Текст книги "Последняя легенда Анкаианы"

Автор книги: Лертукке

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

– Я не зря говорил о мистике, – произнес Вандарский уже совершенно другим тоном. – Я вынужден, в некотором роде, первым довериться вам, еще не зная, согласитесь ли вы поделиться информацией со мной и, таким образом, выбрать направление наших с вами дальнейших действий, или откажетесь, в силу некоторой странности поведанный мною сведений.

Доверяется, подумал Энди. Чтоб я так доверялся. Пригрозил бы сперва запинать в угол (разумеется, из вежливости не загнал бы сначала, а ограничился демонстрацией) а потом особо обратил бы внимание на то, какой я доверчивый.

– На Анкаиане учишься несколько по-иному смотреть на реальность, сказал Энди. – А что до странности обстоятельств, то там где дело касается Асета, я еще десять раз подумал бы прежде, чем стал бы отрицать, что он, например, катается на дельфинах, хотя сам я его за этим занятием ни разу не заставал.

Вандарский кивнул.

– Позвольте мне тогда предварить мое признание небольшим общим, так сказать, философским вступлением... – медленно сказал он, и, помолчав, несколько неуверенно начал: – Многие из существующих на свете вещей являются для нас... возможностями. Я говорю о положительном и приятном, о том, ради чего живет человек – достатке, надежде на лучшее, уверенности в завтрашнем дне и прочих маленьких удовольствиях, которые может себе позволить кто-либо в большей или меньшей степени.

"Какой ты скромный. Я б и сам тебя выбрал" – подумал Энди. – "Если б не мечтал именно об этой самой большей степени".

Вандарский, очевидно, что-то уловил.

– У нас с вами есть... некоторый выбор подобных вещей... Одни дают мне власть в городе, другие – возможность ей пользоваться и т.д. Так вот, Ассулаин обратил к Андриану желтоватые с тусклой прозеленью глаза, похожие на краску, смешанную для изображения болотной травы, – представьте себе на миг, что у кого-то из нас, троих, появилась такая вещь, которая дает еще больше. Иными словами – расширяет человеческие возможности до предела человеческих возможностей. Вещь, которая даст обладающему ею не только Анкаиану, но и материк, и не один, а сколько он захочет, пока они на этой планете не кончатся. Впрочем, это еще не все, было бы, как говориться, желание...

– О каком обладании вы говорите? – Энди недоверчиво поднял бровь и сощурился.

– О полной и абсолютной власти, – буркнул Вандарский, – но дело не в этом. Если двое из нас узнают, что нечто похожее есть у третьего, и он собирается его использовать, что, по вашему мнению, они должны предпринять?

– Объединиться, – ответил Энди после приличной паузы.

Вандарский посмотрел на него нарочито укоризненно.

– Сначала – испугаться, – сказал он веско. – Ужаснуться всей аморальности его притязаний... хотя гангстеры не знают что такое аморальность, ну ладно...

– Гангстеры не знают, что такое мораль, – усмехнулся Энди

Вандарский посмотрел на него с некоторой долей скепсиса, потом печально кивнул.

– Продолжайте, Андриан. Итак, я не знаю, что это за вещь.

11.Части.

Асет не открывал глаз – он видел ее внутренним взором. Она, вернее, оно, извлеченное из далеких, почти самых недоступных слоев, вырывалось из его слабеющей хватки, не принадлежа ничему здесь, оно не желало оставаться в этом плане бытия. Но сила мага, вопреки всем мировым законам привязывала его, вернее, теперь уже – ее.

Он всегда ловил их за центр. Они, конечно, обижались, но миндальничать ему было некогда, тем более, что подобный способ начисто исключал влияние какого-либо временного фактора. С другой стороны, это отнимало возможность получить информацию о теперешнем состоянии их дел, но в данном случае оно и не нужно было.

Асет задал время, втрое условие, задачу, наладил подход непрерывных потоков (не меньше двух, так как дело важное) и упал передохнуть. Глупости, что на спиритических сеансах спрашивает оператор, подумал он. Оператор уже и сразу после отлова никакой. Усталость дикая, но иного пути, в этом случае, не изыскать.

Он не знал, кто она теперь, и можно ли вообще задаваться относительно нее этим вопросом; он просто получил ее такой, какой она была, когда засветилась, и такой, какой была нужна ему. Он дал ей понятие и подождал, пока пройдет шок и возникнет память. Настало время повелевать.

Это приятное занятие для любого плана бытия. Повелел – и жди. Надоело ждать – еще повелел. Прогневаться можно. Тоже действует.

Арно принес воды.

Осушив стакан, Асет немного пришел в себя. Он подобрал с пола складки своей атласной одежды, отодвинул призму, стараясь не стряхнуть нечаянно неизвестно почему каждый раз налипающий на нее за полчаса использования пятисантиметровый слой пыли.

Первая часть была выполнена. Осталась вторая, самая муторная.

........................................................

В этой полутемной комнате второго этажа сидел Нестор и выдирал из книжечки листики. Через один. Четные налево, нечетные направо. Левую пачку он аккуратно рассовал между страничек какой-то обернутой выцветшим красным шелком асетовой книжки, а остальную вложил обратно в драную обложку своей.

– А если он найдет? – спросила Кэсси.

"Ты не знаешь Асета. Он посчитает ниже своего достоинства что-либо искать".

Кэсси вздохнула.

– Я сегодня видела Арно. По-моему, он меня избегает.

"Это не он. Это остатки его совести. Откуда бы?"

Кэсси читала бумажки и тут же сжигала их на свечке. Второй этаж пропитался стойким запахом костра.

– Давай ему дом подожжем. Красиво будет.

"Это верно. Особенно изнутри, где мы и останемся."

Кэсси вздохнула.

– Несс, я не уйду без тебя.

Нестор вопросительно поднял темную бровь.

– Я не могу. Это непорядочно.

"А предавать твою тварюшку вообще подло."

Этот листочек Кэсси рассматривала долго.

– К мысли о гибели тварюшки я уже почти привыкла, – тихо сказала она, – а Романтика мне жалко.

"Я тебе нравлюсь?"

– Ты... прости, ты немного не в моем вкусе, но... ты благородный человек.

"А кто в твоем? Арно?"

– Несс, пожалуйста... Отдай Асету эти бумажки, мы сядем в машину и отдашь ему остальные.

"А в машине не будет бензина... Не выдумывай. Уедешь одна."

– Никуда я не уеду!

Кэсси схватила кучу листочков и выбежала за дверь в еще больший сумрак. Подышав осточертевшей пыльной прохладой и послушав звук собственных шагов на скрипучих полах и лестнице, увидела в середине нее утомленного хозяина в красном шелку. Чтобы ненароком не дать волю рукам, остановилась, не добежав несколько ступенек. Подавила ненависть, которая поднялась было от взгляда на это плоское, недовольное и немного все-таки удивленное лицо. Протянула ему бумажки.

– Это... что? – с отвращением спросил Асет.

– Чертежи, – ответила Кэсси. – Которые я спрятала, – раздраженно пояснила она.

– В таком виде?

Создавалось впечатление, что Асет глубоко оскорблен.

– Я извиняюсь, что они не типографского качества и без голограмм, прошипела Кэсси, – но если вы примете во внимание то, сколько им лет, а так же и то, что в намерение автора не входила их публикация, вы может быть меня великодушно простите. И, надеюсь, будете так любезны, что снимите, наконец, свое проклятие, или что это, с физиономии моего друга.

– Может быть, – повторил за ней Асет, но с большим сомнением и отвращением, – может быть прощу.

При этом он посмотрел ей в глаза так, что ей вспомнилась ее школьная директриса – толстая и жадная баба, ведущая себя так, словно человек, претендующий на ее драгоценное время, совершает чуть ли не святотатство. Это было то самое выражение, в видя которое в глазах у начальства, понимаешь, что тебе повезло на очередного скота. Но Асет – интеллигент, или показалось?

– Идите в свою комнату, – проскрипел Асет презрительно, – и ждите. Я пришлю кого-нибудь за... этим.

– Сначала вы отпустите нас.

– Кого это "вас"?

– Меня и Несса.

– Я вас, – Асет чуть вскинул голову и скривил губы, – безымянная незнакомка, вовсе не держу.

Глаза его словно бы застыли, ничего не выражая.

– Вы лично – нет. Меня держат ваши мавурки.

– Мавурками управляет Арно. Вы ему можете нравиться, у него достаточно извращенный вкус, – сострил Асет.

– Вы прекрасно знаете о чем я говорю, – тихо, но очень внятно сказала Кэсси. Так, что даже сама испугалась. – И не старайтесь казаться еще глупее, вы и так добились многого на этом поприще для вашего-то возраста...

Если человек изначально ведет себя с тобой как с хамом, почему бы и не нахамить? После такого директриса обычно орала и выгоняла. Вот бы и он.

– Кассинкана, – ласково произнес Асет, от чего Кэсси внутри закономерно похолодела, – не изводите себя. Я, так и быть, возьму у вас эти чертежи, расколдую Нестора и посажу вас в машину. Только до этого времени, умоляю, не налетайте на меня столь безудержно. Потому что вам предстоит немного пожить здесь – хотя бы до того момента, когда... Нет, с вашего разрешения, я передумаю. Вы уедете сейчас. Арно отвезет вас.

Выбора не было. Они отдали все, сев в машину, но не успели закрыть ее перед мавурками.

– Это вам охрана, – ухмыльнулся Асет.

Кэсси закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивый образ главного монаха и убедить себя, что звуки его натужно заводящейся машины не напоминают о нем. "Сирена" двинулась по дороге в горы.

Кэсси и Нестор молча переглядывались, не решаясь на разговор. Мавурки молчали, Арно тоже, покуда они не достигли подножия.

И тогда Кэсси спросила:

– Нас убьют, или как?

Арно прибавил газу при въезде на горный серпантин. Под колесами громко щелкали камни.

– Или как, – ответил он.

– Может, все-таки, скажешь?

– Асет решил вас наградить, – хмуро отвечал Арно.

– Чем?

– Восхитительным зрелищем. Вы, сказал он, останетесь довольны. Можно даже сказать, счастливы.

Нестор, сидевший рядом с ним, резко встал и обхватил его руками за шею. Однако реакция маленького мавурка помешала машине врезаться в стену он тут же сам схватил Нестора одной рукой за горло, а другой угостил достаточно для того, чтобы руки разжались. Завязалась короткая схватка через спинку сиденья, во время которой большой мавурк так притиснул Кассинкану к сиденью, что она стала задыхаться. Мавурку, похоже что-то в этой ситуации понравилось, потому что он не отпустил ее даже после осознания Нестором безнадежности его попыток и окончания схватки. Оставшийся запас воздуха ушел на короткий еле слышный стон, после чего у нее потемнело в глазах.

– Отпусти ее, ты, маньяк, – прошипел Арно.

"Остатки совести?" – успела спросить себя Кассинкана прежде, чем все-таки провалилась во тьму.

Очнулась на земле, под качающимися верхушками колючих степных трав. Запах цветов и пыли, ветер, ясное небо, облака на котором – просто, чтобы не забыли что это такое, и тишина. А уже в ней, если вслушаться – щебет мелочи, крики уларов, разное с разных сторон прерывистое жужжание и легкий шелест после смерти обретших голос маленьких растений.

В какой-то момент они зашелестели слишком принужденно. Кэсси перевернулась на другой бок и увидела прислоненного к камню Нестора. Он, часто моргая, смотрел верх, и голубизна в его серовато-карих глазах делала их чужими.

– Несс!

Он наклонил голову и стал знакомым. Наверно, Кэсси имела довольно жалкий вид, отраженной тенью промелькнувший по его лицу.

– Это что? – спросила она.

– Гора, – ответил он. – А мы – на склоне. Предел мечтаний – смыться, только пока у меня связаны руки это трудно.

Кэсси села. Ее руки оказались свободны, хоть их и ломило.

– Я здесь никогда не была.

– Я тоже. Здесь никто не был больше одного раза, – Несс огляделся. – А красиво. Скоро будет еще красивее. На берегу начнется отлив, речка, которую мы не видим, ускорится и истончится. Тогда с каких-то потаенных мест обнажившихся берегов ее начнет появляться тот комплекс незабываемых явлений, который в народе принято называть "Куполом Смерти". Подождем или пойдем?

– Я б пошла.

– Меня не забудь... Это, – он огляделся, – если ты найдешь куда идти. Я не вижу вокруг ничего, кроме отвесных стен.

Нестор поднялся на ноги и продолжал осматриваться. Постепенно взгляд его мрачнел все больше.

– У меня был друг, – сказал он. – По крайней мере, я считал его таковым...

Грустно посмотрел на Кэсси и продолжил:

– ...он в таких случаях говорил: "Это судьба". Некоторые сказали бы, что он был мистиком и фаталистом, но это – те некоторые, которые всего не знали.

Несс склонил голову и отвернулся.

– Я в курсе, – тихо сказала Кэсси.

– А еще у меня есть подруга. Она сидит в траве, начинает бояться и.... Ты мне руки развяжешь или нет?! Нам час остался. Подняться тут реально за полтора, но если жить хочешь...

– По-моему да.

– Видеть тебя не могу, – буркнул Несс, поворачиваясь к ней спиной. – В следующий раз не будешь шевелиться – нарвешься на грубость.

– Я стараюсь...

– Где-то я видел такую эпитафию. Представь – надгробие с надписью: "Нестор Романов. Старался."

...Через полчаса они обошли только третью часть долины. В обе стороны, на сколько хватало глаз была стена. Штурмовать ее не представлялось никакой возможности.

Кэсси остановилась и посмотрела на Нестора.

– Мне кажется, это бессмысленно, – сказала она тихо. – Мы похожи на зверей, которые мечутся по клетке.

Несс хотел что-то ответить, но смог не сразу. Не сразу чутье и воспитание подсказали ему единственно правильное настроение, на которое сейчас нужно было сменить свой полный упадок духа. Оно не позволило проявить слабость перед женщиной.

– Тебя еще волнует на кого ты похожа? – Получилось немного жалобно. А звери... они иногда находят выход.

В поисках выхода прошло еще полчаса. А потом Нестор поднял голову и снова долго смотрел в небо. Над их головами появился и начал медленно увеличиваться радужный круг.

– Начинай, – сказал он.

– Что?

– Признавайся в самом сокровенном.

– Сначала ты.

– Хорошо. Я очень боюсь канализационных люков. Они напоминают мне чей-то взгляд.

– Наверное собственный.

– Обижусь.

– Так и что?

– Подними голову.

– Нет.

– Все равно ж подымешь. Рано или поздно. Смотри, он увеличивается. Он радужный и как будто жидкий. Я вижу в нем себя – каким был, какой есть и какой стал. Каждый цвет – это настроение. Из них сплетается неповторимый узор жизни. Сейчас он показывает то, что могло бы быть. И что может. И что будет вместо этого. Безумно, безумно красиво. И притягательно.

Кэсси увидела как на землю перед ней опустилась пелена опалесцирующего тумана. Еще она знала, что ее на самом деле нет. Можно даже увидеть, как ее нет. Там долина и горы. Но теперь их там тоже не было. Стало ясно, что долина и горы – иллюзия. Реален только полог. Да, пожалуй, полог – он закрывает идиотские иллюзии. Или спасает от них? Как пожелаете. Вот он, блестящий, туманный прозрачный, тонкий, любой. Какой угодно. Кому? Нам. Только и навсегда. Или это ветер, в который можно влететь, как в воду? Или как в счастье...

Во это, темное – это намерения, они всегда темны. Темнота желанна и уютна, иногда это – истина, большая, чем видимость. Там, только там интерес, покой и никакого непонимания. Туда.

Кто-то схватил ее за волосы и пригнул голову к земле. Зачем?

– Не смотри.

– Почему ?

– Жить расхочется.

– Да мне уже не хочется. А тебе? Извини тогда. Это из-за меня все.

– Брось, он бы все равно меня истребил. Знаешь, тут одна теория созрела...

– Ну?

– Про сакральных существ. Ты его встречаешь, и значит – тебе суждено погибнуть. Это закон. Дело даже не в том, как, просто миру нужна твоя смерть. Ведь ты когда Алика встретила, ты падала, так?

– С обрыва.

– А в меня целились. Но тут случилась глупость – у встреченных нами вестников смерти было по своему интересу.

– А какой интерес был у Алика?

– Я думаю, воспоминания. Он чувствовал, что ты хранила воспоминания о его жизни.

– Здорово... Классная теория. Значит, нам суждено умереть?

– Как видишь...

– Тогда пойдем.

– Пойдем.... Смотри, наверху просто бесподобно!

– А у меня темно. Но это такой восторг. Прикинь, ты такого не видел тут зелененько, немного справа синенько и оно переходит, ой, переходит, во что-то приделанное... от слова предел. Нет, другое, объективно другое круглое, противное, но это, конечно же, не мне, а останется, пусть останется, все равно терять... Э, ну хватит! Ну кто там, в натуре? Ну хорошо, хорошо...

Их с Нессом уже давно тянули за руки – они покорно тянулись, иногда сшибались и наступали друг другу на ноги, но все еще не в силах были оторвать взгляд от раскинувшегося над долиной радужного купола. Он переливался на фоне давно стемневшего неба, светился и темнел, играл, как симфония, волновал и радовал, давал блаженство и чувство победы, успокаивал, возбуждал, утешал, давал силы и многое, чего всегда не хватает. По сравнению с ним темная пещера, куда их вдруг втолкнули сквозь какие-то кусты показалась отвратительной до спазм в желудке.

– Хочу назад! – крикнула Кэсси поняв, что хотеть-то хочет, но сдвинуться с места не может. Купол Смерти отнял у нее все силы. Она подняла руки к уже давно мокрому от слез лицу и закричала. Когда воздух кончился, знакомый голос сказал:

– Тише. Пожалуйста пойдем. Вы видели только начало, а сейчас будет самое главное.

Кэсси заверещала еще раз. Ее снова тащили, она снова протестовала так, что сама слегка оглохла. Нестор, кажется, молчал (она не помнит, было не до него и обидно).

Когда пещера кончилась, их отпустили на какой-то полянке, где они стали бесноваться и крушить все подряд, требуя вернуть кино. Правда, крушить там было особенно нечего, кроме кустов и камешков, поэтому Кэсси быстро нашла себе только одно интересное занятие – кидаться упомянутыми камушками в Нестора. И всегда попадала. А он их всегда ловил и складывал рядом в кучку. Кучка скоро стала большая и обрушилась. Несс старательно похоронил ее и поплакал. Кэсси стало его жалко, она набрала новую кучку и принесла ему. Они воткнули туда травку и сели ждать, пока она укоренится и зацветет.

– Ну, я пошел, – сказал их непонятный враг и ушел, а они подождали, пока он отойдет подальше, и стали петь мантры травке, только тихо. Пели плохо, потому что к полудню следующего дня травка засохла. Ее порвали на куски и развеяли по ветру.

Охрипшие от мантр, невыспавшиеся и вконец обессиленные они принялись объясняться жестами, но понимали друг друга плохо, поэтому скоро подрались. Была самая жара, когда они, наконец устали настолько, что упали смотреть кошмары.

12. Аланкрес.

Рука, удерживая обломок тонкой мраморной плитки, дрожала бы, если б дело было во время, относящееся к тем самым воспоминаниям. А сейчас она просто замерла. С виду совсем как обычно. Только несколько секунд никакое землетрясение не смогло бы пошевелить ее. Потому что имя "Анати" не встречалось ее обладателю с тех самых далеких пор. А еще потому, что почерк тоже, равно как и иероглифы, которым оно было набрано.

– Ну так что? – спросила Ирма.

– Не знаю, – медленно ответил Аланкрес. – Я так и не узнал тогда, что с ней сталось.

Он обратил лицо к Ирме и долго, слишком долго изучал ее неподвижные правильные черты.

– Ты и не рассказывал никому, – сказала она, слегка обиженно махнув пушистыми ресницами.

– Мне не хотелось.

– А теперь?

– Теперь тоже не хочется. Я должен был убить ее, но не смог. Она была без сознания, и я думал, что это кома.

– Все мы там были, – заметила Ирма. – В коме.

Алик медленно, не отрывая взгляда от мрамора, кивнул.

– Значит, ты думаешь, это она написала?

– Вполне возможно. Место от города далекое; только вот почему она не появилась раньше...

Алик прервал ее. Тихо, так, что расслышала только Ирма:

– Она бы и сейчас не смогла появиться. Физически.

– Алик...

Алик моргнул.

– Ты где нашла это?

– Сейчас покажу, пойдем.

– Нет.

– Почему?

– А если она там?

– Глупости. Там может быть ее могила, самое большее. Даже если она и выжила тогда.

– Все равно, – Алик почти прижал подбородок к груди. – Я ее бросил в горах. Одну. – он вскинул голову, – Я не смог остаться с ней. Знаешь, когда не видишь человека мертвым, это не убивает воспоминания о нем. Словно оставляешь ему шанс. А на самом деле, конечно, себе. Это малодушно, но я не герой.

– Плитка осыпалась, – рассудила Ирма. – Что бы не осталось от Анати, оно осталось наверху. Так что еще более малодушно будет тебе не похоронить ее останки.

Ирма грациозно развалилась прямо на склоне обрыва и курила, рассеянно наблюдая, как ветер играл ее собственными блестящими волосами, впутывая в них обрывки синеватого дыма. Аланкрес стоял напротив и молчал. Когда молчать стало больше нельзя, нашел взглядом самую дальнюю даль, словно надеясь, что уж в ней-то его точно никто не услышит, и сказал:

– На мою жизнь так и не выпало взаимной любви. На ее тоже. И на твою.

Ирма выдержала паузу.

– Любовь не любовь, – довольно улыбнулась она, – а было все же весело.

Весело действительно было.

Еще до официального открытия Анкаианы некий Линар де Фанн, человек умный и, к большому сожалению Аланкреса, не в меру обаятельный, приехал с материка с целью вселения в соседний с ними особняк, давно пустовавший.

Он вышел из кареты и подал руку необыкновенно красивой и чопорной даме в мехах, перьях, шелке и прочем таком же, начисто отбивающем у Аланкреса, привычного к несколько иному укладу жизни, охоту стоять поблизости и нарушать своим внешним видом великолепие этой пары. Аланкрес был довольно неказистым подростком сам по себе, еще его воспитатели лет до пятнадцати запрещали ему самому заниматься своей внешностью, а у воспитателей вкус известно какой – лишь бы им было удобно. Итак, чтобы не травмировать себя убогими образами, не следует уточнять, на что он был тогда похож. И собственная внешность не волновала его до самого появления в округе господина Линара с женой.

У Аланкреса был родной брат и сводная сестра – по обычаю, если в богатой семье было меньше троих детей, приветствовалось взять на воспитание ребенка у бедняков. Поэтому Анати имела два набора родителей. Это ли, или что другое делало ее такой, какой она была – веселой, предприимчивой, смелой и конечно, очень привлекательной. Они с Аланкресом как раз обсуждали, как бы из ничейного сада надрать побольше жимолости, как въехали новые хозяева. И, если Аланкрес уделил равную долю внимания обоим супругам, то Анати уже с первого момента больше смотрела на Линара. Аланкрес, конечно, поймал ее взгляд и, само собой, тут же сравнил себя с Линаром человеком красивым и на тот момент, естественно, более загадочным, чем он сам.

– Ну-ну, – обиженно сказал он Анати. – Смотри-смотри. Может быть, и он на тебя когда-нибудь посмотрит.

Анати, по своему обыкновению, рассмеялась так весело, что Аланкресу так и не успело прийти в голову никаких допущений о пророческом характере сказанных слов.

И только следующей весной, когда он увидел господина Линара вместе с Анати на пороге собственного дома, он понял, что последние полтора года только и мечтал о том, чтобы Анати так нежно прощалась с ним самим, а не с Линаром. Он огорчился, но мешать не стал.

Возвращаться домой тоже. Просто пошел гулять и гулял до глубокой ночи. Когда же решил вернуться домой, то на подступах снова узрел господина Линара, стоявшего прямо на клумбе и смотревшего, как Анати делает ему из окна какие-то знаки.

Когда Аланкрес вернулся в третий раз, и, обрадованный отсутствием господина Линара возле дома, стал форсировать темную лестницу наверх, то увидел осторожно спускающуюся навстречу фигуру соседа.

– Шли бы вы спать, господин Линар, – устало сказал Аланкрес, соображая, прилично ли в этой ситуации напоминать о клумбе. Очевидно, Линар только что вышел из освещенной комнаты, поэтому голос из темноты заставил его подскочить. Алечка быстро прошел мимо, сдерживая истерический смех.

Больше в неурочное время сосед ему не попадался, однако по блеску в глазах своей названой сестры Аланкрес понимал, что теряет ее. Это продолжалось до тех пор, пока однажды, гуляя вечером по пристани, снова не увидел их вместе в самый неожиданный для себя момент, когда меньше всего был готов видеть настолько паскудную вещь. И это оказался тот самый момент, когда какое-нибудь особо замученное чувство наконец не выдерживает умирает, обрывается, подобно перетянутой струне, раня последний раз и превращая прежнюю острую боль в онемение. Нет, он продолжал любить Анати. Но как-то перестало хотеться и открутить голову старому повесе, объясняться с ней, вообще забивать этим голову. Он плюнул на все и наслаждался жизнью – ведь была весна, шторма только что отгремели, в бухте на Лат Ла появились прекрасные голодные акулы, которые, как он знал, замечательно ловились на куриные лапки. Раньше он никогда не пропускал это время года.

Омрачало радость лишь то, что лапок катастрофически не хватало.

А если на какие-то экзотические предприятия не достает собственных отходов, нормальный человек идет и просит их у соседей.

Выглядело это так.

– Здравствуйте, госпожа де Фанн!

– Здравствуйте, господин Гирран.

Высокая и стройная, она вышла ему навстречу, сжимая в руке кружевной платочек. Выглядела она расстроенной. Конечно, подумал Аланкрес, кому он счастливый соперник без стыда и совести, а кому – единственный супруг. Однако даже такой она продолжала смущать. Чтобы побыстрее покончить с дискомфортом, Аланкрес изложил свою просьбу в наиболее лаконичной форме:

– Простите, у вас не будет куриных лапок?

– У меня? Лапок?

Не будь она куртуазно воспитана, можно было бы сказать, что она обалдела.

– Ну, – смутился юноша, – не прямо у вас, конечно... Я понимаю, – он вдруг почувствовал себя увереннее, – это звучит смешно, но наверняка вы бы могли распорядиться, чтобы обрезки от кур не выбрасывали, а приносили мне, все равно выбрасывать. Я ловлю акул.

– Лапками?

– Нет, на лапки. Лапками, госпожа де Фанн, их не поймаешь, равно как и руками, – улыбнулся Аланкрес.

– А я думала их острогой... – она недоверчиво склонила голову.

– Да их и ножом можно, – усмехнулся он, – если только у вас много запасных конечностей.

– Они их откусывают? – живо заинтересовалась хозяйка.

– Вовсе нет; просто если там с обрыва прыгать, можно что нибудь запросто сломать. Высоко и неудобно. Как раз только лапки и закидывать.

– А-а, – разочарованно протянула госпожа де Фанн. Смелый ловец акул оказался простым рыболовом-любителем.

– А нырял я в другом месте, – продолжал Аланкрес, словно бы и не заметив, – там акулы покрупнее, но они летом приходят. Вот тут уже азарт попадешь, не попадешь с лету-то... А она сильная, акула – хвостом по башке заденет и амба... То есть, не сразу, конечно, сначала остаешься без сознания и без скальпа, или там, без носа, она же шершавая, а потом кто-нибудь доест потихонечку. Быстро доедают, им же жевать не надо – кусок оторвут, проглотят, и дальше... Ну так что, дадите лапки?

– Хорошо, я распоряжусь, чтобы вам отложили с обеда. Утром принесут.

– Премного благодарен. Вообще-то я могу сам зайти, мне не трудно. Вечером. Не люблю вечерами дома сидеть.

Она помрачнела.

– А ночью вообще самый клев, – невозмутимо продолжал Аланкрес (как же он все-таки всем пакостит, этот Линар. Но нам теперь все равно, нам лапки нужны. А женщины могут по своему любимому Линару убиваться сколько хотят).

– Конечно, – она улыбнулась, хотя глаза ее наполнились слезами, приходите. Про акул расскажете.

Она резко повернулась и ушла в дом.

Вечером было еще веселее – Аланкрес стоял в холле с пучками куриных ног в обеих руках и раскланивался с хозяйкой.

– Я сначала по одной лапке буду кидать, – сообщил он. – Потом по две. А уже после....

– И по три, – с преувеличенно серьезным видом кивнула вредная госпожа де Фанн.

– А вот и нет, – подколол ее Аланкрес. – Дальше я вытащу акулу...

– А потом две акулы, а потом сразу три.

Аланкрес рассмеялся. Она тоже, правда, более горько и язвительно. Разговор некоторое время продолжался в том же духе, после чего Аланкрес, наконец, покинул дом врага своего и обнаружил, что уже заполночь. Было ему тогда легко и даже радостно. Он не вникал в причины, но предполагал, что это от того, что ему наконец-то наплевать на все кроме акул.

Ночь исходила теплом и сверчками, где-то на пределе слуха ловились загадочные отзвуки летучих мышей, и Аланкрес пытался понять, каково это: жить только по ночам, а днем спать и никогда не видеть солнца и бликов на воде, не слышать птиц. Ветер дул не с моря, а наоборот, приносил запах распускающихся листьев и ранних цветов, рождая в душе азарт и легкость, томление и блаженство. Юноша вдруг пожалел красивую, но покинутую женщину, оставшуюся в доме. Женщину, которая никогда не ловила акул, вышла за Линара, кажется, еще и любила его, прямо как Анати, которая тоже акул не ловила, и ту же ошибку сделала.

В тишине Аланкрес услышал из открытого окна только что покинутого им дома, что госпожа де Фанн может в такую ночь быть несчастной. Тем более, что вечером платочек у нее был уже другой. Можно было пригласить ее за акулами, но не знал, как она будет там себя вести, да и будет ли ей это интересно. Размышляя об этом, он вернулся.

Сложив лапки на полу в холле, он прошел по темному, но неоднократно исследованному еще в бытность пустым дому, поднялся на второй этаж, ведомый какой-то веселой, азартной решимостью, не оставляющей места сомнениям, бесшумно отворил дверь в комнату хозяйки.

Она сидела на краю кровати, согнувшись и уронив голову на руки, укрытая какими-то бахромчатыми шалями и черным пледом. При свете мерцавшего на столике огарка блестела наполовину вынутая ее сложной прически резная перламутровая гребенка с изображением русалки.

Аланкрес прикрыл дверь и шагнул к ней. Изящным и явно ниспосланным свыше движением выдернул все крепления ее прически так, что в наступивший после момент увидел только обращенное к нему прекрасное лицо в обрамлении длинных смоляных локонов.

– Сударыня, – сказал он, с неожиданной для себя легкостью, – ваше настроение – явление катастрофическое. Если вы сейчас же не смените его, я действительно покину вас ради акул.

– А если я попрошу вас этого не делать? – слабо спросила госпожа.

Аланкрес медленно опустился на пол, не отводя взгляда от ее блестящих черных глаз. Их выражение еще днем не вязалось с ее колючим тоном.

– Тогда я постараюсь вас утешить, – сказал он голосом, которого сам от себя не ожидал. Но, несмотря на это, ситуация не удивляла, а казалась простой и понятной, как летящий в глаз кулак.

– Постараетесь? – в очередной раз съязвила госпожа.

Аланкрес отвел взгляд, но лишь для того, чтобы найти, чем предварить свои следующие слова. Нужно было сделать что-то довольно откровенное, но все же достаточно деликатное.

Он медленно приблизился, приподнял видневшееся среди шалей ожерелье, склонился и поцеловал плечо как раз под ним.

– Тут я ничего обещать не могу, – прошептал он. Далее, выдержав паузу, которая понадобилась, чтобы подавить смех, уже спокойно добавил: – Как и в случае с акулами, которых я никогда не ловил.