Текст книги "Между жизнью и смертью (ЛП)"
Автор книги: Жаклин Кот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
Глава 44
Позже той же ночью Вон возвращается с телом Калеба. Мы с Эзрой подготавливаем Калеба по старинному обычаю: смываем кровь, грязь и заворачиваем его в саван – белое погребальное полотно.
Когда луна поднимается высоко в небо, а сверчки начинают петь свою песню, мы предаем его земле рядом с дровяным сараем, под защитой дуба. Наверху, на голой ветви, бок о бок сидят два ворона. Один маленький, как тот, которого я видела раньше, а второй крупнее, его перья необычайно светлые. Он выглядит почти… больным. Его голова опущена, словно ему не хватает сил держать ее прямо. Чувствую на себе взгляд Вона, пока наблюдаю за птицами, его твердая рука ложится мне на поясницу, и это прикосновение успокаивает.
Немного поерзав, поворачиваюсь к могиле Калеба. Холм свежей темной земли резко выделяется на фоне светлой почвы вокруг. Эзра рассыпает поверх свежей земли семена, чтобы следующей весной могила покрылась полевыми цветами.
Вместе с Эзрой отмечаем изголовье могилы его старым верным топором, следы от пальцев навсегда впечатались в древесину рукояти. Вон крепит к нему плоскую доску и, используя свою магию, вырезает на ней его имя, а также слова: «Любимый сын и брат».
И тут происходит нечто совершенно удивительное: когда надпись закончена, я слышу едва уловимый звук удара металла о дерево. Костлявые пальцы Эзры сжимают мою руку, и широкая улыбка озаряет ее печальное лицо. Знаю, она тоже слышит этот характерный звук, с которым Калеб рубил дрова.
Наконец-то мы втроем дома.
Наконец-то вместе.
Глава 45
Просыпаюсь рано утром, и моя рука, выскользнув из-под хлопкового одеяла, сразу тянется к пустой кровати Калеба. Простыни скомканы и сбиты в кучу – ровно так, как он их оставил в свою последнюю ночь здесь. Слезая со своего пухового матраса, я даю себе слово, что его постель навсегда останется именно такой, какой он всегда ее оставлял – незаправленной. Ирония заключается в том, что раньше я вечно ругала его за то, что он не убирает постель – и Эзра тоже, – а теперь я, всем сердцем берегу эти смятые простыни.
Быстро спускаюсь с чердака, впервые за два дня почувствовав урчание в животе.
В доме тихо. Дверь Эзры закрыта, значит она всё еще спит. Вона, конечно же, нигде не видно. Интересно, куда он улизнул? Хотя, у меня есть подозрения, что это, вероятно, связано с его поисками Тернового Венца. Камин растоплен недавно, поэтому полагаю, что он только ушел. Немного греюсь у огня, прежде чем отправиться на кухню, находящуюся в мучительных десяти шагах от меня.
Задумчиво постукиваю пальцем по подбородку: выбор блюд невелик. Картошка пустила столько глазков, что возникают сомнения, не смотрит ли она на меня в ответ. Луковый хлеб – вернее, то, что от него осталось, – превратился в комок зелено-голубой плесени. Выбрасываю его в мусорное ведро и перевожу взгляд на маленькую корзинку с яйцами. Их там шесть. Неплохое начало – если, конечно, они не протухли. Беру одно и принюхиваюсь. И тут же с шипением отшатываюсь – даже сквозь скорлупу пахнет просто чудовищно. Со вздохом отправляю в ведро и их тоже.
В голову приходит мысль – опасная мысль. Рискую бросить взгляд на полки Эзры, осмеливаюсь даже сделать несколько шагов вперед. И резко останавливаюсь, вспоминая, какие кошмары она там хранит. Трясу головой. Я, может, и голодна, но рассудок пока не потеряла.
Время года уже не то, чтобы отправляться на поиски даров природы, а на охоту у меня просто нет сил. Эзра, скорее всего, ещё какое-то время будет спать. Смотрю на свою плетеную корзину, висящую на привычном месте у двери, и решаю отправиться в город.
Закрываю возмущенно скрипящую входную дверь, чьи петли держатся на честном слове и вот-вот объявят о капитуляции. Разворачиваюсь и натыкаюсь на что-то твердое, как сталь. Теплая сталь. Меня окутывает запах кожи и амбры.
– Вон, – произношу, поднимая на него взгляд.
Боги, какой же он высокий. Неприлично высокий. Дверные проемы, должно быть, для него та еще проблема – представляю, как часто ему приходиться пригибаться. Наверняка жутко раздражает. Неудивительно, что люди на него пялятся. С одной стороны, этот его рост, а с другой – внешность: греховное телосложение, безупречная одежда и божественное лицо. Сегодня он с легкой щетиной, которая лишь сильнее подчеркивает его точеные скулы и мужественную линию челюсти.
Вон выгибает одну густую черную бровь – ту, что пересекает шрам, – и бросает взгляд на пустую корзину, болтающуюся у меня на локте.
– Куда-то собралась, Маленькая Богиня?
– Да, в город за едой. В доме всё сгнило, заплесневело или зачерствело, – заявляю я, и мой урчащий желудок подтверждает слова.
Мы оба опускаем взгляд на мой протестующий живот.
Сгорая от нетерпения раздобыть хоть какой-то еды, обхожу Вона и направляюсь в сторону города. Не услышав его шагов позади себя, оглядываюсь через плечо и спрашиваю:
– Ну, ты идешь или как?
На самом деле это не вопрос, поэтому и интонация у меня совершенно не вопросительная.
– Какая властная, – игриво отчитывает Вон своим роскошным, обволакивающим баритоном.
Демонстративно закатываю глаза, и, убедившись, что он заметил, продолжаю путь. За пару шагов он с легкостью меня догоняет.
– Кажется, она тяжелая, позволь я понесу, – мурлычет он, и от его голоса у меня дрожь по всему телу. Его пальцы, унизанные черными и серебряными кольцами, обхватывают ручку корзины, интимно задевая мои. Мне не нужно на него смотреть. Я и так чувствую, как его горячий взгляд медленно, чувственно скользит по моему телу.
Леди Света, помоги мне.
Слышу, как он ухмыляется.
Вот придурок. Он прекрасно знает, что во мне разжигает – словно ветер, раздувающий огонь.
Огонь – еще один пункт, который мне предстоит осмыслить. Кроме Проклятия Воды и Проклятия Сновидений, теперь у меня, похоже, еще и Проклятие Огня.
А что еще это могло быть?
В голове прокручиваются обрывки воспоминаний той ночи: кандалы и то, как я испепелила их на запястьях новобранцев – на запястьях Калеба. Калеб… Спотыкаюсь об образ того, как он лежит на земле, уставившись на меня безжизненными глазами, и дыхание перехватывает. Сознание отскакивает от этого воспоминания, как змея, на которую наступили.
Прогоняю эту мысль и поворачиваюсь к Вону.
– Ты когда-нибудь слышал о том, чтобы у кого-то было три Проклятия? – спрашиваю я, нарушая размеренный шелест листьев под нашими ботинками.
Он кивает.
– Да, много лет назад обладать более чем одним Даром было обычным делом. Как ты знаешь, Дары пришли от Старых Богов. Они передавались Полубогам. Затем Полубоги смешивали кровь с людьми и передавали эти дары своим детям. Но с каждым поколением их кровь размывалась и слабела всё сильнее, а вместе с ней и Проклятия. Вот почему сейчас у большинства людей только одно Проклятие.
Какое-то время перевариваю эту мысль, а затем спрашиваю:
– Почему ты называешь их Дарами?
– Потому что именно ими они и должны были быть, – отвечает Вон.
Закинув корзину за спину и устремив локоть к небу, он идет рядом. Солнечные лучи льются сквозь колышущиеся ветви, играя на его лице. Темноволосый воин выглядит сейчас таким непринужденным, таким беззаботным – мне нравится видеть его таким.
– Обладает ли кто-нибудь из Полубогов всеми шестью Прокл… Дарами? – допытываюсь, рассчитывая на то, что мистер всезнайка, как всегда в курсе всего.
Он смотрит в небо, перехватывая корзину и опуская ее вниз.
– Ни один Полубог не обладает силой, достаточной, чтобы удержать все шесть, – он поворачивается ко мне. – Однако существует один бог, который ими наделен.
– Правда?! – восклицаю я с разгоревшимся любопытством. И быстро осознаю, что мой голос звучит как у маленького ребенка. – И кто же это?
Когда он не отвечает, с улыбкой заглядываю ему в лицо.
Моя улыбка меркнет – на его лице проскальзывает выражение боли, которое я уже видела раньше – лишь на мгновение, – прежде чем оно исчезает, скрываясь за привычной призрачной маской. Это похоже на бурю, которая налетает с внезапным шквалом дождя, вспышками молний и раскатами грома, от которых дрожат окна – нечто пронзительное, настоящее и необузданное, и исчезающее так же быстро, как и появилось.
Но мне надоело быть в неведении, поэтому мысленно распахиваю эту дверь и бросаюсь вслед за его бурей.
– Почему ты это делаешь? Когда я спрашиваю тебя о чем-то конкретном или наш разговор заходит в определенное русло, это выглядит так, словно… – делаю паузу, пытаясь подобрать нужные слова. Но их нет. Просто не существует слов способных описать этот взгляд. «Измученный» – самое близкое из того, что могу придумать, но даже это звучит слишком тускло. Облизываю губу, пытаясь снова, но совершенно не представляю, что собираюсь сказать. – Это как…
Он перебивает меня, выражение его лица такое же мрачное, как и глаза.
– Дело в тебе.
…Что?
– Я – причина, по которой ты выглядишь так, будто стальной клинок распорол тебя от бедра до бедра, и твои внутренности вырываются наружу? – то ли выкрикиваю, то ли шиплю я. Мои брови взлетают вверх, когда мысленно повторяю свои же слова. А звучит неплохо. Довольно близко, хотя всё еще недостаточно точно.
– Да, это всё из-за тебя, свирепое маленькое создание, – кокетливо замечает Вон, придерживая тонкую, голую ветку, чтобы я могла пройти под ней.
Не рассчитав, насколько низко нужно пригнуться, цепляюсь прядью волос. Тяну волосы на себя, а ветка дергает в ответ, вырывая несколько волосинок на память о нашей стычке. Эта ветка была ничем не лучше Аркина с его одержимостью моими волосами – и всё потому, что они напоминали ему о погибшей возлюбленной. О призраке, который терзает его даже после ее смерти. А теперь Вон заявляет, что я причина его измученного взгляда? Причина его терзаний?
– Вообще-то, ты выглядишь даже куда хуже – как сама смерть, – замолкаю, поддавшись внезапному порыву эмоций. – И к тому же, я оскорблена.
Вон усмехается.
– Значит, теперь я тебя забавляю? – шиплю, пробираясь по толстому слою листьев. Звуки хрустящего разрушения под ногами чудесным образом успокаивает мои расшатанные нервы.
Вон хватает меня за руку и рывком разворачивает к себе, так что между нашими телами остается расстояние лишь в один вдох. Густые черные ресницы медленно опускаются, когда его взгляд жадно скользит по мне, разжигая внутри пожар. Голос становится ниже, вновь обретая этот глубокий, роскошный баритон.
– Ты вызываешь у меня массу разных чувств.
Моя внутренняя богиня трепещет, пробужденная первобытным альфа-самцом, стоящим перед ней.
Но так же быстро, как вспыхнул этот огонь, чувство вины гасит его дотла.
Я – ужасный человек. Мой брат мертв, а я здесь, живу так, будто это просто обычный день. Но это не так. И никогда больше не будет как прежде.
– Я так не могу, – шепчу едва слышно.
Отстраняюсь от Вона и продолжаю путь в город.
* * *
Судя по покосившейся вывеске, весящей по ту сторону окна, пекарня Джо закрыта.
Но магазин Джо закрыт по понедельникам и вторникам, и никогда по средам. А я почти уверена, что сегодня среда – хотя в последнее время дни слились в один сплошной ком. К тому же сейчас еще достаточно рано, так что хлеб у него никак не мог закончиться. Джо не просто точен как часы – он само олицетворение пунктуальности. В отличие от многих торговцев в этом городе, на него всегда можно положиться. Всегда вовремя. Всегда на месте.
Естественно, я делаю вывод, что пекарня Джо открыта, а он просто забыл перевернуть вывеску. Берусь за латунную ручку, надавливая большим пальцем на рычажок.
Дверь не открывается.
– Заперто, – констатирует Вон, снова перекинув корзину через плечо.
– Просто заело, – заявляю, дергая ручку и саму дверь. Ни та, ни другая не поддаются. Поворачиваюсь к Вону и киваю на дверь.
– Попробуй ты.
Он вздыхает, и вытащив руку из кармана, обхватывает длинными пальцами рычажок и дергает за ручку. Ничего не происходит.
– Довольна? – спрашивает он, отступая на шаг назад, и его взгляд лениво скользит к солдату, стоящему в конце квартала.
– Нет, – говорю и подхожу к окну.
Прижимаю ладони к стеклу, заслоняясь от солнечных бликов, и заглядываю внутрь. Полки ломятся от выпечки: булочки с корицей, рогалики, пирожные, всевозможные виды хлеба, включая луковый. У меня текут слюнки. Весь товар разложен и готов к продаже. Я жду.
И еще немного жду.
Но Джо так и не выходит. Меня охватывает тошнотворное предчувствие.
– Перенеси нас внутрь тенями, – говорю я, поворачиваясь к Вону и вплотную прижимаясь к его боку.
Его бровь взлетает вверх, затем рука ложится мне на поясницу, и он уводит меня за угол здания, туда, где нас никто не увидит, а затем переносит нас внутрь.
Сначала меня окутывает божественный аромат дрожжей, муки и свежеиспеченного теста, а уже следом интерьер пекарни обретает очертания – аккуратные полки и кафельный пол.
Вон смотрит на меня сверху вниз, его губы изгибаются в лукавой улыбке.
– Добавить «похитительницу хлеба» к твоему растущему списку титулов?
Повернув голову и переключив внимание, зову:
– Джо?
Глава 46
Поиски в пекарне не дают результатов.
Внезапно осознаю, что за все эти годы так и не узнала, где на самом деле находится дом Джо. Решаю, что спрошу Эзру, когда вернусь. Вспомнив о еще одном пропавшем мужчине, мысленно тянусь к Сорену, но по-прежнему тишина.
Тихо вздохнув и обреченно опустив плечи, поднимаю взгляд на мерно покачивающуюся над головой вывеску. Надпись гласит «Продуктовая лавка Ферстера», белоснежная краска выглядит такой свежей, словно еще не высохла. Раньше эта лавка принадлежала семье Хеймен. Никогда бы не подумала, что ее владелица Роуз – женщина, овдовевшая в молодости, – согласится ее продать. Она и двое сыновей вложили в это место всю душу, как и Джо – в свою пекарню. И всё же она продала свой любимый магазинчик.
В этот момент убеждаюсь, что время никого не ждет и всё вокруг продолжает меняться. Проклиная эти перемены, взбегаю по одинокой ступеньке и захожу внутрь. Дверь, которая выглядит совершенно новой, приоткрыта, впуская прохладный осенний ветерок. Вон заходит следом, пригибаясь под слишком низким дверным косяком.
Много лет назад лавка была гораздо меньше. Когда Роуз и ее муж – чьего имени не помню, так как он умер, когда я была еще ребенком – купили этот магазин, они приобрели и соседнее здание. Снесли смежную стену, объединив оба помещения, и превратили его в самую большую продуктовую лавку в Меристоуне – хотя и конкуренции здесь немного.
Внутри мало что изменилось, если не считать новой двери, свежей краски на стенах и пары переставленных стеллажей. Думаю, этого и следовало ожидать, ведь при Роуз это место работало как хорошо отлаженный механизм. Несколько человек стоят в очереди у прилавка, пока остальные бродят по залу. Одни бесцельно расхаживают, раздумывая, взять ли этот кочан капусты или вон тот мешок картошки, другие действуют решительнее – хватают нужное и тут же переходят к следующему товару.
– Сейдж! – приветствует знакомый мужской голос.
Улыбаюсь, узнавая его, как только слышу. Этот акцент не спутаешь ни с каким другим: выверенный, четкий, но при этом энергичный и правильный. В нем есть что-то мелодичное, какое-то особое звучание.
– Томас Джеймс Ферстер, – здороваюсь и направляюсь к нему, радуясь встрече больше, чем следовало бы, учитывая, как закончились наши отношения прошлой весной.
Томас красив: светлые волосы, глубокий загар и искрящиеся, ясные голубые глаза. Он похож на само лето или на то, как по моему представлению, должен выглядеть день на пляже – хотя я никогда не была на пляже, если только не считать заросший бурьяном берег озера. У Томаса есть небольшая щербинка между двумя передними зубами, и если большинство людей она бы портила, то ему, несомненно, идет. Это лишь добавляет ему очарования. Он одет в повседневную одежду: коричневые брюки и белая туника, облегающая его худощавую, слегка мускулистую фигуру.
Он расплывается в широкой улыбке, демонстрируя ту самую щербинку во всей красе.
– Кого я вижу! Какая отрада для глаз, – он окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы для пущей убедительности.
Я тепло улыбаюсь.
– Тоже рада тебя видеть, – развожу руками, обводя взглядом магазин. – Полагаю, теперь это всё твое?
Он гордо ухмыляется и, уперев руки в бока, оглядывается вокруг, словно всё еще витает во сне и ему нужно убедиться в реальности происходящего.
– О да, теперь она моя. С прошлой недели, если быть точным.
– Как здорово. Поздравляю. Помню, прошлой весной ты рассказывал, что хочешь открыть продуктовую лавку. А это даже лучше. Здесь уже есть всё необходимое, – говорю, искренне радуясь за него. – Как тебе удалось уговорить Роуз на продажу?
Его улыбка меркнет, превращаясь в тонкую, поджатую линию.
– Значит, ты не слышала?
– О чем? – спрашиваю и хмурюсь, заразившись его мрачным выражением лица.
– В прошлом месяце обоих сыновей Роуз забрали в армию по приказу короля. Повозка, в которой их везли, попала в аварию. Парням удалось сбежать вместе с несколькими другими. Чарльз и Дэнни вернулись в Меристоун, вместо того чтобы сдаться королю, и тем самым уклонились от призыва. А это, как ты знаешь, государственное преступление.
Его акцент становится более выраженным, и мне кажется, что в его голосе звучит осуждение, словно не одобряет их решение вернуться. Словно они должны были добровольно пойти на убой. Мне это совершенно не по душе.
– Роуз прятала их две недели в подвале прямо под нами, – он стучит ногой по деревянной половице, и мой взгляд опускается на безупречно чистый пол.
Представляю ее сыновей, прячущихся там, в темноте с широко распахнутыми от ужаса глазами… как же им, должно быть, было страшно, и Роуз тоже. Сглатываю подступающий к горлу ком.
Томас небрежно скрещивает руки на груди и продолжает:
– Две с половиной недели Роуз отказывалась открывать лавку. Сама знаешь наш городок – люди начали шептаться, пока правда, наконец, не всплыла наружу и не разлетелась по округе. Узнав об этом солдаты вышибли дверь, обыскали всё и выволокли парней вместе с Роуз на улиц.
– И что они с ними сделали? – спрашиваю, оглядываясь через плечо на новую, гостеприимно распахнутую дверь, приглашающую покупателей внутрь… следы того, что здесь произошло, стерли с пугающей легкостью.
– Уклонение от призыва короля и содействие в этом уклонении караются смертной казнью, – в голосе нет ни капли сочувствия.
Его ответ обрушивается на меня как лавина, грозя выбить почву из-под ног. Если бы во мне еще оставались слезы, я бы разрыдалась прямо здесь и сейчас из-за Роуз и ее бедных, бедных мальчиков.
Вон бесшумно подходит позади, его рука ложится на поясницу – мягкое, успокаивающее прикосновение. Он поддерживает меня, словно высокое, древнее дерево, надежное и несокрушимое. Он осматривается с демонстративно скучающим видом, прежде чем лениво останавливает взгляд на мужчине, стоящем передо мной.
– Привет, – здоровается Томас, переводя взгляд с Вона на меня и обратно, пытаясь сообразить, кем мы друг другу приходимся.
Словно заметив это, Вон убирает руку с моей с поясницы. Вместо этого он обнимает меня за плечи и многозначительно прижимает к себе, заявляя свои права. И тем самым отвечает на немой вопрос Томаса.
– Здравствуй, Том, – ровно произносит Вон, называя его по имени так, будто они давно знакомы.
Судя по растерянному выражению лица Томаса, это не так. Вон, этот хищник, просто играет в свои игры – как большой кот с маленькой мышкой.
Лицо Томаса становится бледным.
– Извини, Сейдж, рад был поболтать, но мне пора возвращаться к работе.
Он поспешно пятится, поднимает руки в защитном жесте, а затем, спотыкаясь, уходит прочь, едва не перевернув корзину с гранадиллой. У этого фрукта привлекательная ярко-оранжевая кожура, но внутри полон скользких, серых семян. На вкус они напоминали лягушачьи икринки. Никогда не понимала, почему местные их едят. Даже Эзра к ним не притрагивается.
– С нетерпением жду нашей новой встречи, Том, – бросает Вон вслед Томасу, когда тот забегает в подсобку. Его слова звучат как обещание – словно эта встреча абсолютно неизбежна.
Укоризненно смотрю на Вона снизу вверх.
– Что ты с ним сделал?
Он беспечно пожимает плечами.
– Ничего такого, чего бы он не заслужил.
Вон подходит к ряду выставленных под наклоном плетеных корзин и осматривает фрукты – яблоки, разумеется, – и, к моему полному ужасу, сбрасывает несколько подгнивших прямо на сверкающий, только что подметенный пол. Наконец, он выуживает из кучи блестящее красное яблоко. Подносит его ко рту, вонзает зубы в мякоть и начинает есть его прямо тут, посреди магазина.
Издаю недовольный звук, пробормотав себе под нос парочку ругательств.
Вон приподнимает черную бровь.
– Прости, Маленькая Богиня, – уголки его полных, чувственных губ изгибаются в порочной улыбке. Плавным движением кисти он протягивает мне надкусанное яблоко. – Хочешь кусочек?
Живот урчит, умоляя согласиться. Практически протягиваю руку, представляя, как прижимаюсь губами к этому до неприличия аппетитному фрукту, но его вопрос прозвучал так, будто один маленький укус будет стоить мне жизни. А с Воном, королем чернильных сделок, ни в чем нельзя быть уверенной до конца.
– Нет, спасибо, – отказываюсь и быстро ухожу.
Слышу его тихий смех за спиной, а следом раздается громкий хруст, когда он откусывает еще один кусок.
Ускоряю шаг, будто гончие из Царства Духов уже кусают меня за задницу.
* * *
Мы с Воном выходим на тропинку, протоптанную мной и Калебом, и направляемся обратно к хижине.
Я несу мешок картошки, а Вон всё остальное: корзину и два набитых доверху холщовых мешка, сверху торчит тонкий капустный лист, забавно подпрыгивающий в такт его шагам. В таком виде мой потусторонний, древний воин выглядит почти… обычным. Мягко улыбаюсь, понимая, что мне это нравится. И тут же замираю, мысленно споткнувшись о собственное слово – мой?
С каких это пор Вон стал моим?
Будто у меня есть какое-то право заявлять на него права. И всё же, когда Томас смотрел на нас, гадая, кто мы друг другу, у Вона не возникло с этим проблем.
– Лавочник испытывает к тебе чувства, – ровным тоном заявляет Вон. Это первое, что он произносит с тех пор, как мы начали обратный путь.
Судя по всему, не одна я размышляю о Томасе, отношениях и правах собственности.
– Я в курсе, – отвечаю, наблюдая за Воном, который выглядит не просто недовольным, а скорее раздраженным. Смакую внезапную догадку, пробуя ее на вкус: неужели этот грозный, могущественный мужчина ревнует? Едва заметно ухмыляюсь. Вот это уже интригует. Нужно узнать наверняка и потому решаю проверить свою теорию. – Мы встречались прошлой весной, целых три месяца. Это были самые долгие отношения в моей жизни.
Вон фыркает в ответ.
Выгибаю бровь и продолжаю развивать тему:
– Отец Томаса был лавочником, как и его дед до него. Он вырос в лавке и мечтал когда-нибудь управлять своей, как отец. Рада, что ему удалось достичь своей цели, – делаю паузу, переходя к следующей части плана. – Уверена, тебе интересно, почему мы расстались, – сильно сомневаюсь, что ему это интересно или что он вообще хочет слушать дальше, но процесс слишком увлекательный, чтобы сейчас отступать. Так или иначе, отомщу ему за его выходку с яблоком. Поэтому продолжаю болтать. – Калеб его недолюбливал. Кроме того, он считал, что Томас староват для меня. Но я не вижу проблемы в разнице в девять лет. Многие женщины выходят замуж за мужчин постарше. И… – о, сейчас пойдет грязная игра, – он довольно хорош в постели.
Вон замирает на месте.
– Божественная богиня, так ты ревнуешь, да? – восклицаю, упиваясь своей победой.
Но она длится недолго.
Вон бросает корзину и мешки. Из-под подошвы его ботинка доносится хруст раздавленной фасоли. Он надвигается на мне, заставляя пятиться, словно беспомощную овцу, которую загоняют в узкий в загон. Намертво впечатываюсь спиной в дерево, а Вон возвышается прямо надо мной. Его рукава закатаны, обнажая татуированные предплечья. Он упирается руками в ствол по обе стороны от меня, запирая в клетку, и кажется, будто сама кора стонет под его хваткой.
– Нет, – он оскаливает зубы. – Я просто собственник.
Разглядываю его острые белые клыки – почему они кажутся длиннее, чем раньше? Судорожно сглатываю: в горле словно что-то застряло. Может, я забылась и откусила кусочек того яблока, и теперь оно встало поперек горла?
– И в чем разница? – спрашиваю, глядя как завороженная на эти невероятные клыки.
В самых глубоких уголках моего сознания – там, где пылятся лишь пустые страницы и паутина – что-то пробуждается. Возможно, воспоминание, которое словно потягивается и приходит в движение. Эти зубы… я уже чувствовала раньше, как они вонзаются в меня. Порочный румянец вспыхивает на моих щеках, а внизу живота скапливается тяжелый, тягучий жар.
– Ревность означает, что ты жаждешь чего-то, что тебе не принадлежит, – говорит Вон, склоняя лицо. Его губы замирают в миллиметре от моих, а пальцы зарываются в мои волосы. – Быть собственником значит защищать то, что тебе принадлежит.
Он запрокидывает мою голову назад, обнажая беззащитную шею.
– А ты, милый ангел, навсегда моя.
И именно тогда он кусает меня.
Вспышка острой боли обжигает шею, и как раз когда я уже готова закричать, с губ вместо этого срывается стон – меня с головой накрывает удовольствие. Восхитительное. И стремительное.
Своими зубами, глубоко впившимися в плоть, он развеивает мои мысли, как пепел на ветру.
Его свободная рука ложится на талию, и он вжимает меня в свое твердое, непреклонное тело. Вторая рука твердо фиксирует голову, пока он пьет из меня. Я не сопротивляюсь. Нет, я позволяю ему это.
В ответ он возносит меня еще выше, тело дрожит от надвигающейся волны оргазма. Ощущения становятся невыносимыми. Испугавшись этой невероятной высоты, готовлюсь к падению, пока наслаждение накрывает с головой, взрываясь таким чистым, таким мощным блаженством, что у меня подкашиваются ноги.
Я бы точно упала, если бы Вон не прижимал меня к себе. Его язык скользит по пульсирующей ране, исцеляя ее одним движением, но оставляя легкую чувствительность – пульсирующую боль, которая служит напоминанием о том, что он заявил на меня права. Моя.
Он медленно поднимает голову. С моей кровью на губах, всё еще чувствуя мой вкус во рту, он смотрит на меня сверху вниз. Этими изумрудно-зелеными глазами в обрамлении густых черных ресниц. Испытываю чувство удовлетворения, замечая, как к ним возвращается глубокий, насыщенный цвет. Вон облизывает губы и на секунду прикрывает веки, а когда снова их открывает – в его взгляде не остается ничего человеческого. Только хищник.
– Хочешь попробовать? – спрашивает он, почти касаясь моих губ.
Мне даже не нужно об этом думать.
Обвиваю руками его шею, и наши губы соприкасаются – так резко, что зубы стучат от удара. Его язык переплетается с моим, и во рту распускается привкус меди. Не знаю, дело ли в том, что меня целует Вон, но вкус собственной крови кажется слаще, словно в нее добавили каплю меда.
Хватаюсь за край его рубашки, задираю ее и разрываю поцелуй, чтобы стянуть ткань через голову. Губы Вона снова прижимаются к моим, пока я небрежно бросаю его черную тунику на землю. Его руки перемещаются к моим штанам, стягивая их вниз, пока мои пальцы возятся с его ремнем. Он глухо рычит, когда я прерываю поцелуй, чтобы лучше рассмотреть, что там делают мои непослушные руки.
– Да пошло она всё! – рычит он, и внезапно моя одежда исчезает.
Вот так просто. Без единого щелчка пальцев. Просто исчезает. К этому придется привыкнуть – хотя с Воном я сильно сомневаюсь, что когда-нибудь вообще привыкну к подобным вещам.
Кора дерева царапает кожу, раздражая и без того напряженные нервы, а прохладный воздух обдувает меня, вызывая дрожь, отчего соски мгновенно каменеют. Но виноват в этом не только прохладный ветер – всё дело в том, как Вон смотрит на меня. Словно на сочное красное яблоко, которое так и просит, чтобы его оторвали. Замените «рв» на «др», и вы поймете, о чем речь.
Его черные ресницы медленно опускаются, взгляд скользит по всей длине моего тела, кожа вспыхивает от адского пламени его глаз.
– Черт возьми, какая ты красивая, Маленькая Богиня, – мрачно шепчет он.
Взгляд цепляется за эти опасно рельефные кубики пресса – такие четкие, что их впору использовать вместо стиральной доски. Настолько выточенные, что хочется тереться о них всем телом. Кожа к коже. Плоть к плоти.
Кончики моих пальцев неторопливо скользят вниз по его торсу, исследуя, изучая – чувствую, как его мышцы сокращаются под моим прикосновением. Достигнув его брюк, поднимаю глаза и спрашиваю:
– Почему только я без одежды?
Вон одаривает меня порочной ухмылкой, от которой прошибает электрический разряд и сердце ухает куда-то вниз. Его рука скользит вдоль моего тела, пальцы унизанные кольцами пробираются между моих складочек, раздвигая их. Один палец дразнит вход, проверяя насколько я влажная.
– Потому что, Маленькая Богиня… – его палец погружается внутрь, – …ты еще не готова заняться со мной сексом.
Шумно втягиваю воздух от этого ощущения, от его бесцеремонного, большого пальца, который проникает внутрь, заявляя на меня права и обрекая на погибель одним движением.
– Что это значит? – спрашиваю дрожащим голосом, таким же, как и вдох.
– Это значит… – он вводит второй палец, растягивая меня, и я издаю стон. Его пальцы справляются куда лучше моих – они намного больше, длиннее, – я не похож на мужчин, с которыми ты трахалась раньше.
Он ловко проворачивает пальцы, лаская то самую сокровенную точку внутри – ту самую, из-за которой становится так трудно стоять на ногах.
– Вон! – вскрикиваю я, закатывая глаза от его греховных ласк.
Хватаюсь за его предплечье и чувствую, как перекатываются стальные мышцы в такт движениям пальцев. Есть что-то сводящее с ума в том, чтобы ощущать эту невероятную мощь в его руке и понимать, что именно он со мной вытворяет – это будит во мне абсолютную, первобытную дикость.
Холодный металл впивается в подбородок, заставляя поднять на него взгляд.
– У меня не пять дюймов23, котенок… – он вводит третий палец, растягивая мои стенки до предела, – …и как бы сильно мне ни хотелось трахнуть тебя, погрузиться в тебя, завладеть тобой, я не намерен этого делать, пока твое тело не будет к этому готово.
Делаю прерывистый, дрожащий выдох, и он вдыхает его, накрывая мои губы своими, поглощая мои стоны – поглощая меня. Его рука обхватывает основание моей шеи, удерживая на месте, пока он целует меня так властно, так глубоко, что уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Он отодвигает пальцы – не вынимая их полностью, а лишь ослабляя напор, и затем начинает ими двигать, умелыми, плавными движениями, бережно приучая к себе, толчок за толчком. Постепенно темп нарастает, пока эти три безжалостных пальца не начинают вколачивать в меня удовольствие, заставляя принять то, что он предлагает.
