Текст книги "Между жизнью и смертью (ЛП)"
Автор книги: Жаклин Кот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Глава 42
Молния несет тело Калеба, укрытое сверху черным плащом Вона. Райкер держит Молнию за поводья, ведя ее за собой – ведя нас всех обратно к особняку, обратно в Беламур. Я прижимаюсь к Вону, его твердый торс и сильные руки не дают мне соскользнуть со спины жеребца. Сил почти не осталось. И как бы ни хотелось закрыть глаза, сбежать от реальности, я не могу этого сделать.
Не знаю, сколько мы уже находимся в пути, потому что мой разум блуждает где-то далеко, застряв в мире, где мысли накатывают бессвязными обрывками, а чувство вины топит с головой. По правде говоря, во всем виновата только я. Мне не следовало выскакивать из тех кустов. Нужно было дождаться более подходящего момента, найти другой способ вытащить его оттуда. Из-за моих импульсивных действий Калеб…
Я не могу произнести это слово.
Смутно осознаю, что мы добираемся до особняка, смутно чувствую, как руки Вона обвивают мою талию, как он снимает меня со своего жеребца и берет на руки – мои ноги так и не касаются земли. Лира придерживает дверь открытой, ее глаза полны печали… из-за меня. Мне хочется протянуть руку, сказать, чтобы она не грустила обо мне, что я этого не заслуживаю. Но мне слишком тяжело связать вместе даже пару слов.
Ведь из-за меня погиб не только Калеб, но и Сорен.
После того как солдаты и новобранцы разлетелись в разные стороны, словно брошенная на ветер колода карт, Харпер и Райкер пытались найти Сорена, но безуспешно. Стыдно признаться, но я не смогла заставить себя пойти искать. Не могла заставить себя сделать вообще хоть что-то, даже просто стоять на ногах.
Я боялась, что они могут вернуться с телом Сорена, в голове безостановочно прокручивались мгновения, когда видела его в последний раз – стрела, впивающаяся в плоть, и жестокий удар по затылку. Почувствовала даже крошечную долю облегчение, узнав, что они вернулись с пустыми руками, но оно быстро улетучилось, когда представила, что ждет Сорена там, куда его забрали. Он не сделал ничего, что указывало бы на то, что он Проклят. Но поскольку он был со мной, после всего, что солдаты увидели, они признают его виновным просто за соучастие.
Мысленно тянусь к нему, зову его, надеясь отыскать хоть какие-то признаки теневой мыши, но, как и у близнецов, мои поиски заканчиваются ничем. Даю себе слово попытаться снова чуть позже. Хотя бы это могу для него сделать. Я перед ним в долгу. После того, чем он пожертвовал ради меня. Ради Калеба.
Вон опускает меня на кровать, и мягкая постель тихо вздыхает подо мной. Моргаю и оглядываюсь вокруг, изучая знакомую обстановку – мы в моей комнате. Я не помню, как мы добрались от входной двери сюда.
Вон смотрит на меня, как ястреб, высматривающий что-то с высоты. Сделав глубокий, ровный вдох, он садится на кровать рядом со мной.
– Тебе что-нибудь нужно?
Что мне нужно? Я не знаю. Разве мне может быть что-то нужно, когда тело Калеба лежит там, на лошади, ожидая погребения?
– Что мне с ним делать? – спрашиваю, поднимая взгляд на Вона. Насыщенный зеленый цвет его глаз исчез, уступив место чернильной тьме. Его взгляд блуждает по моему лицу, словно он ищет физические увечья, что-то осязаемое, что он в силах исцелить.
– А что ты хочешь с ним сделать? – он продолжает внимательно меня изучать, словно я сделана из тончайшего фарфора, сплошь покрытого паутинкой трещин.
Задумываюсь над его вопросом, и ответ срывается с губ в унисон с самой мыслью:
– Я хочу устроить ему достойные похороны.
Эти слова буквально царапают горло, оставляя после себя саднящую боль. Несколько недель назад, когда всё только начиналось, я поклялась вернуть Калеба домой. Сглатываю ком в горле и чувствую, как по телу пробегает дрожь, а в душе вспыхивает решимость.
– Мне нужно отвезти его домой, – шепчу сама себе, просто чтобы услышать это в слух.
* * *
Позже в тот же день, когда слишком яркое, слишком жизнерадостное солнце уже высоко поднялось в ясно голубое небо, я стою на улице с Харпер, Райкером и Лирой. Мы обнимаемся на прощание.
Они решили остаться, чтобы попытаться хоть что-то разузнать о том, где находится Сорен. Чувство дежавю пускает корни где-то в животе, наполняя его леденящим ужасом. Я надеюсь, молю богов, чтобы их поиски увенчались успехом, чтобы всё не закончились так же, как с Калебом. Борюсь сама с собой и со своим решением уехать. Часть меня хочет остаться – помочь им найти Сорена, – но другая часть, которой жизненно необходимо отвезти Калеба домой, оказывается сильнее. Тем не менее, я делаю всё возможное, чтобы помочь в поисках. Постоянно проверять и звать его в своем сознании уже вошло в привычку. Даже представляю в голове кусочек сыра, будто это способно выманить наружу его теневую мышку. За последние несколько часов я пыталась нащупать связь так много раз, что это стало похоже на навязчивый зуд, который нужно постоянно чесать.
Харпер обнимает Лиру за плечи.
– Мы тут со всем разберемся, так что не волнуйся, хорошо?
Ободряюще киваю, заметив под ее глазами мешки, появившиеся из-за недосыпа и запредельного стресса. У всех нас сейчас точно такой же вид. У всех, кроме Вона. Не представляю, как ему это удается – всегда выглядеть так, будто он спит положенные восемь часов, хотя спит он крайне редко… если вообще спит. В чем сильно сомневаюсь. Последний раз я видела его спящим в ту ночь в Норвуде, и перед глазами тут же всплывает образ грязных улиц и ветхих, обветшалых домов. Сейчас Норвуд кажется чем-то из далекого прошлого. Наверное, так оно и есть.
Воздух начинает трещать, шипеть и бурлить, расступаясь перед темноволосым мужчиной, возникающим прямо перед нами. И это еще одна вещь, к которой никак не могу привыкнуть – то, как он появляется из ниоткуда.
– К этому вообще можно привыкнуть? – спрашиваю Райкера, стоящего рядом.
Райкер косится на меня, вскидывая густую темную бровь.
– К тому, как Вон ходит сквозь тени?
Никогда прежде не слышала о таком, но в этом есть смысл. Наверное.
Киваю.
Райкер ухмыляется, упираясь большими руками в бока, и слегка пожимает широкими плечами.
– Вообще-то нет.
Вон прячет одну руку в карман, а другая расслабленно опущена вдоль тела, черные и серебряные кольца поблескивают в лучах солнца. Он слегка приподнимает подбородок, глядя на меня сверху вниз своим кошачьим взглядом.
– Готова?
– Да, – отвечаю без тени сомнений.
Подхожу к Вону и его рука плавно скользит на мою поясницу, притягивая ближе к себе. Мои руки инстинктивно ложатся ему на грудь, мягкая хлопковая ткань черной туники ничуть не скрывает мышцы под ней.
Оглядываюсь и внимательно смотрю на трех друзей, машущих нам на прощание, – их усталые глаза совсем не вяжутся с ободряющими улыбками. И именно в этот момент осознаю, как много они сделали для меня – для Калеба, для Эзры, для моей маленькой семьи. Пожертвовали неделями своей жизни, чтобы вернуть Калеба домой – человека, которого даже не знали. И если бы мое заледеневшее сердце могло согреться, думаю, это произошло бы именно сейчас.
– Спасибо, – произношу одними губами, прежде чем особняк исчезает.
Мой мир внезапно озаряется яркими звездами, они мерцают и переливаются, пока Вон переносит нас сквозь тени к хижине.
– Что это за место? – спрашиваю, с трудом подавляя желание протянуть руку и коснуться одной из звезд.
Они кажутся такими близкими и в то же время такими далекими. К тому же звезды не стоят на месте – нет, они постоянно движутся: кружатся, ныряют и танцуют, словно живые. Опускаю взгляд, и у меня отвисает челюсть… Мы идем – буквально наступаем – по облакам.
Вон наклоняет голову, его длинные черные ресницы вздрагивают, когда его взгляд останавливается на мне.
– Это общая территория.
В уголках его губ прячется едва заметная улыбка, словно это событие пробудило в нем какое-то ценное воспоминание из прошлого.
– Общая территория?
– Это пространство между жизнью и смертью. Место, где они могут встретиться.
– Бессмыслица какая-то, – качаю головой.
– Возможно, сейчас – да, Маленькая Богиня, – отвечает Вон, его полных губ касается лукавая усмешка, словно он знает что-то, чего не знаю я. Привычная картина. – Но однажды ты всё поймешь.
Глава 43
Немного странно осознавать, как расстояние может изменить твой взгляд на вещи, заставляя посмотреть на них под другим углом. Где-то в глубине души я, конечно, понимала, что наша хижина небольшая, но никогда особо не задумывалась об этом. Если бы меня спросили раньше, я бы ответила, что здесь достаточно места для нас троих. А сейчас, стоя прямо перед хижиной, внезапно осознаю – она действительно маленькая. Просто крошечная. Особенно по сравнению с огромным поместьем, в котором я прожила последние несколько недель.
Но одно остается неизменным – это мой дом.
Направляюсь к входной двери, Вон следует за мной, неторопливо поспевая своими длинными ногами за моим быстрым шагом. Под терракотовым цветочным горшком спрятан запасной ключ. Из горшка торчит безжизненная, засохшая и хрупкая шелуха увядшего растения. Понятия не имею, что это за растение – его посадила Эзра, а значит, даже самым отважным смельчакам стоило бы обходить его стороной. Но этот экземпляр оказался особенно жутким, потому что к нему не притронулась даже саранча, нагрянувшая этим летом целыми полчищами. А эти маленькие поганцы сжирали абсолютно всё. Неудивительно, что она выбрала именно этот горшок для тайника с ключом.
Впрочем, ключ мне и не нужен. Поворачиваю ручку, и дверь распахивается – мы никогда не запирали хижину.
На то есть две причины. Во-первых, дом находился в стороне от проторенных троп, надежно укрытый в самой чаще леса. Он хорошо спрятан – что мог бы подтвердить пьяный Калеб, возвращаясь после бурной ночи или на следующее утро, когда наконец находил дорогу домой. Ну а во-вторых замок сломан – Калеб постарался… ну, и отчасти я. Но готова взять на себя разве что самую малую часть вины.
Это случилось около пяти лет назад, когда Эзра была в отъезде, и мы остались без родительского присмотра – если то, что делала Эзра, можно было так назвать. В тот день Калеб спал дольше обычного. А когда наконец проснулся, вышел на улицу по нужде. И поскольку из одежды на нем были только трусы, а январское утро выдалось особенно морозным, мне показалось отличной идеей запереть за ним дверь.
Справедливости ради, я собиралась продержать его там совсем недолго, а потом впустить обратно – после того, как хорошенько посмеюсь. Но оказалось, что мистер Солнышко в тот день встал не с той ноги. Он взбесился и просто вышиб дверь ногой, сломав и замок, и часть дверного наличника. Калеб бросился за мной, словно бык за матадором, а я удирала со всех ног, умирая со смеху.
Улыбаюсь и, переступая порог, провожу рукой по сломанному наличнику, который мы так и не заменили. Он всё еще здесь, напоминает о том, что Калеб когда-то был здесь.
После того, как провожу для Вона экскурсию по нашему дому – что занимает совсем немного времени, так как бо́льшую часть комнат видно прямо с порога, – мы возвращаемся на улицу, чтобы найти подходящее место для упокоения Калеба.
Как жаль, что Эзры нет рядом. Она бы знала, что делать – она всегда всё знает. Но, судя по нетронутому состоянию хижины, ее не было дома уже довольно давно, скорее всего, с тех пор, как мы расстались в Норвуде. А значит, она, вероятно, всё еще в Проклятых Землях, ждет вестей о нашем с Калебом возвращении.
Сердце пронзает невыносимая боль. Отталкиваю от себя эти чувства, заковываю их в лед и сосредотачиваюсь на том, что должна сделать сейчас.
У меня ушло на это какое-то время, но в итоге я нахожу идеальное место – рядом с дровяным сараем, под высоким, бдительным присмотром старого дуба.
Одной из главных обязанностей Калеба было следить за тем, чтобы в хижине и сарае всегда был запас наколотых дров. Как для меня в детстве отдушиной были тренировки, так для Калеба таким спасением стала колка дров. Это занятие давало ему убежище, возможность побыть в тишине и привести мысли в порядок. Давало ему цель. И это был лишь один из множества способов, которыми он заботился о нас.
– Он всегда следил за тем, чтобы сарай был полон дров, – замечаю я, проводя рукой по деревянной стене. Пальцы цепляются за остатки потрескавшейся красной краски.
Как и многое здесь, сарай постепенно проигрывал свою битву со временем.
– Он хорошо о тебе заботился, – наконец отзывается Вон после того, после недолгого молчания. – И за это я буду вечно перед ним в долгу.
Поворачиваюсь, прислоняюсь спиной к стене сарая и сгибаю одну ногу, упираясь в доски каблуком ботинка. Затем смотрю на Вона, постукивая костяшками пальцев по дереву.
– Однажды мы его перенесли. Раньше он стоял… – киваю на север, – …вон там, – поджимаю губы, задумчиво скривив их в сторону. – Это была моя идея. Веришь или нет, но в тринадцать лет у меня был период, когда я вела себя как принцесса. Ненавидела таскаться за дровами так далеко по зимнему холоду. Поэтому той весной я уболтала Калеба помочь мне перетащить его сюда, поближе.
Не знаю, зачем рассказываю всё это Вону. Вряд ли для него это имеет хоть какое-то значение. И всё же мне хочется поделиться с ним всеми своими воспоминаниями о Калебе – чтобы брат мог жить в памяти кого-то еще. И, сама не знаю почему, от этого мне просто… становится хорошо.
А мне сейчас очень нужно что-то хорошее.
– Меньшего от тринадцатилетней версии тебя я и не ожидал, – Вон улыбается – искренне, от всего сердца.
От этого захватывает дух. Его улыбка кажется до боли знакомой, словно я видела ее уже тысячу раз прежде – и всё же никак не могу вспомнить, где и когда. Вон ведь не из тех, кто часто улыбается. Не знаю, почему у меня возникает такое чувство, но то, как он выглядит прямо сейчас…
Тело реагирует само по себе. Словно обретя собственную волю, я внезапно оказываюсь прямо перед ним, ладонь прижимается к его щеке, а взгляд мечется между его обсидиановыми глазами.
– Иногда… – сглатываю и опускаю взгляд, пытаясь подобрать правильные слова. Я запнулась, потому что то, что собираюсь произнести, лишено всякого смысла, и всё же оно само рвется наружу. Снова поднимаю на него глаза. – Мне кажется, будто я знала тебя раньше.
Улыбка исчезает с его лица, уступая место эмоции, которую могу описать лишь как… надломленность. Его рука накрывает мою, окутывая своим теплом.
– Раньше чего?
На первый взгляд, вопрос кажется довольно простым, но то, как он изучает меня, – с такой пристальностью, – понимаю, что всё гораздо сложнее.
Снова и снова прокручиваю в голове его вопрос, пытаясь отыскать ответ. И, когда ничего не нахожу – ищу снова. По-прежнему пустота.
В отчаянии качаю головой и обреченно шепчу:
– Я не знаю.
Опускаю взгляд, почему-то чувствуя себя еще более опустошенной. Моя рука выскальзывает. Он позволяет ей упасть.
Между нами повисает тишина. Легкий ветерок обдувает нас, отбрасывая пряди волос в сторону. Контраст между нами никогда не был таким очевидным. Его волосы – цвета обсидиана, а мои – цвета мягкого снега. Мы стоим так какое-то время, не говоря ни слова, погруженные в свои мысли.
Вон нарушает молчание:
– Я скоро вернусь.
Моргаю и поднимаю на него взгляд. На его лице снова то самое выражение, которое я уже видела раньше, но никак не могла подобрать ему определение, потому что он всегда тщательно его прятал. Но сейчас его маска дает трещину, и я наконец понимаю в чем дело. Это четко читается в его черных глазах, в жесткой линии напряженной челюсти, и становится понятно, что мой ответ стал солью, щедро насыпанной в глубокую рану. Взгляд пронзительный. Обнаженный.
Мучительный.
Как только пытаюсь потянуться к нему, он снова надевает маску, кивает вместо прощания – и исчезает.
* * *
Копать верхний слой почвы было легко, но из-за спрессованной глины под ним кажется, будто я вгрызаюсь в камень. Переношу вес тела с ноги на ногу, с силой загоняя штык лопаты всё глубже в землю. Налегая на длинный деревянный черенок, как на рычаг, выворачиваю ком земли и бросаю его в кучу сбоку. Я вырыла яму примерно в метр глубиной, а с одного края, пожалуй, даже больше. Вытираю блестящий от пота лоб, не дав соленой капле скатиться в глаз. Игнорирую желание размять ноющую спину, игнорирую жжение перетруженных легких, и продолжил копать. Телу, возможно, и нужна передышка, но разуму – нет.
Свожу работу к простому механическому процессу. Один взмах лопатой за другим. Вот и всё. Не задумываюсь о том, что делаю – в голове спасительная пустота. А когда спрашиваю себя: «Зачем я копаю?», мозг мысленно пожимает плечами и отвечает: «Не знаю». И поэтому я просто копаю. И копаю. И копаю.
Когда от постоянного трения о деревянную рукоять на ладонях лопаются мозоли, я стискиваю зубы и продолжаю копать. Полностью растворяюсь в этом процессе, почти не обращая внимания на то, что Вон, по идее, уже должен был вернуться.
Издаю сдавленный стон, когда лопата наотрез отказывается входить глубже. Неужели я думала, что глина была твердой? Это препятствие – чем бы оно ни было – куда хуже. Начинаю обкапывать эту штуку по кругу, разгребая удерживающую ее землю, словно это какой-то драгоценный камень. Хотя, слово «камень» и на половину не отражает сути. Это скорее валун – здоровенный, уродливый, серый валун. Свирепо смотрю на него – как он смеет мне мешать? Опускаюсь на колени и начинаю рыть землю пальцами, как безумная собака, откапывающая зарытую кость. Земля летит из-под рук во все стороны. Расчищаю всё больше и больше, обнаруживая, что глыба только увеличивается в размерах.
– Проклятье! – цежу сквозь зубы, осознавая, что камень явно уходит за границы размеченного мной периметра. Перекатываюсь на задницу и прислоняюсь к боковой стене ямы, сгибаю ногу в колене и кладу на нее руку. В отчаянии бьюсь затылком о земляной срез – почему простая задача должна быть такой сложной? Делаю глубокий вдох и смотрю на проклятое небо, особенно на сверкающее, жизнерадостное солнце.
Испепеляю его взглядом.
Как оно смеет светить сегодня? Оно могло бы светить в любой другой день, но сегодня? Сегодня солнце вообще не должно было всходить. Ему следовало склонить голову в печали, пока небо скорбело бы, окутанное тяжелыми, темными тучами.
Смахиваю слезу, фыркаю и поднимаюсь на ноги. Мне не нужны тучи, чтобы заставить небо плакать – я могу сделать это и сама. Поднимаю руки, чувствуя влагу вокруг себя – в земле, в воздухе. Заставляю ее подчиниться мне, слиться с другими подобными ей частицами, расти и множиться. Накапливаю ее до предела, а затем высвобождаю. Дождь обрушивается вниз, хлещет по голым кронам деревьев, проносится прямо сквозь них к земле, окатывая меня, пропитывая насквозь мои волосы и одежду, смешивая грязью на лице, на руках, на коленях, превращая ее в грязь.
– Видишь? – кричу солнцу, слезы текут по моим щекам. – Вот как это делается.
На этот раз я их не смахиваю.
Позволяю солнцу наблюдать за тем, как я рыдаю в могиле своего брата.
* * *
– Сейдж? – раздается голос сквозь легкий стук дождя. Звучит поразительно похоже на голос Эзры.
Наверное, мне просто показалось, потому что это невозможно – она должна была быть в Проклятых Землях. Или одним богам известно, куда еще ее завели странствия.
Голос Эзры раздается снова.
– Прочь, – говорю, прогоняя видение. Я лежу на спине в вырытой мной яме, насквозь пропитанная грязью. Камень подо мной впивается в бок, словно от него и без того мало хлопот.
Из-за края обрыва выглядывает голова с седыми волосами и белыми глазами, вырезанная вручную трость указывает в мою сторону.
– Вот это находка!
– Эзра! – резко сажусь, широко раскрыв глаза. Вскакиваю на ноги, голова идет кругом от внезапного перехода из горизонтали в вертикаль.
– Да-да, привет, привет. А теперь брысь в сторонку. Этой старой птичке хочется получше изучить этот чудесный экземпляр, – говорит она вместо приветствия, опускаясь на колени и сползая вниз, гибкая, как двенадцатилетняя девчонка.
Удивительно, как камни на нее действуют. Словно они ее личный источник вечной молодости, и даже будучи слепой, она чудесным образом может их чувствовать. Камни, ради Пита – кем бы ни был этот Пит22.
Она сует свою трость в мои грязные руки, глядя белыми глазами куда-то сквозь меня. Плюхается на колени и склоняет голову набок.
– О да, весьма многообещающе. Если бы мне только…
Эзра снимает шарф и начинает осторожно стирать грязь, словно полирует алмаз – изысканный и редкий. Она замирает, ее костлявые, изуродованные артритом пальцы широко растопыриваются, подергиваясь в предвкушении, словно она вот-вот отведает сочный стейк. А затем подается вперед и прижимается к нему ухом. Внезапно она резко выпрямляется, щека перепачкана грязью.
– Знаешь, что это?
– Камень? – спрашиваю, хотя ее бурный восторг заставляет в этом усомниться.
Но ведь это Эзра, и я сильно сомневаюсь, что это тайный проход в какой-то запретный мир. В конце концов, это – на всякий случай бросаю на него еще один взгляд – просто чертов камень.
– Цыц, дитя. Не смей его оскорблять, – отчитывает она, прижимая ладони к камню, словно у него есть уши, словно он может слышать мои мысли – хватает и того, что их слышит она.
Казалось бы, прожив с Эзрой всю жизнь, пора бы уже привыкнуть к ее странным выходкам, но нет, я всё еще им удивляюсь. И вряд ли когда-нибудь перестану. И всё же, где-то в глубине души благодарна за это.
Эзра подается вперед и снова прижимается к камню ухом, прислушиваясь, одни боги знают, к чему.
– Угу, – говорит она камню, прежде чем снова повернуть ко мне измазанное грязью лицо, ее молочно-белые глаза сужаются, словно она может видеть. – Зачем ты пытаешься его выкопать?
Мой рот изумленно приоткрывается. Поспешно захлопываю его.
– Потому что он мне мешает.
– Забавно. Он говорит о тебе то же самое, – Эзра хохочет, нежно похлопывая камень морщинистыми руками, словно они две старушки-болтушки.
Закатываю глаза.
– Как ты здесь оказалась?
– Вон перенес сквозь тени, – бормочет она себе под нос механическим тоном, ее мысли явно заняты чем-то другим.
Оглядываюсь, пытаясь его найти, но его нигде нет. Сглатываю, понимая, что дальше будет самое трудное. Я боюсь произнести эти слова, а мой мозг еще даже не успел их сформулировать. Вместо этого начинаю с вопроса, опустив взгляд в землю.
– Ты знаешь?
Эзра замирает. Ее руки каменеют, а сгорбленные плечи опускаются еще ниже.
– Знаю, – она медленно поднимается на ноги и протягивает мне перепачканную руку. – Пойдем внутрь. И ты мне всё расскажешь. Абсолютно всё.
Беру ее за руку, и мы направляемся к хижине.
После того как развожу огонь и переодеваюсь из мокрой, грязной одежды, мы устраиваемся на нашем старом месте на диване. В руках – чашки с дымящимся чаем, на коленях – сшитое вручную лоскутное одеяло.
И я рассказываю ей.
Всё.
От начала до конца.
И мы вместе плачем.
