессан не знал, что сказать, а отогревавшегося гостя тишина не тяготила. Он посмотрел на Силрессана и улыбнулся.

– Помнишь, – сказал он наконец, – как ты спускался в воду по вон тому гадкому бревну, а водоросли цеплялись за ноги и ты долго возмущался на тему того, что им не место на суше, раз они водоросли?

– Помню, – улыбнулся Силрессан. – Я тогда доказал всем, что бревно это суша. А ты откуда знаешь?

– А помнишь, как ты ловил мальков на мелководье, убеждая себя, что это рыбы, хоть маленькие и совсем не похожи.

– А они расплывались... А еще мы ходили ночью на болото ловить ведьму...

– ...а это оказалась выпь. А помнишь, как я... то есть ты решил ночью надрать хризантем у каких-то жлобов, наступил в ведро и...

– ...а там еще вода была тухлая..

...Силрессан ехал в город по ночной трассе, жалея, что колесами нельзя пинать жестянки, а из окон не достать с обочины цветов. Он чувствовал себя умиротворенным и счастливым. Впрочем, так повелось – когда бы он не ездил в места, где прошло детство, всегда происходило что-нибудь интересное и приятное. Сегодня вот, они так замечательно поговорили, и Силрессан ощутил, что душа этого места живет не только в его памяти. Она существовала и для этого милого человека, забравшего его тоску...

А Алик еще долго смотрел невидящими глазами в умирающий костер, опустив руки к подернутым пеплом углям, и больше не сдерживал слез.

9. Асет.

– Несс, тебе как? Мне лично страшно, – сказала Кэсси, некстати зевнув. Две бессонные ночи чересчур бояться не позволяли.

– Неужели? – ехидно спросил Нестор, рассматривая ткань, накрывающую стол, за которым они сидели. – А ехать сюда ты не боялась.

– У меня наверное, что-то с головой случилось, – задумчиво сказала она, – я ведь попала к тебе после того, как удирала от мафии и прыгала через вашу пропасть.

– Какая женщина... – Нестор поднял на нее комично – обеспокоенный взгляд. – Ничего, что я сижу?

Кэсси улыбнулась. Что он там пытается увидеть, темно ведь.

– Несс, а у тебя какие-нибудь друзья есть? Или родственники?

– Здесь нет.

Прозвучало с оттенком какого-то неприятного и непонятного торжества.

– Странно, ты такой общительный...

Нестор поднялся из-за стола. Похоже, она допустила явную бестактность, но ведь и он не все сказал. Она и сама не знала, почему доводила его сегодня все утро.

– С тех пор как те мои друзья меня предали... – сказал Несс, и, многозначительно помолчав, добавил: – А здесь у меня была девушка, но она умерла.

Кэсси поняла, что зашла слишком далеко.

– Прости...

Нестор одарил ее долгим и угрюмым взглядом.

– Ее убили, – вежливо объяснил он.

Кэсси отвернулась, дабы по ее лицу не было заметно отразившегося там подозрения, что ей довелось иметь дело с психом. Друг у него умер, который чай любил, девушка тоже. И так об этом говорить... Может с ним уже чего-то сделалось?

– Даже если б у меня и были друзья, – неспешно продолжал меж тем Нестор, отводя занавеску и глядя в окно, – они не успели бы нам помочь.

– Он приехал?

– Ну...

По спине пробежал холодок.

– Он может узнать мой голос, – вспомнила Кэсси.

– Тогда молчи.

И Кэсси на всякий случай заранее замолчала.

Шагнувший из полумрака Асет не казался таким уж старым, как ей раньше представлялось. Ему было не больше пятидесяти, однако абсолютно седые волосы, заплетенные, как и всех монахов в плоские косы, старили его лет на десять. Глаза, необычно светлые, подвижные, напоминали о бутафорской имитации блуждающих огней (только, если додумывать до деталей, вовсе не в болотах, а где-нибудь в проводах).

– Познакомили бы меня с вашей девушкой, Нестор.

Трескучий голос, тихий и, может, отчасти поэтому, бесцветное впечатление. Как сказала бы Оська, внешность примечательно непримечательная. Лицо не грубое и не тонкое, правильное, не испорченное, но и не облагороженное возрастом. Если присмотреться, можно увидеть пару характерных черт. А еще если кто не знает как выглядит проницательность, это к нему. Она изо всего проглядывает. Вобщем, принимая Асета за человека, имеем вместо Нестора хмурую галку. Галка промолчала.

– Она, уж наверное, ждет не дождется когда мы с вами до чего-нибудь договоримся, – выразительно продолжил Асет. Какой-то актерский у него был тон – почудились декорации, благо занавесов в этой пыльной комнате понавешано в избытке.

Нестор посмотрел в окно, затем потрогал тяжелую плюшевую штору, провел пальцем по лежащей на этажерке запыленной книжке, оставив длинный след, словно иллюстрацию пути из пыли в пыль (то есть из праха в прах) затем вытер руку о штору и, наконец повернулся к Асету.

– У меня дома, – сказал он.

– Девушка нас подождет?

Последняя, которая не понимала что Несс задумал, постаралась удержать нарастающий изнутри холод. Никто еще не доказал ей, что хотя бы один из них нормален.

– О, тогда мы рискуем их не найти, – вздохнул Нестор. – Простите, что посвящаю вас в личное, но размолвка – такая вещь, которой не избежать, и даже при самом радужном раскладе она случается и тогда возникает непредвиденное. Человек, чувства которого задеты тайной, может совершить поправимое, но тяжело нейтрализуемое действо... И даже его раскаяние, как и всякое, впрочем раскаяние, в этом случае мало результативно.

– Она их уничтожила?

– Спрятала. Там. Половину. Другую от нее спрятал я.

Асет ненадолго отвел от него свои ясные голубые глаза, которые его мысли снабдили сейчас особо тонким оттенком проницательности и словно бы погладил взглядом обвисшие контуры штор.

– Я верю в вашу гениальность, Романтик. Восстановите их по памяти. И девушке будет интересно, да и у вас будет достаточно времени, чтобы решить свои проблемы, не так ли, обворожительная незнакомка?

Кэсси обреченно кивнула. Псих ты, Романтик, или не псих, но ты старался. И на том спасибо.

..........................................

При других обстоятельствах она была бы счастлива наблюдать за окном заснеженные вершины в закатных лучах. Что давало дополнительный повод сожалеть о специфике обстоятельств имеющихся.

Нестора не было пять часов. Она уже прошла все стадии беспокойства, начиная с той, в которой самоутешение работало десять минут, и заканчивая той, в которой оно провоцировало ужас. Последний усугублялся тем, что в маленькую комнатку на втором этаже, куда Кэсси определили, столько же времени не заходил никто вообще. Даже Арно. Что там Арно, она бы сейчас была и мавурку рада!

Проницательность Асета оказалась чем-то большим, чем внешнее впечатление. Волновал вопрос: насколько? И еще: помнит ли Нестор о своем обещании, или инстинкт самосохранения, как водится, отметет его выполнение в сторону, как неадекватное изменившейся ситуации? Долгое отсутствие Нестора давало возможность неторопливого просчета большого числа вариантов ее изменений.

Когда Кэсси устала ходить по комнате и наконец присела, было уже почти темно. Она закрыла глаза, и попыталась восстановить в деталях впечатление от изнеженного, капризного личика того, из-за которого вся эта бодяга заварилась. Осознала всю неприятность этих длинных глаз цвета городского смога. Брезгливо повела плечами, вспоминая прикосновение ломкой полупрозрачной лапки, вспомнила шелестящий голос, почему-то вместе с чьими-то словами о не подлежащем сомнению отсутствии души в этой смертоносной оболочке, немного укорила одну из своих временных ипостасей за впечатлительность а потом вдруг вскочила в ужасе от мысли, что задумалась не о том.

Осторожно отворив дверь, выглянула в залу, где в это время слабо виделись только окна. В зале стояла тишина, и не возникало даже мысли о возможности беспокойства здешней пыли чьим-то дыханием.

Ориентируясь по слабо светящимся проемам, Кэсси двинулась во тьму, туда, где, как она помнила, находился стол. Ковер делал ее шаги неслышными, рождая обманчивое ощущение безопасности и, когда ее привыкшие к темноте глаза вдруг различили за столом склонившуюся человеческую фигуру, она вскрикнула.

– Несс.., – прошептала она. – Несс, это ты? Или ты кто-то другой?

Фигура не пошевелилась. Подойдя, Кэсси дотронулась до плеча его, и с облегчением убедилась что он, по крайней мере, жив сейчас, или был только что.

Прошла, наверное, вечность прежде, чем он с трудом поднял голову, сминая руками плюшевую скатерть, потом медленно поднялся и позвал ее жестом..

И только в комнате стала понятна причина его молчания.

Как только они вошли, он зажег свет, покопался в глубине каких-то пыльных полок и, выдрав оттуда страничку, нацарапал на ней найденным здесь же полузасохшим фломастером: "А завтра он обещал заняться тобой. "

– Так ты ничего не дал ему?

"Я дурак, но до сих пор лучше его"

– Романтик... – простонала Кэсси. – Хорошо, пусть ты, но не я же. Кто он такой, чтобы из-за него добровольно подставлять себя под удар?

"Но другие? Ты говорила о большем зле... Впрочем, откуда мне знать, что я не просто расходная пешка в вашем раскладе? "

– Да дай ты ему эти бумажки... Я освобождаю тебя от этого идиотского обещания; я же не знала, что ты такой маньяк. Давай, я сама отнесу их и скажу, что.. что-нибудь скажу. В конце концов не сразу же он ее соберет.

" Мне кажется, он уже основное сделал. А хочет всего несколько идей, чтобы завершить. "

– Да фиг с ним... Где чертежи?

Нестор достал из-за полки маленькую записную книжку. И только когда он повернулся лицом, Кэсси увидела, что угол рта у него словно чем-то изъеден.

– Ой... Этот дед в натуре двинутый! Несс, что это?!

"Увы, нет. Двинутые тут мы. Рад, что ты поняла это раньше, чем к тебе применили насильственное лечение, как ко мне. Когда у человека есть власть и два мавурка, ему никто не в силах запретить что-либо..."

Фломастер кончился.

– Несс, – Кэсси осознала, что больше не выдерживает, и что ее голос сейчас сорвется, – что это было?!

Пока Несс искал что-либо еще пишущее, Кэсси прокляла его выдержку (кстати, с таким явлением у мужчин его поколения она сталкивалась впервые; за нее надо бы уважать, но не до этого), которая ему, кстати, давалась нелегко и, возможно, в первый раз. На этот раз была ручка.

"Меня тоже испугало их гостеприимство. Меня часто пытались напоить чем-нибудь, но здешняя щедрость беспрецедентна.

То ли проклятие, то ли какое-нибудь H2SO4, и отказ не принимается. Немного, дня на два. Если использую данную мне природой частичку разума и соглашусь... За это время ты должна уйти.

.......................................................................

Я знаю, ты думаешь, что я псих."

Нестор отложил ручку, отошел и лег на кровать вниз лицом.

10. Вещь.

– Рад, что вы нашли для меня время, – Вандарский высветлился из дверного проема, словно медленно обретающий плоть призрак. Его цепкий взгляд долго не сходил с лица Андриана.

– Обоюдно, – мурлыкнул гангстер. В другой ситуации такая вежливость Асуллаина потянет только на очень тонкую издевку.

Вандарский огляделся.

– Ваш выбор места свидетельствует не только о предусмотрительности, хорошем вкусе. Ведь это еще анкаианская постройка, не так ли? В момент открытия Анкаианы ей было уже двести двенадцать лет, но и сейчас не заметно, чтобы она сильно обветшала. Хотя МОПИ в прошлом году предлагало финансировать ее ремонт... Анкаиана могла бы получать неплохую прибыль от туризма, если этим вопросом серьезно заняться.

– Это было место сбора Совета богов, – сказал Энди. – Раз в столетие они в этом месте говорили друг другу только правду. Аборигены называли его Кеуфксандин – по нему как раз проходит граница между Ауш Разором и Аджистаной.

– Вашей эрудиции можно позавидовать, – улыбнулся Вандарский. – Как и откровенности богов. Что же касается правды, то она, мне кажется несколько фантастичной. Но надеюсь долгое общение со всеми нами уважаемым господином Асетом сделало вас несколько более терпимым к удивительным вещам, нежели нас, прагматичных политиков.

– Вы правы, – отвечал Энди, – если есть в мире место, где политикам рекомендуется в свободное время уделять внимание мистике, то оно зовется Анкаианой. Вы правы и в том, что самые близкие к мистике фигуры в этом месте – это мэр-губернатор и господин Асет. Простому гангстеру никогда не предсказать, что кто-либо из них сделает на благо вверенной им страны в следующий момент.

Вандарский тихо рассмеялся.

– Но вы в альянсе, я слышал? Нет?

– Никакой альянс не исключит мистики. Мы провели границу, которая нас устраивает, но вам, как политику, наверняка очень хорошо знакомо искушение, вызываемое такими границами. Я говорю не о себе – не до искушений, когда имеется насущная потребность в восстановлении своего юридического и финансового статуса, восстановлении, которому препятствует так много непредсказуемых обстоятельств...

Вандарский допустил на свое благородное лицо тонкую улыбку.

– Обстоятельства не всегда препятствуют, дорогой мой Андриан, даже непредсказуемые. Обстоятельства иногда откликаются на наши просьбы. Боги, которые здесь собирались, могли бы вам поведать об этом... Впрочем, боги капризны и гораздо более непредсказуемы чем я, например, или вы. Даже Асет не сравнится с ними, хотя, если принимать во внимание его несколько мистический статус, у него больше возможностей, нежели у нас, простых смертных. Особенно в последнее время.

– Возможно, – тихо сказал Энди. – Сокровенными мыслями со мной не делились, хоть и держали в курсе практически всех внешних дел.

Они вошли в тень.

– Внешние дела какого характера вы имеете в виду? – Вандарский даже не остановился, однако в его походке появилось некоторое напряжение.

– Странного, – с некоторым удовлетворением констатировал Энди. – Я бы даже сказал, мистического.

Теперь интриговать должен Асуллаин. Иначе нового альянса не получится.

– Он не намекал на какие-то конкретные цели?

– Нет, о целях я мог только догадываться.

Выспрашивай, выспрашивай. Поставь меня перед необходимостью отвечать конкретно, чтобы не нарушить тон беседы.

– О, думаю, цели всех политиков во все времена мало отличались друг от друга. Только средства пожалуй иногда привносили некоторое разнообразие. Думаю, в случае с господином Асетом вам об этом известно больше, чем мне.

Энди решился.

– Если б я располагал сведениями о том, что известно вам, то смог бы судить об этом с той же уверенностью, что и вы, но, поверьте, степень, а главное, сторона вашей осведомленности о намерениях господина Асета мне неизвестна.

Вандарский некоторое время молчал. Они стояли на серой мраморной лестнице возле сводчатого окна, украшенного по внутреннему краю рамы резным прозрачным кварцем, в изломах которого лучи солнца плутали, как в гранях бриллианта. За ним голубым шелком простиралось небо, оживая под линией горизонта морскими волнами. Пахло нагретым, но не высохшим еще камнем и водорослями.