Текст книги "Белая сирень"

Автор книги: Юрий Нагибин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)

– Все-таки выслушайте напоследок, – почти брезгливо продолжал Старков. – Меня не поймаешь на жалость, на слезы, на клятвы, что я убил ангела во плоти. Вы зря потратили время и силы, апельсиновый сок и самонабивные папиросы вашего мужа. Вам не унизить моего поступка. Я им горжусь. Ничего иного вы от меня не услышите.

Она долго молчала, лицо ее осунулось, постарело, погасли глаза. Потом она проговорила – с усилием, спотыкаясь:

– Да ведь я не о том… Гордитесь на здоровье. Я хочу лишь одного, чтобы вы его простили.

– Мне его прощать? – Старков ухмыльнулся. – Скорее уж наоборот.

– Но он уже там… Он, конечно, простил. Зачем жить с ненавистью в душе?

– Жить?.. Это недолго продлится. А теперь уходите. Мы все сказали друг другу. Ваш номер не прошел.

Он поднялся и постучал в дверь кулаком. Она немедленно отворилась.

– Забери-ка даму, – сказал он тюремщику…

…Старков спит. Тяжело, неспокойно, вертится, стонет, комкает подушку, сбивает тощее одеяло. Ему снится что-то несуразное, не бывшее с ним.

Восточный базар. Смешение ярких красок, голосов, смехов, воплей, угроз. Покачивают мерно птичьими головами на тонких шеях верблюды, прядут ушами ослики; жалобно и нагло звучат голоса торговцев, зазывающих покупателей. И чего тут только нет! Лопаются от спелости плоды: персики, груши, гранаты, хурма; сверкают золотые и бронзовые изделия: украшения, щиты, вазы, лари, оружие, громадные керамические амфоры соседствуют с посудой, пиалами, тарелками, всевозможными безделушками; впитывает солнечный свет тугой ворс ковров.

Яростно торгуются из-за сочных дынь маленький горбатый продавец и солидный тучный покупатель…

Поймали воришку, награждают тумаками, куда-то тащат, он вырывается…

Поссорились две хозяйки из-за бараньих почек, бранятся, брызжут слюной…

Бродячий фокусник, расстелив на земле коврик, показывает фокусы: заставляет стоять веревку торчмя, заглатывает огонь от смоляного факела, выпускает изо рта горлинок, тут же уносящихся в небо…

Мальчики играют в «косточки» – сшибают плоским камнем установленные в ряд мосолки…

Насурьмленная девица завлекает в свои сети кавалера – продавца липких сладостей…

По базару пробирается Старков – голый, в набедренной повязке, что нисколько не смущает ни его самого, ни окружающих. Он кого-то ищет, сверля толпу воспаленными глазами.

Впереди промелькнула женская фигура, лицо закрыто до глаз. Она оглянулась, столкнулась взглядом со Старковым и юркнула в гущу толпы.

Старков яростно расталкивает прохожих, которые словно сговорились не пускать его к женщине, отшвыривает крутящихся под ногами мальчишек, отталкивает морды ишаков и мулов. Но он вязнет в этом липком, как пастила, человечьем месиве.

Преследуя женщину, он наткнулся на ярко выряженного и звенящего бубенчиками, чтобы видели и слышали издалека, продавца воды и опрокинул его на землю. Жалко звякнули бубенчики, пролилась вода.

На Старкова накинулись с руганью и кулаками. Не обращая внимания на тумаки и подзатыльники, он ломит вперед.

Вот женщина опять мелькнула – сбоку, за керамическим рядом. Старков рванулся туда, обрушив горку горшков. Хозяин лавки погнался за ним с палкой. Женщина исчезла. Старков остановился, принимая на широкую спину град ударов и не чувствуя их.

Он снова увидел женщину, перемахнул через арык, через повозку, упал, вскочил, кого-то отшвырнул и настиг беглянку. Повалил на ковровую дорожку и стал лихорадочно срывать с нее одежду.

Кругом толпились люди, но почему-то не обращали внимания на бесчинствующую посреди базара пару.

– Ну же!.. Ну!.. – выталкивал из горла Старков, пытаясь обнажить женщину.

– Так уж сразу? – глухо, из-под платка отозвалась женщина. – Какой жадный!..

– Ну, что же ты? – мучается с ее завязками Старков.

– Накинулся, как любовник!.. А где же ты раньше был?

– Разве не знаешь? – Старков путается в тесемках, крючках, складках ткани, откуда-то вывернувшейся поле халата.

– Постой! Задушил совсем! – Женщина сдернула платок, закрывавший ей нижнюю половину лица.

На Старкова глядит ардатовская деваха, некогда открывшая ему «жгучие тайны».

– Это не ты! – вскричал Старков, отпрянув.

– А кто же еще?.. Нешто забыл?..

Но Старков уже не слышал, он опять мчался сквозь толпу и вскоре увидел ту, которую искал.

На этот раз он был счастливее – быстро настиг ее и повалил прямо на пыльную землю. И снова его неумелые руки запутались в ее легких одеждах.

– Постой!.. Задушил совсем!.. – произнесла ардатовская деваха и сбросила с лица платок.

– А чтоб тебя!.. – заорал Старков и забарабанил кулаками… по спинке тюремной койки и стене.

Отворилась дверь.

– Ты что – сказился? – непрокашлянным, сонным голосом спросил тюремщик. – Али трухаешь?.. Дело сладкое, только давай потише.

– А пошел ты!.. – глухо отозвался Старков…

…Утро. Старков лежит на койке. Он давно проснулся, но не встает. Минувшая ночь с ее странными снами далась ему нелегко – он бледен, осунулся, под глазами круги. Потянулся за папиросами. Закурил, но после двух затяжек загасил папиросу. Появился тюремщик с завтраком.

– Унеси, – поморщился Старков. – С души воротит от ваших помоев.

– Ишь какой балованный!.. А сок будешь?

– Пей сам. За мое здоровье.

Тюремщик вышел. Старков потрогал щетину на щеках – колется.

Сделал нехотя укороченную утреннюю зарядку. Так же через силу окатился холодной водой, растерся полотенцем. Он все делал вяло, рассеянно, занятый какой-то мыслью.

Потом он обнаружил на полу шерстяные комочки из вязанья Марии Александровны. Подобрал их и стал скатывать в жгутики.

Все это дать фрагментарно, монтажно.

За этим занятием и застала его влетевшая, именно влетевшая, а не вошедшая, Мария Александровна в светлом весеннем туалете, со свертками и букетом мимоз.

– Христос воскресе! – сказала она с порога и подошла к Старкову похристосоваться.

Он был как в параличе: не ждал и забыл, что Пасха.

Она сложила свертки на табурет и, взяв голову Старкова в свои руки, поцеловала. Было маленькое замешательство: она ждала ответного поцелуя, наконец он сообразил и клюнул ее в щеку.

– Не сердитесь на меня за вчерашнее, – говорила Мария Александровна, вынимая из сумки пасху, кулич, крашеные яйца и размещая на табурете. – В такой день не надо сердиться. Самый светлый день в году. Это освященные пасха и кулич. Я отстояла службу в церкви Всех Скорбящих Радость. Какая дивная служба!.. Я опять что-то не то говорю?

– Моя мать тоже святила кулич и пасху, – пробормотал Старков.

– Вот славно! – Она положила немного пасхи на тарелку. – Говорят, из материнских рук кусок слаще, но попробуйте моей пасочки и кулича. У каждой хозяйки свои секреты.

Старков послушно взял на ложку немного пасхи, отломил кусочек кулича.

– Вкусно.

– Вот и славно! Я пораньше пришла, потому что на богомолье собралась. – Она как бы извинилась улыбкой за то, что опять коснулась ненавистной для Старкова темы.

– Я думал, на богомолье только старухи ходят.

– Это комплимент? – засмеялась Мария Александровна. – На богомолье – слишком пышно сказано. Я иду в свой монастырь, помните, я вам говорила?.. Это недалеко, верст шестьдесят. В глухом еловом бору. Там такая тишина, такой запах, такая благодать! И такая мудрая, добрая мать-настоятельница!

– Вы собираетесь… как это говорят, удалиться в монастырь? – угрюмо спросил Старков.

– Как странно звучит «удалиться». Я прежде не замечала. Удалиться!.. Приблизиться к Богу. Удаление здесь.

– Я думал, люди уходят в монастырь замаливать грехи. А какие у вас грехи?

– О, не счесть!.. Но сейчас я буду молиться за Кирилла. Он ушел без покаяния, без исповеди, без креста и отпущения грехов. И без прощания с близкими.

– Но и без мучений, – пробормотал Старков.

– А кто это знает? – задумчиво сказала Мария Александровна. – Может, когда душа расстается с телом, все так уплотняется, что вся боль, весь ужас конца вмещаются в одно мгновение… Вы простите, что я об этом говорю. С кем же еще, если не с вами? Не с мальчиками же… А вы и Кирилл так сильно связались во мне, что иногда мне кажется, что он продолжается в вас. Вы так похожи. Оба – только по прямой, как дикий кабан…

Она уловила смятенный взгляд Старкова.

– Правда, правда! – Она присела к нему на койку. – Ничего сильнее и глубже не было в моей жизни, чем гибель Кирилла. Вроде бы и вообще жизни не было, только этот взрыв. А потом пустота. И вдруг появились вы. И пустота заполнилась. Я так сильно чувствую вас!.. – Она порывисто схватила его голову и поцеловала.

Старков инстинктивно дернулся прочь, потом посунулся к ней, вошел в аромат и теплоту чистой женской плоти, зарылся лицом в ее грудь, сомкнул объятие. С удивительной легкостью она разомкнула это кольцо, высвободилась и пересела на табуретку.

– Ну, ну, – сказала наставительно. – Это не по-сыновьи.

– Простите, – пробормотал Старков, красный, потный и жалкий. – Не знаю, что на меня нашло.

– Бедный мальчик! – вздохнула Мария Александровна, голос ее звучал ласково. – Я не сержусь. Господи, я все понимаю. Вы столько времени один. Успокойтесь.

Старков опустил голову.

– Ах, какой же вы еще молодой!.. Обиженный мальчик, – добавила она, словно заглянув в его дальнюю душу. – Ну, мне пора. Надо собраться и – в путь.

Старков смотрел на нее. Уже подступившую злость стерла с его лица растерянная беззащитность.

– Я скоро вернусь, – успокаивающе, тепло сказала Мария Александровна. – В первый же день после Пасхи. И сразу к вам. Все будет хорошо.

И она ушла…

– Да не вертись ты!.. Мать одергивает на семилетнем Старкове серую курточку из дешевенькой байки. Какая-то пуговица болтается. Мать пришивает ее накрепко. Критически рассматривает сына. Берет гребень и причесывает непослушные завитки. Вихор на затылке упрямо торчит. Она берет жбанчик с квасом, смачивает волосы сына и пытается пригладить их ладонью к голове.

– Ты, как войдешь, поклонись низко и шаркни ножкой. Покажи, что ты воспитанный мальчик, а не какой-то пентюх. Хозяину ручку поцелуй и скажи: благодарствуем за приглашение, Ваше степенство.

– Не буду ручку целовать!

– Поговори еще! В чулан захотел? С мышами Рождество встренешь. Нам такую честь оказывают! В чистые покои пускают. Жаль, твой отец не дожил, царствие ему небесное!

Она еще раз одернула на сыне все, что можно: курточку, воротничок рубашки, галстучишко, панталоны. Придирчиво оглядела.

– Ну, вроде прилично…

* * *

…Залитая огнями, сверкающая серебряной канителью, увенчанная звездой, источающая хрустальный свет елка.

Старкова-мать в дверях что-то опять оправляет на сыне и подталкивает его вперед. Крестит.

– С Богом!

Мальчик, как деревянный, движется по натертому воском полу зальца, то и дело отвешивая поклоны всем попадающимся на пути: гостям, их нарядным детям, приживалам, слугам. После каждого поклона он старательно шаркает ножкой. На него смотрят: кто с удивлением, кто с насмешкой, а слуги просто отстраняют его с дороги.

Какой-то озорник за его спиной стал передразнивать движения нелепого чужака. Он очень похоже волочил ноги, пучил восторгом и удивлением глаза, разевал по-глупому рот, шаркал ножкой ни к селу, ни к городу. Этот театр вызывал снисходительные улыбки взрослых и визгливый восторг детей.

Наконец и Старков заметил, что его передразнивают.

– Ну чего ты? – робко укорил он мальчика.

Тот отвернулся, сделав вид, что это к нему не относится, а когда Старков двинулся дальше, начал все сначала.

Но Старков уже не замечал этого. Его внутренний взор заворожило чудо-дерево. Он видит на нем каждую свечку, каждую игрушку из папье-маше, каждую конфетку в серебряной обертке, каждую снежинку из фольги, каждую стеклянную рыбку, лошадку. И вдруг обнаруживает под елкой по колена в ватном снегу большого белобородого Деда Мороза.

Зазевавшись, он ткнулся в украшенное золотой цепочкой брюхо дородного купчины. Мальчик поднял голову, узнал хозяина дома и вспомнил наставления матери.

– Премного благодарны, Ваше степенство! – Он шаркнул ножкой. Взял господскую руку и поцеловал.

Хозяин брезгливо стер его поцелуй.

– Сперва сопли утри! Кто такой?.. Кто пустил?.. – пригляделся к нелепой фигурке и вспомнил: – Ты Дуняшин сын?.. – Он перехватил спешившего мимо лакея. – Дай-кось там коробку.

И когда тот выполнил приказание, сунул картонную коробку из-под обуви, набитую гостинцами, в руки мальчика.

– Держи. И не крутись под ногами. Ступай себе.

Но мальчик не услышал приказания. Его потрясенный взгляд обнаружил на елке главное чудо: большой ограненный многоцветный стеклянный шар, распространяющий вокруг себя ослепительное сияние.

Ничего не видя, кроме него, ничего не слыша, он пошел к елке, машинально зажав под мышкой коробку с ненужными гостинцами. Дотянувшись до шарика, он стал гладить его, раскачивать, вертеть, отчего с елки осыпались иглы. Исполненный нежности, он взял его в обе ладони и, сам не зная как, снял с елки. Дареная коробка с гостинцами упала на пол, рассыпав все содержимое. Но он и этого не заметил.

Зато заметил рассвирепевший хозяин дома.

– Кто позволил? – заорал он. – Ложи назад!

Его рык привлек к незначительному происшествию всеобщее внимание. Гости дружно повернулись к нарушителю порядка, и как-то так получилось, что он оказался один против всех.

– Отдай! – визжал конопатый хозяйский сынишка.

– Ложи взад! – трубил хозяин.

Лакей рванулся к нему, чтобы отобрать шарик. И, видимо, совсем бессознательно мальчик размахнулся и метнул в толпу едва умещавшийся на ладони шарик. И прогремел взрыв…

…И этот взрыв разбудил Старкова. Он очнулся и обежал взглядом камеру, которую косо пересекал весенний солнечный луч. Рукавом он утер глаза от слезной влаги, возникшей из сна.

– Обиженный мальчик… – пробормотал вслух.

Взгляд его упал на стену, испещренную колонками цифр: это его настенный календарь, где последний день Пасхи обведен кружком. Старков взял уломок известки и с удовольствием зачеркнул этот день.

Какой-то зудящий звук привлек его внимание. В солнечном луче он обнаружил очнувшееся после зимней спячки летучее существо: жук не жук, муха не муха, оса не оса – капелька бодрой, радостной жизни.

Вместе со Старковым мы будем следить за этим деятельным созданием, по тени на стене угадывая утренние привычные движения узника. Когда тюремщик принесет завтрак, мошка вылетит через открытую дверь на свободу…

…Тюремщик вынес грязную посуду. Старков собрался закурить, но услышал за стеной шум. Он поднялся, улыбаясь, готовый встретить Марию Александровну.

В камеру вошли четверо: прокурор, начальник тюрьмы, врач и священник.

– Чему обязан? – чуть побледнев, спросил Старков.

– В помиловании отказано, – деревянным голосом произнес прокурор. – Приговор будет приведен в исполнение.

– Когда?

– В вашем распоряжении четверть часа.

Врач подошел и взял Старкова за руку. Тот не заметил его жеста.

– Учащенный… – словно про себя сказал врач.

– Это от неожиданности. – Старков уже овладел собой, голос звучит спокойно. – Я в полном порядке.

Врач обменялся взглядом с прокурором.

– Есть ли у вас последнее желание? – спросил начальник тюрьмы. – Хотите рюмку водки?

– Я не пью.

– Папиросу?

– Я как раз собирался закурить. Но обойдусь.

– Сын мой, – сказал священник, выступив вперед, – готов ли ты принять?..

– Оставьте меня в покое! – резко прервал Старков и повернулся к начальнику тюрьмы. – С вашего разрешения я все-таки закурю. Ко мне должны были прийти…

– Курите, – понял начальник тюрьмы. – Мы не будем вам мешать.

Все четверо вышли в коридор…

– Какая выдержка! – восхищенно сказал врач.

– Это и страшно! – вздохнул прокурор. – Если не жаль себя самого, то чего ждать для других?

– Великая княгиня обещала ему прийти, – сказал врач.

– У меня нет инструкций на этот счет, – решительно заявил начальник тюрьмы. – Казнь не может быть отложена…

…Старков докурил папиросу до мундштука и раздавил окурок в блюдце.

Появился врач – один.

– Дойдете сами?

Старков усмехнулся.

– Послушайте, – сказал он доверительно, – вы производите впечатление порядочного человека…

– Премного благодарен! – вскинулся врач.

– У меня к вам просьба. Вы знаете даму, которая навещала меня?

– Разумеется.

– Я ждал ее. Что-то случилось. Если она не придет, передайте ей…

– Вы думаете, тюремный врач вхож к великим князьям?

– Сделайте что-нибудь! Придумайте. Напишите хотя бы. Только одно: пусть не переживает.

Врач очень пристально посмотрел на Старкова.

– Я надеюсь, она придет, – сказал тихо.

– Я тоже… Она верный человек… Она…

Дверь распахнулась, и начальник тюрьмы сказал:

– Пора!

Камера наполнилась тюремщиками и конвоирами. На плечи Старкову накинули шинель, на голову нахлобучили шапку. Он сорвал ее и кинул на пол.

– Как хотите, – пожал плечами начальник тюрьмы и сделал знак конвоирам: выводите!

Они долго шли длинным тюремным коридором, потом через двор к пустому плацу, посреди которого торчала виселица.

А кругом была весна: с капелью, ручьями, воробьиным чириканьем, солнцем, отражающимся в лужах и последних истаивающих сосульках. Но Старков не замечал ни весны, ни виселицы. Он оглядывался, тянул вверх шею, он искал. Но вокруг никого не было, кроме сопровождающего его кортежа.

– Судейские, послушайте… Будьте людьми… Я жду человека. Вы же знаете. Она придет, не может не прийти… Ну что вам стоит?.. Всего несколько минут. Успеете меня повесить.

– Успокойтесь, – сказал начальник тюрьмы. – Вы же видите – дама не пришла.

– Не может она не прийти… Прокурор, вмешайтесь!.. – крикнул Старков. – Ее не пропускают… Поймите, не мне это нужно. Ей, ей!.. Одно слово, кивок. Чтобы она поняла…

Прокурор отвернулся.

– Батюшка! – позвал Старков.

Подошел священник.

– Батюшка, – прерывающимся голосом взмолился Старков, – помогите. Я жду добрую женщину, она о душе моей печется… Велите ее найти… задержите казнь. Мне бы только попрощаться… Разве это так много? Вы священник, где же ваше милосердие?

– Отрешись от земной суеты, сын мой, – проникновенно сказал священник. – Ты искупаешь грех перед Господом, и Всевышний в неизреченной благости своей…

– Заткнись! Параша с елеем! – взорвался Старков. – Лицемеры! Сволочи!.. Вам мало убить человека, надо еще в душу наплевать!

– Не богохульствуй, сын мой!..

Старков бросился на священника, разорвав строй конвойных. Но не достиг его: один из конвойных подставил ему ногу, и он растянулся на земле.

Его подняли. Из разбитого лица сочилась кровь, смешиваясь с весенней грязью. Душа Старкова окончательно сорвалась с колков.

– Мария!.. Мария!.. – кричал он истошно.

Конвойные пытались втащить его на виселицу. Он бил их, и они били его, выкручивали ему руки. Окровавленный, страшный, он цеплялся ногами за ступеньки помоста, орал, выл. Конвойные, озверев, били его по ребрам, голове.

Наконец его втащили наверх, где ждал палач с капюшоном и петлей.

– Я видел падение завзятых смельчаков, – гадливо, но с ноткой торжества сказал прокурор тюремному врачу. – Но такого распада никогда!.. Они все трусы, хотя и корчат из себя героев. – И добавил с усмешкой: – Что дает известную надежду.

– Нет, – задумчиво отозвался врач. – Это не трусость. Что-то другое… Совсем другое…

Тут веревка задергалась и натянулась струной. Врач не договорил…

…Сидящая в карете за караулкой дама в черном отвернулась от окошка, из которого наблюдала казнь, поднесла к глазам медальон, поцеловала его и, вглядываясь в дорогие черты узкого аристократического лица, сказала с невыразимой нежностью:

– Вот и все! Ты доволен, любовь моя?..

Конец

Мартин Андерсен-Нексе

Литературный сценарий

Второй вариант

К перрону Дрезденского вокзала подходит поезд. Из спального вагона прямого сообщения (на запыленной табличке значится: «МОСКВА – ДРЕЗДЕН») выходит очень старый, но бодрый и крепкий человек с большой, хорошей лепки головой, вокруг которой светлым нимбом реют легкие седые волосы. Он элегантен в своем сером твидовом костюме и белой крахмальной рубашке с черной бабочкой. Это всемирно прославленный писатель Мартин Андерсен-Нексе.

Проводник ставит на платформу его небольшой саквояж. И тут же к нему кидаются высокая стройная женщина средних лет и девушка лет двадцати пяти.

– Здравствуй, Иоганна, жена моя! – скрывая в шутливо-торжественном тоне растроганную нежность, приветствует Нексе жену. – Здравствуй, Дитте – дитя человеческое! – обнимает он свою младшую дочь.

Деликатно уступив близким право первого приветствия, к Нексе порывисто шагнул пожилой, очень высокий и худой человек с поэтической гривой волос, – назовем его Гуго, – немецкий писатель, друг Нексе.

– Здравствуй, Мартин, старый боевой конь!

– Здравствуй, Гуго! Рад тебя видеть.

Гуго подхватил саквояж Мартина, и все трое направились к машине.

– Ты хорошо съездил? – тревожно спросила Иоганна – Как ты себя чувствуешь?

– Как утес!.. А мои розы?

– Благоухают на весь квартал.

Они усаживаются в машину и трогаются.

– Ты отлично выглядишь! – заметил Гуго.

– Спасибо. И все же я не тот. Мне трудно выдержать целое заседание. Клонит в сон.

– Я всегда спал на уроках, лекциях и собраниях…

– Ты – другое дело. Ленивый, беспечный поэт. А я воспитан президиумами. Что ни говори, Гуго, а старость есть старость.

– Не возводи на себя напраслину, отец! – возмутилась Иоганна.

– А кто сказал, что во мне нет былого энтузиазма? – лукаво спросил Нексе.

– Мартин! – вспыхнула Иоганна и показала глазами на Дитте.

– А как ваш Комитет? – спросил Гуго. – Будет новая война?

– Не допустим! – решительно отрубил Нексе. – Мы будем так драться за мир! – И он потряс большим крепким кулаком.

– Ого! Борцы за мир настроены по-боевому! – улыбнулся Гуго. – Кого ты видел?

– Всех старых товарищей: Эренбурга, Фадеева, Полевого. Тебе кланяются, а Иоганну, конечно, обнимают… – Он круто замолчал.

Машина достигла старого центра Дрездена и пошла мимо великолепных барочных зданий, зверски разрушенных в самом конце войны бессмысленной, лишенной каких-либо военных целей американской бомбардировкой: Цвингера, Оперного театра, Кафедрального собора… Восстановительные работы коснулись пока что лишь знаменитой галереи, все остальное лежит в развалинах, и эти черные горестно-прекрасные руины кажутся грозным памятником войне.

Машина свернула и стала забирать на крутизну отстроенной окраины. Вскоре она остановилась у небольшого, под черепицей домика, заросшего плющом. От калитки к дверям ведет песчаная дорожка, обсаженная кустами чайных, красных и белых роз.

Дитте первой выскочила из машины, схватила тяжелый отцовский саквояж и потащила к дому. Гуго кинулся к ней, чтобы отнять саквояж, а Иоганна замешкалась, поскольку муж вроде бы не собирался идти в дом. Что-то привлекало его внимание. Но вокруг не было ничего примечательного, если не считать старого дворника, подбиравшего в совок всякий сор.

Впрочем, дворник был по-своему примечателен: хоть и согнутый возрастом и недугами, он все равно был огромен, с непропорционально маленькой головой под синей форменной фуражкой. Свою работу он выполнял с обычной для немцев добросовестностью, но и с очевидной неохотой, даже отвращением. Он был некогда тучным человеком, но обхудал, и лишняя кожа висела на нем слоновьими складками. Все же трудно было предположить, что этот печальный монстр привлек внимание ее мужа.

– Мартин! – позвала Иоганна.

– Иди… Я сейчас, – рассеянно отозвался Нексе.

Иоганна знала, что с мужем лучше не спорить, и подчинилась.

Нексе достал сигару, откусил кончик, сплюнул, закурил и медленно двинулся к дворнику.

– Наконец-то вы приносите хоть какую-то пользу своему народу, Майер, – сказал он насмешливо.

Дворник тяжело обернулся. В его белых от дурной и тяжелой старости глазах постепенно затеплилось узнавание.

– Нексе?.. – сказал он неуверенно. – Что вы тут делаете?

– Я переехал в Дрезден вскоре после войны. А вот вас что-то давненько не было видно. – В голосе – веселая ирония.

– Ваши друзья кинули меня в тюрьму, – глухо проговорил Майер и с привычным надрывом: – За что?

– За сотрудничество с нацистами, надо полагать, – хладнокровно пояснил Нексе.

– С ними сотрудничала вся Германия, – пробормотал Майер.

– Так уж и вся? А коммунисты?

– Тогда будьте последовательны. – От злобы Майер даже как-то помолодел. – Пусть они строят коммунизм, а всех остальных – за решетку!

– Нет, мы отделяем немецкий народ от нацистов. Другое дело, те, кто, зная правду, сознательно натаскивал фашистское ярмо…

– Не надо громких слов! – перебил Майер. – Просто мы ставили на разных лошадей. Ваша пришла, а моя осталась за флагом.

– Майер, Майер, даже для вас это слишком! Вы хоть когда-нибудь верили в рабочее движение? Или уже родились предателем?

– Смотря что называть предательством… Да и к чему вся эта болтовня? Игра сыграна, мы оба уже ни к черту не годны. Единственная разница между нами, – добавил он злорадно, – я доживаю на своей родине, а вас Дания вышвырнула вон.

– Не Дания, нет! – Нексе улыбнулся, но чувствовалось, что удар попал в цель. – А датские майеры. Они не раз изгоняли меня, но всякий раз я возвращался назад…

– Как бы то ни было – вы изгнанник. И над нами мое небо, Нексе. – Майер воздел выцветшие очи горе. И, чувствуя, что «достал противника», по выражению фехтовальщиков, потащился прочь, накалывая острой палкой окурки, мятые сигаретные пачки и прочий сор.

Нексе глянул ему вслед, и память, острая, жгучая память, творила в нем свою работу…

…Большие, сильные рабочие руки разворачивают газету. Мы видим дату: 17 мая 1917 года – и снимок на первой полосе: солдат с перекошенным ртом ломит – штык наперевес – сквозь шрапнельные разрывы.

Сидящий на скамейке поездного вагона Андерсен-Нексе – ему под пятьдесят, но выглядит он куда моложе своих лет, несмотря на некоторую тучность и седые волосы, – переворачивает газетный лист. Огромная шапка перекрывает третью полосу: «МЫ МЕРЗНЕМ! ДАЙТЕ НАМ УГОЛЬ!»

Сидящие через проход наискосок девочки-гимназистки взволнованно шушукаются, пожирая глазами знаменитого писателя. Наконец одна из них решается. Она достает из ранца толстую книгу, подходит к Нексе и, мучительно покраснев, делает книксен.

– Что тебе, девочка? – Нексе сложил газету и сунул в карман пальто.

Та молча подает ему книгу: «Пелле-завоеватель».

– Автограф?.. Как тебя зовут?

– Дитте… – чуть слышно отозвалась девочка.

– Надо же!.. Это имя моей новой героини. – Нексе достал вечное перо и начал писать посвящение. – «Милой Дитте…» – Перо замерло. – Тебе очень нравится мой роман?

– Н-нет, – смущенно, но честно призналась девочка.

– Почему? – опешил Нексе.

– Скучно.

– Вот те раз! – Нексе искренне удивлен, но ничуть не расстроен, для этого он слишком уверен в себе. – Зачем же ты носишь с собой мою книгу?

– Папа велит. Он говорит… – девочка замялась, потом вспомнила, – это евангелие бедняков.

– Вот видишь! – обрадовался Нексе. – У тебя умный отец, Дитте, очень умный. Чем он занимается?

– Сапожник.

– И я был сапожником! – совсем развеселился Нексе. – Среди сапожников много башковитых людей. Сидячая жизнь приучает к размышлению. Передай ему мой привет. – И он быстро пишет на титуле: «…самой правдивой девочке на свете».

Поезд замедляет ход. Нексе встает и смотрит в окно. Типично зеландский пейзаж: плоская равнина в квадратах возделанных полей, луга, покрытые светлой весенней травой, дома под черепицей, купы берез, сосен…

…Нексе выходит из вагона на станции маленького городка Эсперьерде. Его узнают. Он ловит на себе любопытные взгляды. Слышит перешептывания. Все это ему привычно и… приятно. Он охотно отвечает на поклоны знакомых, полузнакомых и вовсе не знакомых людей. Хотя и светит солнце, но день холодный, ветреный, колючий, люди прячут простуженные носы в шерстяные шарфы.

Нексе переходит путь и оказывается возле будочки путевого обходчика. Рельсы еще гудят, а на полотно уже выскочили ребятишки обходчика, у каждого через плечо на лямке матерчатая сумка. Ребята принялись собирать меж шпал выпавший из тендера уголь.

Пожилой изможденный обходчик подымает шлагбаум на переезде.

– Добрый день, – говорит Нексе. – Я захватил для вас газету.

Обходчик закрепил веревку, подошел к Нексе, взял номер «Социал-демократен».

– Спасибо, но мы уже не ходим в уборную. Нечем. – Отчаяние во всем разуверившегося человека перешло в цинизм.

Нексе все еще поглядывает на ребятишек, собирающих уголь, и обходчик считает нужным пояснить:

– Что поделаешь, мы мерзнем по ночам, а уголь нам не по карману… кокс тоже.

– Погода устанавливается, будет тепло.

– Дай-то Бог! Ребята не вылезают из простуды… Отчего такое: Дания не воюет, а развал полный? Угля нет, жрать нечего… Скоро мы все передохнем.

– Ну, не все, кое-кому война выгодна.

– Да, мы пухнем с голоду, а спекулянты и промышленники наживаются. Послушайте, Нексе, почему молчит ваш Пелле, почему не вступится за нас?

Нексе вздохнул, лицо его омрачилось.

– Разве вы не видите, что происходит с лидерами социал-демократии? Они рвутся к пирогу власти, а на трудящихся им наплевать.

– Не хотелось этому верить, – грустно сказал обходчик. – Знаете, Нексе, я с молодых лет связался с рабочим движением. Участвовал во всех стачках, пикетах, демонстрациях и в результате скатился на самое дно. А наши лидеры, которым я свято верил, да что там верил, душу за них готов был отдать, пробрались в верха. Живут в особняках, носят фрак и приняты при дворе. А я все уговариваю себя, что это тактика…

– Какая там, к черту, тактика! Скоро они будут зубами и когтями отстаивать то, против чего боролись. Отстаивать от рабочих.

– Не хотел бы я дожить до этих времен, – проворчал обходчик и, заслышав далекий паровозный гудок, пошел к шлагбауму.

И Нексе двинулся дальше. На пороге домика стояла беременная жена обходчика, скрестив руки на необъятной груди. Целая стайка маленьких, похожих на воробьев ребят копошилась вокруг нее.

– Чудесно, когда столько малышей! – с улыбкой сказал Нексе.

– От этих чудес и очуметь можно, – хмуро отозвалась женщина.

– Да, конечно, с такой несметью нелегко справиться… Сколько их у вас?

– Я уж и считать перестала.

Подбегает один из ее старших с мешком, полным кокса.

– Смотри, мать, сколько набрал!

– Молодец, Вигго! Вечером затопим печь.

– А не опасно для ребятишек бегать по рельсам?

– Зачем бедняку думать об этом, – с покорным видом произнесла жена обходчика. – Господь забирает лишь тех, кто не может дольше жить.

На это Нексе нечего ответить. Он прощается и не спеша идет по тропинке между зелеными полями. Смеркается. На тропинку падает свет из окон небольшого дома. Это «Заря» – так назвала свой домик семья Андерсена-Нексе.

Домик невелик и довольно невзрачен, заметно, что его старательно латали, чинили, укрепляли, дабы привести в жилой вид. Хорош небольшой сад с кустами роз, боярышника, ежевики, с нерослыми березами и елями. Увидев мужа, на крыльцо выходит Маргрете, статная, видная женщина с серьезным и милым лицом. Она держит на руках толстощекого младенца. Остальные дети-погодки, от двух до четырех: Сторм, Олуф, Инге облепляют отца, тыкаясь в него перемазанными кашей лицами. Нексе улыбается, гладит детей по светлым головенкам и входит в дом. Маргрете следует за ним…