Текст книги "Последняя легенда Анкаианы"

Автор книги: Лертукке

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

4. Лужа.

– Фил, у тебя есть... Что это с тобой? – Кэсси остановилась на пороге, пристально разглядывая Фила.

– Все тебе скажи...

– Так, – она остановилась, наматывая на палец прядь волос, – Последнее время ты без умолку твердил об этом, а теперь у тебя еще и прикид соответствующий. Признайся – лечился?

– Нет, – скривился кладоискатель.

– Значит пора. Прямо так пойдешь, или переоденешься?

– Никуда я не пойду... Нравится мне так ходить.

– Когда человеку что-то нравится, он так на дверь не оглядывается, Фил!

– Ты что-то хотела, – напомнил Фил.

– У меня чайник сломался, а наверху плиты нет. Она есть только у тебя, а ты сошел с ума. Как я теперь чаю попью?

– Признай меня нормальным, тогда дам кипятку.

– Низкая цена за огромное усилие, Фил. Я попробую провернуть это дело, если ты мне поможешь.

– Это как? – не понял Фил.

– Колись... Все, от начала и до конца.

Фил снова оглянулся на окна.

– Времени нет. Вдруг он придет, а я тут тебе доказываю... Как я буду выглядеть после этого?

– Честно говоря, – Кэсси критически его осмотрела, – ты и перед этим выглядишь интересно. Он будет заинтригован.

– Он знает обо мне...Тебе лучше уйти, если хочешь жить.

– Ну, сие условие проигнорировать нетрудно... Так расскажешь, или нет?

Фил покусал свисавшую через обруч челку, опасливо посмотрел в окно, где уже зажглась томным светом вечерняя звезда, все увеличивающая свою яркость в темнеющей сини, на чернеющие заросли роз и крапивы у забора, на свое отражение и, наконец на Кэсси, заинтересованное выражение которой льстило неимоверно.

Уйму лет назад, когда Эста Гирран, необычайно приятная женщина с лазурными глазами и русой косой рассказывала своему маленькому сыну сказки, она и предположить не могла, что через пару столетий кто-то повторит вступление к ним почти слово в слово.

Фил за короткое время обратил в слова все, что почерпнул за месяц в архиве. О том, как завлекают вампиры своих жертв сладкими речами, как выбирают их перед этим из бесчисленного сонма людского, как разговаривают с жертвой своей, остро наслаждаясь ее вниманием, как, завладев этим вниманием безраздельно, испытывают боль от биения чужого сердца, и как велика в них становится жажда разрушить, разобрать единение души и тела, впустить в себя эту переставшую быть чуждой жизнь... И они пьют кровь – все, что они могут, чтобы получить на краткое время иллюзию обретения жизни. Но душу им удержать не под силу – она возвращается к Создателю, а разрушитель обретает лишь воспоминания о ней... И остается он снова один, обретший и опустошенный, разочарованный и сожалеющий. Но в этот миг он слышит как растет трава и мигают звезды, как раскрываются ночные цветы и высыхает земля, как проплывают облака тумана над заводью скользя в изменчивых лучах бледного света...Тогда он неуязвим.

А убить его можно белым благородным металлом, расплавляющим его плоть, можно воздействовать на него осиной, омелой, и некоторыми другими растениями, обжигающими его, а также некоторыми специальными магическими приспособлениями, только это трудно потому, что сила его велика, он умеет подавлять волю человека на расстоянии, призывать его, да и просто очаровывать в обычном общении.

Его же собственные чувства близки к человеческим, только тоньше и острее, и поэтому тварь эту трудно обмануть. Но все вампиры – существа впечатлительные и увлекающиеся, поэтому охотники за ними иногда могли заманивать их в ловушки. Святой Ипполит, например, умудрялся заинтересовать их собственной персоной, потому что был великим актером, и каждому из них казалось, что он им интересен просто так, безо всякого хирургического вмешательства, а Ипполит потом сжигал их в печке специальным зеленым огнем, который их вроде как гипнотизирует, чтоб не убежали... И только один единственный кто-то не поверил ему, и решил сделать вампиром его самого, и сделал, но святой, преобразившись, первым же делом вытащил его и себя на солнышко, где они вдвоем и скончались. Тут же прибежали священники и канонизировали его бренные останки. С тех пор от них этим тварям тоже плохо.

– Кошмар, – угрюмо сказала в этом месте Кэсси, наливая себе чай мимо чашки. – А глаза у них какие?

Она мечтательно смотрела на растекающуюся по пестрой клеенке лужу, в которой дрожала едва начавшая убывать луна.

5. Аланкрес.

Было уже далеко за полночь, когда прислонившийся к наружной стене Аланкрес услышал, как Кэсси поднялась к себе. Тогда он бесшумно открыл окно и устроился на подоконнике, пока Фил стоял к нему спиной, включая свет. Когда же тот обернулся, взору его предстал сидящий к нему боком на подоконнике Алик. Неплохо освещенный и сразу заметный.

Фил вел себя достойно. Присутствуй при их встрече кто еще, ему бы показалось, что кладоискатель не очень испугался. Была ли это моральная подготовка, или нормальное оцепенение от неожиданности... Только он с места не сдвинулся.

– Аланкрес?

Даже чуть было не пригласил войти, да вовремя опомнился. Близкий контакт в планы не входил.

Аланкрес чуть склонил голову в его сторону, а потом повернулся и встретился с ним глазами. И молчал. Ему почему-то казалось, что тут можно промолчать. Это нервировало Фила, и он не нашел ничего лучше, чем грозно спросить:

– Почему ты не пришел раньше?

– Не мог, – сказал Аланкрес. – Ты простишь меня?

"А он еще и вредный" – в ужасе подумал Фил.

– Да тебя вообще убить надо, – прошипел он.

– А ты не убил...

– Я не буду этого делать и в дальнейшем, если ...

– Куплю у тебя некоторое время. Ведь при твоей ко мне любви вряд ли моя жизнь мне будет гарантирована надолго.

Аланкрес вновь повернулся в профиль и откинул голову назад, прислонившись затылком к оконной раме. Его серые, как туман, никогда не видевшие солнца волосы расползлись по плечам.

– Я думаю, это будет недолго, – сказал Фил. – Или как ты сам захочешь.

Он прошелся по комнате. Поправил сжимающий голову обруч. Переставил кастрюлю с землей для цветов на пол. Посмотрел на Аланкреса.

– Мне нужно достать сокровища из отравленной пещеры Лат Ла.

Аланкрес чуть приоткрыл глаза. И даже слово "сокровища" не заставило его смотреть в другую сторону, кроме той, куда были направлены его ноги.

– Откуда они взялись... на Лат Ла? – спросил он с некоторым усилием.

Фил сильно подозревал, что вампир долго спал и теперь с некоторым трудом оперировал новыми для него понятиями, отчего и делал иногда странные паузы. Что ж, пусть положение обязывает и дальше.

– Кто-то их туда положил. Насколько мне известно, это произошло в начале экспансии. Когда прикончили Кайерса. Тоже мне борец за свободу...

Не удержался, чтобы не похвастаться, и не поворчать. Анкаианцы, чуждые его деловой натуре иного и не заслуживали.

– Отрава?

– Вон, на стене формула...

– Мне это ни о чем не говорит. Мне твои ощущения.

– Охоч ты до чужих ощущений.

– Тем и живу.

Очень не понравилась Филу эта мелькнувшая улыбочка. Такой, по его мнению, могла бы поприветствовать пробегающая мимо мокрица или уховертка, а он их не любил.

– Да ты сдох давно...

– Да. Но что бы там со мной не случилось в незапамятные времена, тебя оно устраивает.

Аланкрес повернулся. Высокие скулы и острый подбородок навевали что-то от кошки. А чуть вздернутая верхняя губа, придающая его лицу несколько обиженное выражение, делала его одновременно и очень приметным. Где-то, не только у сестры, Фил уже встречал подобную приметность вместе с этими странно нежными чертами... Или нет?

– Это верно. Все довольны. Ты достаешь мне что там... что бы там ни было, а я тебя не трогаю. Лат Ла далеко, туда и обратно только на катере, он у меня есть.

– А когда я все вытащу?

– Уедешь куда-нибудь. Если мне не веришь.

– После того, как ты мне угрожал?

– А что ты хочешь? Подумай, кто ты и кто я. И вообще, когда я тебя нашел, ты был в моей власти. Я бы мог...

Аланкрес прервал его снисходительной, странно умиротворенной улыбкой.

– Ничего ты не мог. На следующий день, но не тогда... Готовь свой катер, завтра я приду.

– На пристань?

–Это называется пристанью, – сам себе объяснил Аланкрес, вспомнив прогнивший деревянный каркас мостков на берегу. – Нет, сюда. Там мне не нравится. Туда мы пойдем вместе.

– Подожди...– Фила такой расклад не устраивал, и он лихорадочно соображал, под какой бы причиной его сменить, – Я могу до завтра не достать горючего...

Аланкрес посмотрел на кладоискателя, как тот смотрел на уховерток и мокриц.

– Не вноси сумбур в мою хрупкую жизнь, – сказал он высокомерно. – Не достанешь – отложим.

Затем он соскользнул в сад и пропал.

6. Возвращение.

Кэсси шла по простирающейся на многие километры анкаианской свалке, размышляя о том, почему же ей так хорошо здесь. Может быть потому, что здесь одно место не похоже на другое. Или потому, что на свалке можно было найти все. Даже общество. Обитатели называли свои владения Полигоном и говорили, что на полигоне могло произойти все, что угодно, на то он и полигон.

Вот домик Оськи. Однажды Оське приснился сон, что она идет по длинному, сколоченному из досок коридору, где много дверей. За каждой дверью еще одна и, по мере открывания их растет надежда. За каждой дверью открывается короткий проход, который ведет все ближе и ближе к цели. Оське оставалось совсем немного дверей пройти, и она узнала бы, что это за цель, но ее разбудил Дебил, пришедший попросить заварочки. И с тех пор Оська строит этот самый коридор. Снаружи. Сначала стены прохода, потом дверь сектора. Потом опять стены. Внутри она еще не была, она зайдет туда когда-нибудь, она будет открывать двери и почувствует надежду... Надежду на что-то очень хорошее, что ждет ее там, в конце коридора, просто не может не ждать. Даже если там она ничего не увидит, это уже будет не важно. Потому что она дойдет до цели, и жизнь ее изменится, Оська в это верит... Если кто-нибудь в это время подержит Дебила, чтоб чаю не захотел.

– Оська!

– Киска... Купила? – осведомилась хрупкая девушка с золотистой косичкой в посыпанной опилками майке. Она сидела на крыльце и щурила зеленые глаза, рисуя что-то ручкой на выцветших джинсах.

– Да, только три не получилось. Осталось всего два...

–Ладно, остаток пропьем, – великодушно согласилась Оська. – Все равно мне этих еще месяца на два хватит, а дальше посмотрим...

Кэсси высыпала гвозди в большую банку на столе у Оськи, посмотрела немного в окно, из которого открывался вид на большой, красивый самолет и кусочек неба, вздохнула, покатала по полу некогда несработавшую мину, которую Оська где-то выкопала и держала дома из любви к риску (правда, несмотря на эту любовь, Оська не любила, когда мину шевелят, и поэтому все катали ее тайком), посмотрела на оськин шарж на Дебила, подивившись еще раз ее гениальности – сама она не умела рисовать шаржи и, наконец, вышла.

Подруга сидела к ней спиной на крыльце и строгала палочку.

– Оська...

– У?

– Я пойду.

– Пообедать не останешься?

– Тороплюсь.

Оська подняла голову и замерла с ножиком в руке, пристально глядя на Кэсси. Встретив ее непонимающий взгляд, объяснила:

– Ты меня удивляешь.

Кэсси вспомнила, что давно никуда не торопилась.

– Стараюсь.

Однако Оська выглядела хмурой.

– Если что, знай – здесь тебя ждут. И никогда больше не торопись, очень прошу. Меня это беспокоит. Оська загорелой мускулистой рукой заправила похожую на лошадиный хвост челку за ухо, а потом почесала комариный укус на щеке. – Кстати, после того, как ты ушла вчера из бара с этим длинным, о тебе спрашивал какой-то рыжий тип. В смысле кто, откуда...

– Какой тип?

– А я почем знаю... Здоровый. Ничего, так... Вежливый. Дебил говорит, у него пушка. Я не видела, только пиджак классный. Если бы на свете бывали рыжие шпионы, я б сказала, что он из них. А кто он?

– Без понятия...

– Значит, клеиться будет. Пушка есть, и думает, все можно. Все они такие, эти...

Оська вдруг замолчала и коснулась лба кончиками пальцев. Она всегда делала так, когда чего-то не понимала, или заговаривалась, или ей в голову приходили, на ее взгляд, не соответствующие ситуации мысли. Эта привычка, как она однажды поведала Кэсси, осталась у нее со времен психушки, и являлась издержкой самоконтроля, благодаря которому Оська некогда это заведение покинула.

Когда же помутнение прошло, Оська махнула рукой.

– Ну ладно... Счастливо. Не смею задерживать.

Кэсси попрощалась и пошла дальше. Она гуляла, как всегда, по дороге с работы, чтобы прийти домой уже без обременяющих воспоминаний трудового дня. Сегодня день забывался особенно долго – она вышла на обрыв, что защищал поселок от штормовых ветров, уже ближе к полуночи. Узкая тропинка, что шла по его краю, изобиловала торчащими корнями, рытвинами, принесенными неизвестно кем булыжниками, что вечно лезли под ноги, в общем, всякой дрянью. На подходе к ней девушка уже почти очистила память.

Она была одинока; а одиночество располагает к грезам и глубокому погружению в мечты. Кэсси погрузилась в них настолько, что не заметила, как споткнулась и потеряла равновесие. Очнулась уже в полете. А моменты полета хороши отсутствием сомнений в том, что случиться дальше. В этот, казалось бы, коротенький миг, в мозгу успевает в деталях прорисоваться полная картина на ближайшую секунду, даже прикидывается степень дальнейших повреждений...Это, как ни странно, успокаивает. Особенно летающих часто.

И только Кэсси успела таким образом успокоиться, еще не коснувшись земли, как пришло странное ощущение, резко и сильно испугавшее ее. Показалось, что она снова, как в детстве, застряла между железными прутьями забора и боится задохнуться. Это внезапное давление обжигающе – холодных, впивающихся в позвоночник прутьев, непреодолимое удушье заставило ее разум отключиться, уступив паническому страху. Она билась, чувствуя, как все глубже вонзаются в тело стальные холодные иглы, пока не потеряла сознание...

Очнулась Кэсси сидя на земле, прислоненная спиной к дереву. Ноги ее свешивались в пропасть, дно которой, очевидно, чуть не стало для нее местом приземления, предательски скрытым темнотой. Внизу и справа было темно, убедилась она, скосив туда глаза, а вот слева... Слева, то есть рядом, свесив ноги в ту же пропасть, сидел неподвижно, как нарисованный, господин, которого она почти сутки назад видела в баре. Не рыжий, значит, не шпион. В следующий момент он повернулся и взглянул на нее так, словно она тут внезапно выросла, покуда он смотрел в другую сторону.

– Это ты меня спас? – спросила Кэсси, видя, что он безмолвствует.

Тот еще немного помолчал, словно рассчитывая, на кого было бы реально свалить такое дело, а затем, никого не найдя, нехотя сказал:

– Да.

Многие из знавших некогда отрока Аланкреса Гиррана, никогда бы не смогли поверить в то, что через век с лишним он в два прыжка преодолеет отвесный обрыв. Никто не предполагал, что надолго, может быть, навечно, появятся в его жизни моменты, о которых нельзя поведать священнику, да и не со всяким вообще можно обсудить, потому что в скудном наборе человеческих понятий нельзя найти названия всему, что испытывают люди, не говоря уж о тех существах, чья чувствительность позволяет скрываться от взгляда и уворачиваться от пули.

Верно и то, что никто из знавших Алика вампиров, не отнесся бы без удивления к его действиям минутной давности.

Он поймал девушку в свободном полете с края обрыва, не успев, даже не подумав внушить ей, что он, это не он, а просто смертный, что он обычно проделывал автоматически. Девушка не была ему нужна – воспоминаниям о чьей-то облагодетельствованной беспредельной свободой душе на улицах города не успело еще и часа исполниться, перебор Алик не практиковал, а в том, что она его узнает по голосу, сомневаться не приходилось. Можно, конечно, было внушить ей, что это не его голос, но это требовало больших усилий. И он бы сразу ушел, если б не одна идея... Во всяком случае, так у него будет немного больше времени. Фил был прав – обаяние вампира сильнее человеческого, потому что обеспечивает его, вампира, существование. Знали бы об этом дипломаты и политики...

– Ты девушка Фила?

Похоже, девушка слегка рассердилась. Она сощурилась, склонила голову, и пренебрежительно сказала:

– А ты его хренов фантом... Будем знакомы.

Ей было неуютно; она переменила позу и теперь сидела, поджав под себя ноги. Алика слегка позабавила ее последняя фраза, заставив вспомнить какой-то обрывок впечатления из далекого прошлого (было у него, как и у всякого вампира два прошлых – далекое, и не очень. Далекое иногда раздражало, а иногда было даже милее обычного, по настроению). Эта слегка растрепанная недовольная девица, боявшаяся его, и в то же время черпавшая, как он потом понял, некоторый азарт в этом своем страхе... Задумавшись о ней, Алик молчал, и Кэсси решилась:

– Ты Аланкрес?

Аланкрес все так же молча дал себя рассмотреть. Сделать это детально в темноте было трудно, и Кэсси за пару смущенных взглядов отметила только мрачный наряд, длинные волосы цвета сухого перезимовавшего тростника, и тонкие и мягкие черты, в которых, при всей их необычности по высокой переносице и длинным глазам узнавался чистокровный анкаианец, каких она видела только на портретах.

Из музыкальной школы Кэсси помимо прочего, вынесла абсолютный слух, привычку вникать в

звуковые оттенки и запоминать их, поэтому подслушанный прошлой ночью голос узнала и по четырем словам. Из всего этого получались неутешительные выводы.

Аланкрес прервал ее размышления рассеянным вопросом (он, с досадой отметила Кэсси, мог себе позволить в такой ситуации быть рассеянным, в отличие от нее, которая не знала, что ее ждет).

– А Фил часто называет тебя "дорогая" ?

– Кэсси. Никогда. Да я бы и не позволила. Не такие у нас отношения.

Алик искоса взглянул на нее, приподняв длинную прямую бровь.

– А, казалось, при нынешней простоте нравов...

– Да, случай нетипичный, -с преувеличенным до идиотизма сожалением сказала Кэсси. – Зря ты меня ловил – надо было прикончить сразу... Я ведь слышала твой голос, когда вы с Филом разговаривали о сокровищах. И то, что ты – мертвая тварь, я слышала...

– И поверила?

– Разумеется, нет. Я, конечно, двинутая, но еще не настолько. Я не ожидала, что Фил поверит. Он, по-моему, такой практичный и без фантазии...

Кэсси снова посмотрела на Алика. Она, в отличие от него, была совсем неприметной. Даже не из-за отсутствия контрастов во внешности, а, как показалось Алику, по состоянию души. Хрупкая девушка с хвостиком и редкой челкой, прикрывавшей ее красивые глаза тонким вертикальными тенями. Кэсси закрыла их и вздохнула.

– Ну, если это правда, пожалуйста, подожди немного, – прошептала она, и Алик перестал чувствовать по меньшей мере половину ее присутствия. Она ушла если не в себя, то куда-то еще дальше. Алику это показалось забавным, хоть и было несколько невежливо. Через некоторое время он решил, что "немного" прошло и с нескрываемой симпатией спросил:

– А чего ждать-то?

Кэсси сначала открыла глаза, а уж потом постепенно вернулась.

– Я бы на твоем месте меня убила, – слегка удивленно объяснила она. Ведь ваше существование – тайна, а ты не можешь быть уверен...

–Так я обычно и делаю, – резко оборвал ее вампир, – но отнюдь не с теми, кто подсказывает мне как я должен поступать в той или иной ситуации. Поэтому тебе свобода от мирских забот не светит. И не надо меня бояться, я устал от этого.

– А разве они успевают... То есть, я слышала, по легендам, они ничего не чувствуют...

– Это называется комфортом и зависит от настроения. Нынче вот, я подавлен. Но тебе легче поверить, не правда ли? Тебе уже никто не поверит, кроме Фила.

Возникла такая улыбка, от которой Кэсси передернуло.

Еще раз окинув его озадаченным и внимательным взглядом, девушка встала, небрежно отряхнулась и сделала несколько шагов. Затем остановилась.

– Ты не к Филу шел? – спросила она осторожно. – Если да, то с тобой туда будет хотя бы не скучно идти.

– И не весело, – буркнул Алик, затем прислушался и безо всякого перехода сменил тему. – Вроде не война, – сказал он. – А стреляют.

Кэсси не ответила. Она с нежностью вспоминала рабочий день.

7. Поселок.

А это совсем уж никуда не годилось. Привычка Кэсси искать спасения от нехороших мыслей в разговоре на этот раз побеспокоила Аланкреса.

– Значит Фил говорил правду? – осторожно спросила она.

– Кому?

– Мне.

– Соизволил. Мне повезло меньше. Есть у него это горючее.

Кэсси представила Аланкреса, проверяющего наличие горючего. Потом отогнала мысль о том, что сам Аланкрес может говорить неправду. Не о горючем...

– А ты, – спросил он уже на окраине поселка, – будешь рассказывать всем о том, как гуляла с вампиром?

– Боишься буду?

– Не очень. Я узнаю об этом прежде, чем тебе кто-нибудь поверит.

Кэсси вспомнила Оську. А вот и нет, подумала она.

Шедший немного впереди Алик вдруг резко остановился и обернулся. Наверно такой его взгляд равнялся тревожному и подозрительному, подумала Кэсси. Чего это он?

– ?

– .........

Алик замер и прислушался.

– Жаль, не могу изобразить, – прошептал он задумчиво. – Одна, судя по звуку, та что вчера подъезжала к вашему вертепу, а вот вторая... она тише. Приближаются. Отойдем...

Когда тонкие полупрозрачные пальцы с заостренными голубоватыми ногтями сомкнулись на рукаве, оттягивая в тень от дороги, девушке словно бы от этого прикосновения передалась непонятная тревога. Кто там ее спрашивал? Шпион мог быть не просто красочной метафорой... Хотя какое им до нее дело, во всяком случае теперь?

Она почувствовала, что дрожит, а Аланкрес смотрел на дорогу и не спрашивал почему. Стало еще страшнее.

Мимо, на недопустимой для проселка скорости пролетели две машины, разбрызгивая осеннюю грязь. Аланкрес проводил их взглядом. Потом, не говоря ни слова, двинулся туда, откуда они приехали и исчез. Передвигался он то возникая, то исчезая, словно передаваемый зеркалами свет.

Кэсси когда-то звалась Кассинканой, о чем, в силу некоторых обстоятельств хотелось забыть. Тревога воскресила девочку-подростка с древним именем, которая несколько лет назад стояла и смотрела на сорванную с петель дверь одного дома. Удивило Кэсси то, что насмерть перепуганная девочка все же нашла в себе силы и побежала следом за Аликом, как она потом вспомнила, вовсе не затем, чтобы все узнать (почему-то казалось, что сейчас это несущественно), а затем, чтобы не успел исчезнуть хоть кто-то знакомый оттуда, когда она все узнает, потому что в тот, первый раз, никого рядом не было.

Остаток прошлой ночи, проведенный Аланкресом в городе, притупил его восприятие огромным количеством впечатлений. Большую часть приходилось тут же запоминать. Он был рассеян и расстроен, а немного согрела его лишь встреча с подругой детства Ирмой, которая радостно удивилась тому, что Алик Гирран все еще существует на свете, а не развеян по ветру, как она всегда считала. Сожалела, что их друг и учитель Элис давно покинул эти места, а его так не хватает.

Алик вспомнил свою первую встречу с Элисом – Аланкрес, еще тот, прежний Аланкрес, уже потерявший все, сидел на кладбище, на единственной целой лавочке и старался ни о чем не думать. Больше всего стараний потребовало искоренение в душе своей справедливой жажды мести – Алик не имел возможности и сил на поиски ее, как и многие анкаианцы, отчаявшиеся найти справедливость на обломках собственной жизни. Навязанная им религия поощряла подобные терзания, и, чтобы выжить, приходилось следовать ей хотя бы внешне.

Издавна анкаианцы, на своей богатой земле не приученные к жестокой борьбе, больше внимания уделяли всему, чему угодно, кроме воинственности, а Аланкрес был к тому же благородным анкаианцем. Так что не мстить захватчикам было для него так же легко, как умереть; труднее было забыть о пережитом. Боль всегда первой пробивалась сквозь охватившую его апатию, и приходилось слабеющей волей загонять в область забвения.

На что он существовал тогда, он не помнил; только крыши над головой точно не было, и он инстинктивно держался ближе к наименее посещаемым интервентами местам. Одним из них был, разумеется, погост, где он и проводил ночные часы, не испытывая страха ни перед теми, кто ходит по земле, ни перед теми, кто лежит в ней.

Ощущение чьего-то присутствия, ставшее ему столь привычным позже, вывело из задумчивости.

– Преклоняйся передо мной, смертный, – услышал он сказанное с высокомерно-усталой и не соответствующей фразе интонацией.

– Сейчас, – ответил Аланкрес еще более невыразительно и поднял голову. Перед ним стоял огромный тип в драном ватнике со скрещенными на груди руками. Почему-то, Алик четко видел его глаза, хотя они должны были бы быть скрыты тьмой, тем более, что единственный фонарь освещал аккурат его затылок, образовывая вокруг головы светящийся нимб.

– Меня зовут Элис, – представился тип, – я прибыл с материка, где много веков назад был легионером. Потом я стал вампиром.

– Бедняжка, – посочувствовал Алик. Он даже не успел еще для себя решить, кто это такой и что от него хочет, но представленный образ был настолько пошло рассчитан на испуг с его стороны, что закономерно вызвал сочувствие. А может быть, у Аланкреса просто кончились запасы страха... Так, или иначе, а Элису это не понравилось. Он эффектно оскалился.

– Ты сейчас навсегда перестанешь вдыхать смердящий воздух своей паршивой страны, – сказал он спокойным полушепотом, и Аланкрес действительно, хоть воздух ему смердящим и не казался никогда, ощутил удушье.

– Все равно не буду преклоняться, – выдавил он из себя, и его измученная воля вступила в неравное противоборство с волей вампира. То ли закалившись в лишениях, то ли поддержанная последним эмоциональным всплеском, воля эта оказалась вдруг не самым простым препятствием для Элиса. Что тогда чувствовал легионер, Аланкрес мог только предполагать. Элис наклонился над ним и оперся руками на спинку скамьи по обе стороны от Алика, у которого не было ни сил, ни желания встать. Алик смотрел ему в глаза и, если силу можно увидеть, то он видел как раз ее, и она не была силой от природы – доброй и щедрой, а была иной – страшной и требовательной; он сам назвал бы ее низкой и малопривлекательной.

Элис даже не переносил центр тяжести на левую руку, когда в неуловимое мгновение отвел назад правую и в это же мгновение короткий, безумной силы удар превратил в обломки часть ребер анкаианца.

Из того, что случилось после Алик помнил осознание своих последних мгновений, вкус собственной крови и леденящий, жадный поцелуй на губах, а затем – осязаемую волю, запретившую ему естественно и с облегчением покинуть этот мир.

– Готов ли ты постичь то, что я чувствую? – прошептал вампир, поднимая голову. Аланкрес, который уже давно не дышал, но все еще не умер, вспомнил о неизжитой жажде мести.

– Валяй, щедрый, – выдохнул он последнее, что смог, поборов желание закашляться. Он еще видел живыми глазами, платиновый браслет со странно знакомым знаком на запястье легионера...

...Алик согласился, что без Элиса скучно, и существование утратило половину прелести. Покуда Элис не рассказал, как дошел до жизни такой, Алик подозревал, что легионер прямо вампиром и родился – такое он иногда творил. Алику с Ирмой выпадало за ним убирать. Они еще побеседовали быстро, почти телепатически (когда-то они были очень близки, но не потому, что были судьбой друг друга, а потому что оказались в одно время в одном месте и в одном настроении). Алик просил об убежище, но Ирма сама переселялась и обещала помочь позже. Почему-то это огорчило Аланкреса больше, чем хотелось бы; вероятно, от того, что он устал скрываться, привыкать, искать. Вампиры всегда мечтают о покое, а Аланкрес хотел его как никогда.

И теперь, стоя на пороге комнаты, где молодой человек, ничего ему еще плохого не сделавший, лежал на окровавленных досках, прошитый автоматной очередью, Алик думал о том, что за две ночи девяносто лет не одолеешь, хорошо, если будет третья, а на четвертую уж точно будет поздно...

Внезапно Фил открыл глаза. Сначала взгляд его был бессмысленным, но в следующий миг Алик почувствовал, что узнан. В последние минуты своей жизни Фил сделал то, на что мужчины, по мнению Кэсси, если и были когда-то способны, что сомнительно, то теперь точно разучились. Он подумал о Кэсси. О грозящей ей со всех сторон опасности, о том, что она не знает, где логово мертвой твари, а значит, не сможет ей управлять...

– Алик..– прошептал он, и тому ничего не оставалось, как кивнуть. Может быть, кивал вовсе не мертвая тварь Алик, а анкаианец Аланкрес Гирран не мыслящий отказ там, где речь идет о последней воле, а может быть суеверный вампир, не умеющий обмануть доверившего ему свою смерть, только Фил почувствовал, что тот готов исполнить все, что он успеет попросить.

– Девчонка... со второго этажа... ничего не знает... оставь ее и...они знают...отомсти за меня...

Он не успел сказать кому. Последним, что он видел, был еще один грустный кивок и внимательный взгляд, так гармонирующий с вечным сном.

Алик если б и не захотел, стал суеверным – своя месть сделала его вампиром, ему отомстили, уложив в летаргию почти на век, и по пробуждении он не мог не обещать стать оружием чьего-то возмездия. Опершись о дверной косяк он некоторое время вслушивался в приближающиеся шаги той самой девчонки со второго этажа, а затем вышел ей навстречу. В другое время он бы просто исчез до ее появления, потому что, по здравому рассуждению, помимо последней воли была еще и реальная, грозящая ему самому опасность (ведь если Фила убили из-за его тайн, то поверившим в клады не так уж сложно поверить в Алика, тем более, что даже не поверив в него, искать могут начать и не с Лат Ла). Только вот... Просьба кладоискателя была необычна до приятности, и Алик решил доставить себе удовольствие, посмотреть еще раз на вдохновивший его предмет и понадеяться, что этого хватит до следующего милого впечатления, которыми, как он выяснил, было так бедно это время.... Еще любопытно стало, будет ли предмет нуждаться в утешении...

8. Кассинкана.

Те немногие в округе , кто мог что-то слышать (дом Фила стоял на отшибе) затаились в домах, и тишина осенней ночи нарушалась лишь спокойным ветром, лениво перебирающим фиолетовые тени листьев и трав. Ветер всегда казался Кэсси жителем далекого и спокойного мира, чуждого человеческим страстям.

На фоне дрожащих листьев высокого розового куста у крыльца стоявший в пол оборота Алик казался каменным изваянием. Ветер не тревожил даже его волосы, похожие на неровные клочья густого дыма. Лицо его, хоть он и смотрел на девушку, казалось тусклым и далеким, как запыленный портрет.

Кэсси остановилась и вопросительно посмотрела на вампира.

– Он умер, – сказал Аланкрес.