Текст книги "Первозданная (СИ)"

Автор книги: De Ojos Verdes

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Это правда. Но я молилась обо всех. Молилась о прекращении кровопролития, не понимая сумасшествий этого мира, не принимая факт наличия масштабного уничтожения с помощью боевых действий в цивилизованном обществе – и не только на своей родине.

Но его слова все равно слишком мучительно слышать…

– Уже зная, что в следующую секунду буду убит, я лишь подумал о своем слабоволии. Надо было быть настойчивее и брать тебя напором в свое время. А я заладил какое-то дурацкое уважение девичьего решения. Когда это мужчина предоставлял женщине права выбора?.. Сатэ, я готов был умереть, и единственное, о чем жалел, – что не сделал тебя своей. Даже о матери не вспомнил! – его внезапный жуткий смех отозвался сжатием моей диафрагмы, и если бы у меня были силы, я закрыла бы уши. – О родной матери. Не вспомнил. Совсем. Только ты! Ты! Черт возьми, я назвал бы тебя околдовавшей меня ведьмой, но в том-то и дело, что нет! Я таких чистых глаз и такого невинного взгляда никогда не видел… Скольких девушек через себя пропустил – каждая, пусть и неумело, но пыталась хотя бы немного флиртовать. А про таких, как ты, говорят «топор». Сказала – отрезала. Никакой жеманности.

Внезапно все стихает, и эта образовавшаяся тишина вызывает во мне гнетущую тревогу. И не зря… Он снова поблизости.

– Солнечная Сатэ… – его пальцы гладят меня по виску, и я содрогаюсь. – Перед лицом смерти я мысленно произнес твое имя, прощаясь навсегда. И стал палить из автомата в разные стороны, решив, раз сам умру, то заберу с собой и парочку чужих жизней…

Мовсес сел рядом, теперь взяв в ладони мои щеки, поворачивая к себе, словно безвольную куклу. Так хотелось спать, меня уносило куда-то вдаль, но мозг никак не хотел отключаться окончательно, поэтому я была вынуждена выслушивать его рассказы…

– Убить тебя? Глупая. Я же выжил только ради тебя. Вышел из комы только ради тебя. Все теперь ради тебя…

Если бы могла, обязательно усмехнулась бы…

Изнасиловал тоже ради меня?..

– Смерть очень интересная штука, моя красивая, – его дикий шепот щекочет кожу прямо у моего уха, – я, вроде, ее переиграл, но она все время смеется мне в спину, будто напоминая, что это лишь ее прихоть, – замолкает на несколько мгновений. – Тебе страшно? Почему ты дрожишь? Или замерзла?

Меня заботливо укрывают еще одним одеялом.

Но это не помогает.

Агония усиливается, тело ломит, будто прямо сейчас кто-то десятки раз проезжается по моим костям. Горю в адском пламени, снова перехватывает горло…

– Твоя ошибка, Сатэ, твоя единственная ошибка заключается в том, что ты выбрала не того человека. Но ничего, мы это исправим. Меня же не было рядом, вот поэтому это и случилось. Я прощаю тебя.

Его губы касаются моего лба. Пусть и слабо, но я чувствую их прикосновение, от которого тошнота вихрем поднимается вверх. Я в последнюю секунду успеваю перекатиться на бок – непонятно, откуда возникли силы, – чтобы меня вывернуло наизнанку на коврик у кровати. Внутренности от жуткой боли скрутило узлом, я стала задыхаться от нехватки воздуха. Глаза так и не открывались, лишь слезясь и горя еще больше.

И я была уверена, что теперь точно умираю.

И эта мысль приносила неимоверное облегчение…

* * *

Странно, правда? Я ведь так любила жизнь, так хотела оставить после себя хотя бы крошечный след в виде собственных детей. Преодолевала все препятствия, всегда придерживалась теории «стакан наполовину полон». А сейчас проклинала свой организм за то, что он борется.

Просто перестань функционировать. Я сдалась, я не хочу жить с этим клеймом. Не хочу выжить, чтобы потом в кошмарах видеть, как меня насилуют вновь и вновь.

Значит, я слаба. Прими мою волю, Боже. Просто забери душу. Подальше от этого хаоса, ростков ненависти, жалости и вселенского сожаления о таком никчемном конце. Мне некого обвинять, кроме себя. Слишком верила в порядочность, слишком легкомысленно отнеслась к предупреждениям… Не послушала совета быть бдительнее. Думала, да что мне сделает Мовсес?

Только никто из нас ни от чего никогда не будет застрахован.

Ломота будто пробралась до извилин самого мозга. Меня потряхивало от напряжения во всем теле. Я не понимала, сколько времени лежу на этой неопрятной постели, пропитанной моим собственным потом, и не знала, когда вставала последний раз. Сознание упрямо отказывалось слушаться – и не прояснялось, и не отключалось окончательно.

Просто до жгучих слез надоело это состояние овоща. Бессилие, боль, адские муки, душевные терзания.

Я приказала себе открыть глаза, что получалось с большим трудом. Если обычно это может занять лишь долю секунды, то сейчас мне потребовалось не меньше минуты. Распахнуть взор широко не смогла, но веки приоткрыла.

В комнате царила атмосфера угнетающей тишины и мрачного покоя. Мовсеса не было, и это я, скорее, почувствовала, а не видела.

Так нельзя, это не может продолжаться вечно. Ему надо лечиться. Если не мою, так хотя бы его душу можно попытаться спасти. Ведь какова гарантия, что завтра он не поступит так с другими девушками? Войдет во вкус и не остановится…

Очень медленно опираюсь на локти, стискивая зубы от того, как простреливает везде, а голову будто пронзают невидимые шпажки, деля ее на миллионы кусочков. Все равно заставляю себя встать, опираясь на все, что попадается под руки. Зрение не восстанавливается полностью, поэтому, я почти не различаю предметов перед собой, бредя на ощупь.

Кое-как добираюсь до двери, открываю ее и ступаю в коридор, ожидая, что мой похититель обнаружит эту инициативу и тут же накажет за нее. Но и здесь меня встречает полнейшая тишина.

Улавливаю какое-то движение рядом, и поворачиваюсь так быстро, как могу… И застываю на месте, уставившись в собственное отражение в огромном зеркале. На меня смотрит…ничто. Невзрачное потерянное существо в чужой короткой сорочке, которая просвечивает, являя миру голое тело. Черные круги под воспаленными глазами, изнеможенное лицо, какие-то морщины… Прищурившись, чтобы сделать фокус немного четче, склоняю голову набок и рассматриваю почти прозрачную кожу. На ней синяки, следы уколов, красные отметины…

Я противна себе.

Но не могу оторваться от созерцания бледного чудовища со спутанными волосами.

Неужели, правда, это я?..

Делаю шаг назад. Потом еще. Словно испугавшись, хочу убежать от незнакомки в отражении… Выставляю руки вперед, будто отгоняя ту, желая, чтобы она исчезла…

Не понимаю, что происходит, но в какой-то момент чувствую, как лечу вниз… Лестница длинная и широкая. Скатываюсь кубарем, слыша хруст позвонков и костей. Даже не пытаюсь противиться этому, надеясь, что сломаю шею – и дело с концом… Перекрученная, распластываюсь на последних ступенях и хриплю, выдыхая.

И, действительно, меня пронзает нечеловеческая боль, от которой и это скудное дыхание перехватывает. Перед глазами тут же темнеет, а в ушах стоит какой-то звон.

А потом, наконец, все исчезает.

Глава 34

«Часто мы разрушаем то, что любим, а после, еще сильнее любим то, что уничтожили». Хайнц Кёрбер

Распахиваю глаза. Какая-то мысль на подсознательном уровне заставила меня ожить. Причем, вернуться к жизни мгновенно. У меня нет амнезии или состояния сонливости. Удивительная для моего положения ясность.

Я понимаю, что нахожусь в больничной палате, холодные приглушенные тона стен не раздражают, как должны были бы. Сквозь жалюзи замечаю легкие просветы, через которые лучики солнца отражаются на чистом полу.

Не могу пошевелить шеей и некоторыми конечностями, и это приводит к логичной мысли, что половина моего туловища нефункциональна. Перед собой вижу подвешенную правую ногу в гипсе, тяжесть в левой руке дает понять, что и та сломана за компанию.

Странно, но я не чувствую боли. Совсем.

Пытаюсь пошевелить остальными частями, и внезапно ощущаю тепло под боком. Правая ладонь заключена в чьи-то тиски.

Сердце пропускает удар, когда, приведя пальцы в легкое движение, продвигаюсь выше и нащупываю шевелюру… Тора… Замираю, не понимая, что именно чувствую в данную секунду.

– Сат?

Все же разбудила его. Сонный и небритый, изрядно помятый, лохматый и слишком уставший Адонц приподнимается, заглядывая мне в глаза.

– Ты очнулась… – будто не верит. – Очнулась, душа моя…

Протягивает руку и касается щеки. Взгляд полон радости, облегчения и чего-то еще нового… Жалости?..

Молчу, стиснув зубы, и рассматриваю родное лицо. Мне казалось, я его больше никогда не увижу…

И мне так больно, Боже. Так больно…

– Уходи… – шевелю пересохшими губами.

Мужчина на мгновение застывает, словно не доверяя собственным ушам.

– Не понял?..

– Уходи, – повторяю с готовностью.

– Нет.

Челюсть жестко сжимается, желваки ходят ходуном. Глаза вмиг холодеют, но полны решимости.

– Больше никуда не уйду. И тебе не позволю.

Жаль, что я слышу эти слова только сейчас. Они бы грели душу, но тогда, когда я в них нуждалась. В данную минуту я ощущаю только безразличие.

– Уходите, господин Адонц. Забудьте, что мы знакомы. Я не хочу видеть Вас. Совсем. Правда.

Нахмурившись, отшатывается.

Растерянность на его лице добивает остатки какой-либо выдержки. Мне невыносимо делать это, но иначе не получается.

– Уходи, пожалуйста. Ты усугубляешь мое положение своим присутствием.

Несколько долгих минут, в течение которых он будто пытается переубедить меня своим взглядом, полным надежд и обещаний, я сжимаю ладонь рабочей руки в кулак, чтобы не закричать в голос.

Мысль о том, что Адонц видит меня в таком состоянии, убивает. Не хочу его этой жалости и сожалений. Не хочу, чтобы он думал, будто я обвиняю его.

– Просто уходи, – шепчу из последних сил и прикрываю веки.

Опять выдержка меня подводит, и тьма окутывает сознание…

В следующий раз пробуждение застает тяжелую голову утром. Я понимаю это по слишком ярким лучам, которые светятся по-особенному.

А внутри меня… Там пустота.

– Я сказала твоей матери, что надобности приезжать нет, мы за тобой присмотрим.

В палату бесшумно входит пожилая женщина, и мне на миг кажется, что это лишь галлюцинации. Но нет. Она берет стул и садится так, чтоб я, не имеющая возможности крутить шеей, отчетливо видела ее перед собой. Окидываю гостью безразличным взглядом.

– Я знаю, что с тобой прелюдии ни к чему, да и возраст, когда надо сюсюкаться, прошел давно. Так что, сразу к делу. У тебя не будет возможности самостоятельно ухаживать за собой или оплачивать сиделку. Родственников ты тоже стеснять не станешь. Хотя меня особо и не интересуют все эти факторы. Жить будешь у нас до полного восстановления.

Если бы могла, рассмеялась бы.

– И не стоит на меня так смотреть, детка, – качает головой, надменно прищурившись. – Или ты выбираешь самый жестокий вариант, Сатэ? Хочешь, чтобы я позвонила твоей матери и рассказала, как на самом деле ты оказалась в больнице? Да? Чтобы она прилетела первым рейсом, если до этого не получит разрыв сердца?

В эту секунду внезапно понимаю, что за мысль заставила меня резко прийти в себя – родители. Сложно представить их состояние… Я так трусливо и отчаянно хотела смерти… И ни разу не подумала о том, каково им будет…

– Знаешь, что им сказали?

Выдерживает театральную паузу, нагнетая обстановку. Какая все же прожженная бабка! Как умело давит на болевые точки, чтобы добиться своего…

– Им сказали, Сатэ, что ты неудачно упала… И разбила телефон. Глупо, конечно. Ты себе представить не можешь, каких усилий и сколько красноречия мне потребовалось, чтобы убедить твоих отца и мать не впадать в панику. Последний раз лапшу на уши в таком количестве я вешала твоему деду, когда уверяла его, что готова выбросить диплом и стать домохозяйкой после свадьбы. Посчитай, как давно это было.

– Я готова прослезиться, – хриплю, не соображая, зачем мне этот исторический экскурс. – Какие жертвы…

Она встает и довольно бодро подходит к столику, на котором присутствует вода в бутылке и чистые бумажные стаканчики. Наливает в один из них вожделенную жидкость и подносит мне.

К черту гордость, разве она у меня осталась?

Выпиваю всё до дна с нечеловеческой жаждой. После чего следует вторая порция.

– Пока достаточно.

С досадой прикрываю веки и пытаюсь отдышаться после интенсивного поглощения влаги. Будто вечность не пила… И стало чуть легче – чего греха таить.

– У тебя обезвоживание организма, – вновь садится на свое место. – Сломаны рука, нога, а еще ушиблена шея. Последнее в твоем случае – самое безобидное по заверениям здешних специалистов. Воротник Шанца можно будет снять уже через несколько дней или неделю. А вот кости, к сожалению, во время падения были сломаны в нескольких местах и будут срастаться не меньше двух месяцев.

Распахиваю глаза и впиваюсь в неё требовательным взглядом:

– Чего Вы добиваетесь своим монологом?

– Я ничего не добиваюсь. Всего лишь хочу, чтобы ты признала рациональность моего предложения пожить с нами. Я обеспечу тебя всем необходимым.

– Зачем? Почему вдруг?

– Ничего не вдруг. Пусть твоя мать будет спокойна на расстоянии. Она не девчонка, у нее хватает проблем со здоровьем, не стоит ее вводить в курс дела…

На секунду…на одну чертову секунду я представила, что станет с родными, если они узнают всю правду… Я бы умерла от горя. Пожалуй, эта женщина права, и ей стоит отдать должное – не каждый на ходу придумает такое. Хорошо, что семью убедили в обычном падении. Как бы я сейчас смотрела им в глаза? Как смогла бы перенести слезы и стенания? Жалость? Злость? Ненависть к Мовсесу? Откуда взяла бы силы переварить этот калейдоскоп эмоций, когда сама еще не до конца понимаю, что делать и как жить дальше?..

– Где Мовсес? – перескакиваю на другую тему.

Тонкие брови взлетают вверх, Элеонора Эдуардовна внимательно смотрит на меня и начинает медленно покачивать головой.

– Не надо тебе о нем думать. Он там, где ему положено находиться.

– Он… – шепчу, снова испытывая жажду. – Он болен. Ему нельзя в тюрьму.

– Никто и не говорил о тюрьме, – совершенно спокойный, даже безразличный ответ.

– Его поместили в лечебницу?..

– Сатэ, пусть это тебя пока не беспокоит. Надо восстанавливать организм. Всё…всё могло быть… – осекается вдруг. – Могло быть хуже. Хвала Создателю, обошлось. Мы тебя поднимем, и ты вернешься к привычной жизни. Тебе надо поесть и пройти осмотр. Я сейчас вернусь.

Могло быть хуже?.. Что это в её понимании? Убийство с расчленением?..

Впрочем, мне не дают углубиться в эту тему. Не проходит и минуты, она возвращается в сопровождении врача. Я почти не слушаю его, когда проводит осмотр и дает какие-то прогнозы. Даже не понимаю, что за специалист передо мной.

Я не могу включиться в эту жизнь по полной.

Ощущение прострации не покидает, всё вокруг абстрактно, и я кажусь себе не совсем адекватной. Почему у меня нет слез и истерик?.. Почему я не хочу выплеснуть эмоции? Почему после пробуждения я не могу обсудить произошедшее?

Изнываю от желания отогнать всех прочь и забиться в панцирь, чтобы никому не удавалось достать меня. Несмотря на внешнее спокойствие, я знаю, что внутри зреет буря. И в момент, когда всё выплеснется…переживу ли?..

* * *

– Может, всё же принести что-нибудь почитать?

– Нет.

– Хотите, выведу Вас на прогулку?

– Нет.

– Может, посмотрите что-то интересное?

– Если на сегодня план по стандартным вопросам выполнен, можно мне остаться одной?

– Вы же знаете, что я обязана находиться рядом. В противном случае меня ждет увольнение. Как и предыдущую работницу.

Да, неприятно. Совесть – единственное, что получается задеть во мне сейчас. Я не хотела быть причиной потери человеком своего заработка. Более того, пыталась облегчить трудовые будни сиделки, попросив покинуть помещение на пару часов. Кто ж знал, что в результате неуклюжего движения, когда я пыталась подсесть ближе к окну, меня ждало фееричное падение, после которого я так и не смогла подняться самостоятельно? И что эту картину застанет Её Величество Элеонора Эдуардовна?

Мадам не терпит некомпетентности. Последствия незамедлительны.

– Хочу тишину. Просто тишину.

Подкатываю на инвалидном кресле к тому самому злополучному окну. Учитывая, что половина моего тела – пусть и в шахматном порядке – не функционирует, меня обеспечили этим чудо-агрегатом.

– Сатэ, но так нельзя, Вы все время молчите…

– Пытаюсь служить примером окружающим. Но что-то не выходит.

Мое колкое замечание, думаю, задевает молодую женщину, она больше не предпринимает попыток разговорить меня.

Прекрасно.

С места, которое я облюбовала, видно лес. Голый, мрачный, неуютный. Декабрь, все же. Дебри его…манили меня. Смотрела туда и на какое-то время обретала спокойствие.

Если представить, что мое нутро – комната, будет легче сделать сопоставительный анализ. Раньше она была заполнена людьми, родными лицами, о которых я пеклась, думала, переживала, а также многочисленными событиями. Там всегда было шумно и весело, горел яркий свет, пахло вкусно и по-домашнему. Царила любовь и теплота. Сейчас…свет выключили, люди разбрелись, стоит колючее безмолвие. Моя личная комната пыток.

Тотальное безразличие ко всему вокруг. Ни одной живой эмоции. Я ни разу не плакала. Ни разу. Ни одной слезинки. У меня не получается даже злиться или сетовать на судьбу.

Все, что я могу – раз в день общаться с семьей по видеосвязи, чтобы уверить их в своем стабильном состоянии. Даже не знала о наличии актерских талантов, благодаря которым могу улыбаться так фальшиво.

– К тебе пришел Торгом, – голос хозяйки дома рассекает пространство подобно грому. – Я попрошу принести вам чай.

Она тут же удаляется, не удостоившись никакой реакции и привычно лицезря мою спину у окна. Сиделка выходит следом.

И через минуту, видимо, покончив с формальным приветствием и обменом любезностями, входит Адонц.

Присаживается в кресло у стены. Пристально изучает мой профиль. Выжидает. Терпит фиаско. И сокрушенно произносит:

– День семнадцатый.

Глава 35

«Я ставил вопросительный знак и философствовал там, где другие просто любят. И вот в результате ничего мне эта философия не дала, а только выпотрошила сердце». Генрик Сенкевич «Без догмата»

– День тридцать первый.

Привычная тишина сегодня бьет по нервам как-то по-особенному. Может, потому что после уличной суеты в канун Нового года я вхожу в это бесцветное в эмоциональном плане помещение?

– Напоминаю, Сатэ, что в молчанку ты меня не переиграешь.

Активирую экран планшета в руках и задаю риторический вопрос:

– Почитаем об очередной жертве похищения, чтобы ты уверилась, насколько беспочвенны твои безмолвные страдания?

Ни один, черт возьми, ни один мускул на ее бледном лице не дрогнул за все это время. Если бы не взмахи ресниц, когда она моргает, Сатэ можно было бы принять за статую.

Чувствую очередной прилив злости на эту упрямую дурочку, так упорно отказывающуюся жить. Собственное бессилие и немощность заставляют скрежетать зубами, и вопреки произнесенным словам, я все же почти готов впасть в отчаяние…

– «Десятого июня 1991 года 11-летнюю Джейси Ли Дугард похитили в Саут-Лейк-Тахо, штат Калифорния, во время того, как она шла от дома до остановки школьного автобуса. Несмотря на обширные поиски пропавшей девочки, ей удалось получить свободу лишь восемнадцать лет спустя».

Делаю паузу и отрываюсь от чтения, чтобы уловить хоть какое-то изменение в выражении лица Сатэ.

Тщетно.

– Восемнадцать лет спустя. Разницу чувствуешь? Не четыре дня, как в твоем случае. Восемнадцать лет спустя. Согласен, сравнивать не совсем правильно. Но все могло быть хуже. Ты же понимаешь? Господи! – на миг теряю выдержку, забыв о тактичности. – Сатэ, все могло быть хуже! Очнись же, наконец, и давай будем бороться с этим вместе!

Вздыхаю, поняв, что ничего не изменилось, и ей плевать на мои просьбы.

– «Прогресс в этом случае похищения произошёл только тогда, когда в августе 2009 года, осужденный сексуальный маньяк по имени Филлип Крейг Гарридо посетил кампус Калифорнийского университета в Беркли в сопровождении двух девушек, в одной из которых позже узнали Дугард. Их странное поведение привлекло нежелательное внимание, что привело к тому, что Гарридо и его жену Нэнси арестовали за похищение человека и по другим статьям. В конечном счете, пара преступников признала себя виновными в похищении Дугард и сексуальном насилии над ней, Филипп получил срок в 431 год, а его жена получила сравнительно мягкое наказание в 36 лет тюремного заключения. Дугард позже написала книгу «Украденная жизнь: Мемуар», о том, что ей пришлось перенести…».

Уверен, всевозможные мозгоправы отправили бы меня на расстрел за такое обращение с человеком, пережившим похищение. И статьи, которые я ей каждый день читал, чтобы в качестве провокации вывести на эмоции, сочли бы кощунственными.

Но что я могу, если по-хорошему эта девушка не хочет? Отказаться от любой сторонней помощи и запереть себя в четырех стенах – вот ее решение.

Откладываю гаджет и намертво впечатываюсь в неподвижный профиль напротив. Это стало моим каждодневным ритуалом.

Я скучал.

Я конченый эгоист и хочу, чтобы она «вернулась» и снова выводила меня из себя. Хочу затыкáть ее поцелуями, чувствуя, как млеет в моих руках. Хочу, чтобы своенравная бестия ждала меня дома, а лучше – в постели.

Но сначала я ей расскажу, как умер и воскрес, не живя все то время, пока ее искали. Поведаю типичную историю циника, который споткнулся о свои постулаты, встретив антидот в ее лице.

На самом деле, это происходит не так внезапно, как нам обычно «втирают». Это долгий путь, где ты проходишь несколько этапов. Первый – эйфория. Сатэ зацепила, с ней было живо, интересно, нетривиально. А такое всегда затягивает – отличаясь от всего, к чему ты привык, постоянно тянет к себе, зазывает, и хочется вкусить, углубиться. Второй – ощущение тревожности. Да, ты как бы и рад, но будучи сознательным человеком не можешь не задаваться вопросом – а что это значит? К чему ведет, вообще? Третий – отрицание. Наверное, самая стандартная часть для подобных мне умников. Как же бесит, по сути, эта зависимость. Любая зависимость – это слабость. А от слабости надо избавляться, да? Даже если это сопровождается нещадной ломкой. Как иначе назвать состояние, сопровождающее меня столько недель после нашего разрыва? Зато я мог гордиться собой – всем и каждому, кто говорил, что я ее люблю, доказал обратное. И, наконец, четвертый этап – принятие. Самое сокрушительное, что я испытывал в своей жизни. С горечью понимая, какой мудак.

Я, оказалось, так ее любил, Боже. Так любил… Как не ожидал от самого себя. Настолько сильно, что перестал существовать на период поисков. Настолько горячо, что неосознанно взывал к кому-то там куда-то наверх, мысленно умоляя – лишь бы была жива. Настолько отчаянно, что с того момента, как Сатэ доставили в больницу, не отходил от нее и ночевал там, забив на весь внешний мир.

Так-то. Поделом мне.

Век вседозволенности, свободы и тотальной доступности сыграл свою роль в моей жизни. Притупил какие-то отростки моногамии еще в юности, предоставив широкий непочатый край различных вариантов. Почему мужчины на это ведутся? Не могу говорить за всех. Но сейчас, глядя на потухшую Сатэ перед собой, понимаю, что так было легче. Просто тупо легче… Меньше канители, меньше стресса и меньше…страхов.

Надо быть конченым ублюдком, чтобы брать в жены чистую девочку, присвоив ей статус приложения, которое убирает, стирает, готовит и рожает, в то время как сам ты прожигаешь время с другими. Я видел тысячи таких примеров. Мне это претило. Сколько девушек так сломалось? Скольких превратили в подобие женщин, переставших себя уважать?.. Разве это правильно?

И я пытался быть честным. Если не могу исполнить клятв, что даю при вступлении в брак, зачем затевать такое событие? Те самые страхи – страх не оправдать чьих-то надежд и обмануть собственные ожидания. Ведь первые эмоции схлынут, а что потом? Очень редко в быту людям удается сохранить отношения, когда они в состоянии аффекта в ранние годы связывают себя сложными узами, не понимая всей глубины действа. Ведь потом, когда они взрослеют, взгляды и позиции меняются, что приводит к довольно плачевным результатам. Учитывая мой характер и завышенные требования, я был уверен, что не подхожу на эту роль от слова совсем. Я хотел остаться достойным человеком в своих глазах и не стать причиной гибели чьей-то души, что неизбежно при таких раскладах.

Получилось, Тор?

Вновь и вновь задаю себе этот вопрос, привычно огибая ждущим взглядом черты профиля Сатэ. Неизменная неподвижность.

– Я выбью из тебя эту дурь, – обещаю зловеще. – Я тебя верну к жизни. А потом собственноручно задушу за легкомыслие и наивность, из-за которых ты попала к нему в руки.

Конечно, сейчас я в полной мере осознаю долю своей вины и ответственности за все, что произошло с ней. Если бы я вовремя признал очевидное… Я, черт возьми, имел бы право запретить ей встречаться с этим недоноском! Я и хотел запретить ей еще тогда, но в последний момент остановился, предоставив право выбора Сатэ. Кто я такой? Противоречу сам себе, сначала предлагая минимум обязательств, а затем расчерчивая какие-то рамки. У меня попросту не было таких прав. Ни моральных, ни этических…никаких. Да и она взрослый состоявшийся человек. На всех основаниях послала бы меня в одно достопримечательное место.

Усмехаюсь, качая головой. Затем встаю и сокращаю расстояние между нами, остановившись перед девушкой и загораживая вид из окна. И снова никакой реакции. Глаза застыли на уровне моего живота. Теряю контроль и впервые позволяю себе прикоснуться к ней, приподняв пальцами подбородок, чтобы она смотрела мне в лицо.

– Очнись… – слетает шепотом с губ.

Как и раньше, любой наш контакт рождает во мне какой-то необузданный прилив, пробуждает зверский аппетит и требует выхода. Но… С ней ничего не происходит!.. Застывшая статуя.

За столько времени я ни разу не ощущал шелковистости ее кожи, не проявлял такого неуважения к ее безмолвным страданиям. А сейчас вдруг…захотел этого! Чего я ждал? Хотя бы какого-то отголоска в недрах этих зеленых омутов. А там тишина. Гнетущая, сводящая меня с ума тишина.

Не могу поверить, что в ней угасли все чувства, но, похоже, это именно так. Данное открытие сродни смертоносному удару. Оно выбивает почву из-под ног, даря стойкое впечатление болезненного падения в бездну. Новая мерзкая мысль стремительно разъедает сознание: что, если, правда, больше никогда не взглянет на меня…как раньше?

– Ты нужна мне, слышишь? – почти рычу, как неадекватный параноик. – Я не позволю тебе так поступить с собой…с нами, в конце концов!

Резко убираю ладонь и отхожу на пару шагов, развернувшись к ней спиной. Боюсь, как бы не сорвало остатки выдержки. Мое нутро не может смириться с таким положением вещей. Как я могу потерять ее? Как! Что за злой рок – обрести и потерять в одно мгновенье, когда только-только понял всю значимость человека? Ни за что! Я не сдамся.

– После праздников к тебе начнет приходить первоклассный специалист. Ему я доверяю. И если он скажет, что мое присутствие препятствует твоему выздоровлению, я уйду, – стискиваю зубы. – Постороннему легче выговориться, и я делаю упор именно на это. Пусть ты отказывалась до сих пор, но я больше не стану слушать Элеонору Эдуардовну.

Разворачиваюсь. Та же безжизненная картина. Бледная, почти прозрачная кожа, на которой в некоторых местах еще не сошли синяки, осунувшееся лицо, практически серые губы, будто лишенные кровопритока, и эти глаза…стеклянные. Страшно и больно на нее смотреть. Но ко всем этим эмоциям непременно прибавляется злость. Ведь даже в таком плачевном состоянии она не перестает бороться со мной! Ни единого слова и жеста в моем присутствии! Ни единого! Брошенные в больнице фразы – это все. Как будто ей больше нечего мне сказать. И как будто…Сатэ тоже видит мою вину в случившемся.

Кажется, сегодня я не в себе, потому что больше не могу находиться рядом с ней. Обычно мои визиты длились несколько часов, я попеременно то читал ей статьи, то рассказывал что-то из жизни, то просто разделял ее безмолвие. И это длилось почти до самой ночи.

А сегодня не могу. Смотрю на Сатэ – выть хочется. Как у нее получилось игнорировать меня целый месяц? Ведь я знаю, что с другими она общается, пусть это общение и сводится к стандартному минимуму. Почему же ей не хочется разделить боль со мной после всего, что между нами было?..

Резко сокращаю расстояние между нами и целую ее в лоб, а затем забираю планшет и покидаю комнату.

На душе так паршиво, будто целая толпа садистов царапает гвоздями нутро. Слишком много сомнений и никаких гарантий, когда это касается Сатэ. Уверен, если решила для себя – до конца жизни может не заговорить со мной. Я, конечно, сделаю все, чтобы этого не допустить. Но сейчас мне не по себе. Ее отчуждение пугает, и я готов признать, что боюсь ее потерять.

Но она дернулась. Я почувствовал губами ее реакцию. А это хоть что-то…

Пусть я пока и не понимаю – хорошее или плохое…

Глава 36

«…Я стою тут напротив побитый самим собой, Я тебя не нашёл ни в одной другой Ты меня ненавидишь… и бог с тобой. Я пришёл в твои руки, к себе домой». Неизвестный автор

– Их приезд переносится на неделю, билеты распроданы.

Пытаюсь сдержаться, чтобы не поморщиться. Я очень рассчитывал на праздник в семейном кругу. Мне казалось, это будет способствовать поправке Сатэ, да и не мешало бы поговорить с ее отцом перед тем, как сделаю ей предложение. Это было бы правильно. Но мы имеем то, что имеем.

– Вы же сказали, они просто хотят устроить сюрприз, поэтому не называют дату приезда.

Элеонора Эдуардовна, в отличие от меня, своей досады не скрывает и не стесняется в выражениях:

– Вот так и бывает, когда надеешься на слово зятя… Осел – он и в Африке осел. От моего предложения прилететь на частном самолете друзей они отказались, гордые, видите ли. А испортить всем настроение – пожалуйста.

– Может, если бы Вы поведали им истинное положение вещей, они уже были бы здесь? – даю выход своему раздражению.

Гитлер в юбке удивленно приподнимает бровь, надменно оглядывая меня с ног до головы, затем спокойно выдает:

– Сходишь домой и задашь матери вопрос, как бы она захотела узнать подробности этой истории, если бы в главной роли была бы Татев. По телефону или лично? А потом будешь учить меня. Договорились, Торгом Ашотович?

Я заметно напрягся и стиснул зубы. Да, бабка просто невыносима. Но в ее словах есть здравый смысл. Поэтому пришлось заткнуться и лишь тяжело выдохнуть скопившееся в районе груди негодование.

– Мне нужно идти, завтра к полуночи буду здесь.

Она лишь кивнула и отошла в сторону, освобождая мне путь.

Ни черта мне не нужно. Куда идти? Куда, мать твою, идти-то? Если единственное место, в котором хочешь быть, для тебя недоступно?..