Текст книги "Белая сирень"

Автор книги: Юрий Нагибин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)

…Сенатская площадь.

Море человеческих голов. И сливающиеся в единый могучий крик вопли тысячи глоток:

– Хотим Константина и жену его Конституцию!..

– Константина!..

– Конституцию!..

– Констан!..

Крик оборвался разрывом пушечного ядра. Новый царь Николай I достойно отметил вступление на престол – начиненными шрапнелью ядрами по столичным свои подданным…

…Посреди церкви на невысоком помосте стоял закрытый гроб. Кругом расположились члены августейшей семьи во главе с Николаем и его женой, а также ближние к покойному государю люди: Волконский, Аракчеев, несколько свитских генералов, два-три сановника, сзади держались придворные медики.

– А где же Елизавета Алексеевна? – обратился почт-директор Булгаков к стоящему рядом министру внутренних дел Кочубею.

– Она выехала позже и, как говорят, занедужила в дороге, – обстоятельно ответил Кочубей.

Гроб открыли. Первым подошел Николай. Он поглядел на почти черное лицо покойного с провалившимися глазницами, деревянно наклонился и поцеловал его руку.

Одни за другими подходили родственники усопшего, совершали положенный ритуал, потом высшие чины; Аракчеев, глянув на покойника, разрыдался, ему стало плохо.

Торжественно появилась императрица-мать. Отстранив помощь сына и статс-дамы, она твердой походкой подошла к гробу.

– Я его хорошо узнаю: это сын мой, – произнесла она звучным, отчетливым голосом. – Мой дорогой Александр. О, как он похудел!

– Звучит, будто свидетельское показание, – шепнул самый болтливый человек в Москве Булгаков Виктору Кочубею. – А не голос скорби.

– Императрица слишком потрясена, – с присущей ему осмотрительностью отозвался министр.

Гроб закрыли, гулко стучали молотки. Опознание было закончено. Все потянулись к выходу.

– Он черен, как Ганнибал, – тихо сказал свитский генерал Волконскому.

– Гроб открывали по дороге. Это действие воздуха.

– А знаете, коллега, – шепнул один прозектор другому, – у покойного оказался сифилис.

– Император вроде бы не злоупотреблял?..

– А сращение черепных тканей?

– В самом деле?.. Тогда это Венский конгресс…

Церковь опустела…

…Та же дворцовая церковь. Только теперь тут присутствуют лишь немногие члены августейшей семьи, посторонних нет никого, кроме гробовщиков. Все окружают гроб плотным кольцом.

Застучали молотки, выколачивая гвозди. Крышка освобождена. Все невольно подались вперед.

Крышка снята. Гроб пуст, если не считать засохших цветов и вылетевшей из них моли. Тягостное молчание.

– Я так и знала, – звучит жесткий голос императрицы-матери. – Елизавета Алексеевна всегда была пустым местом.

– Но куда девалось тело? – пробормотал Николай.

– Туда же, куда и душа. Гуляет на свободе.

– Она бежала?

– Все было рассчитано заранее. Она нарочно задержалась в Таганроге и ехала почти без свиты.

– Надо допросить горничных. Гробовщиков, всех сопровождающих.

– Допрашивай, – отрезала императрица-мать. – Это по твоей части. Может, тебе повезет так же, как с Трубецким и Пестелем.

И быстрым четким шагом Мария Федоровна покинула церковь.

– Заколачивайте, – не глядя на гробовщиков, сказал Николай…

…Александр в облачении странника: нечто среднее между рясой и халатом мастерового человека – и высоком картузе бредёт по пустынной летней земле. Раннее утро, стелется туман, серебря травы и листья кустов. Он не лежит ровным, плотным слоем, а будто дышит: то расцеживается, приоткрывая ближние окрестности, то взлетает клубами ввысь, распахивая простор и вновь сгущаясь в молочную непроглядь.

Причудливы и странны в этом перемещении клубов, тяжей и нитей кусты орешника и можжевельника, купы берез и ольх; кажется, что они тоже находятся в движении, тихо и тревожно переговариваясь между собой.

Александр вдруг заметил, что потерял тропку и ступает то прямо по мураве – тогда сухо, а то по лезвистой болотной траве – тогда хлюпко.

Останавливается, оглядывая местность, пытаясь понять, куда его занесло.

– Похоже, заплутался… – бормочет про себя. – Эк же меня занесло!.. А раз не знаешь, куда идти, ступай прямо. Земля круглая, самое худое – назад придешь.

Он идет дальше и оказывается на поляне, которую распахнул перед ним разом рассеявшийся туман.

Посреди поляны торчит виселица, высокая, черная, с длинной перекладиной, на которой висят в мешках пять повешенных.

Александр остановился, осенил себя крестным знамением. Испуга в нем нет, только глубокая печаль.

– Мир вашему праху.

Опустился на колени и стал молиться.

Послышался мерный скрип. Было тихо в природе, замерла трава, не шелохнутся листья кустов и деревьев, даже слабого ветерка не ощущалось, но раскачивались на веревках мешки с телами казненных.

– Кто вы? – спросил Александр. – Ты, Якушкин, который хотел извести весь наш несчастный род? Ты, Трубецкой? Нет, ты слабый, скользкий, тебя не захлестнет удавка… А вот тебя я и в мешке узнаю, кургузый, непреклонный Пестель. А это кто такой узенький и маленький, неужто Миша Бестужев? Бедный мальчик!.. Рылеев, ты допел до конца оду к вольности?.. Новая рана России, новый ее стыд. Я не прошу вас о прощении, но пусть возмездие падет лишь на мою лысую голову…

Он упал плашмя, раскинув руки, упал крестом, а когда распрямился, виселица исчезла. Даже следов от ее опор не осталось на зеленой траве во влажном выпоте.

А рядом пощипывала траву рослая, белая, как кипень, лошадь.

– Конь блед… – прошептал Александр.

Он встал с земли, подошел к коню и коснулся рукой влажной шерсти. Конь отозвался на прикосновение коротким передергом шкуры. Он был из живой плоти, но очень стар и худ: костлявая спина, седые ресницы, западины над глазами, завалы под челюстями. Упав животом ему на спину, Александр перекинул ногу через круп и сел. Похлопав коня по шее, послал вперед.

Конь медленно побрел, потом перешел на валкую рысь.

Фигура Александра все уменьшалась, пока ее не поглотила даль…

…Белый скелетно-тощий конь несется по России – а может, над Россией? – на нем прочно сидит без седла, стремян и поводьев худой рослый всадник.

Всадник видит все, что творится на бедной земле, но ни его, ни коня никто не замечает.

Путь всадника пересекся с бредущими в сибирскую ссылку и на рудники декабристами. Он смотрел на бледные тени тех, кого знал героями наполеоновских войн, блестящими офицерами, украшением салонов и балов. Они брели, опустив головы, глядя себе под ноги, отягощенные кандалами, ни один из них не приметил всадника на белом коне…

…Он видел становища переселенцев, их кибитки, покрытые не защищающим ни от дождя, ни от ветра драньем, их тощих, залысых от бескормицы, со сбитыми в кровь холками и ногами лошадей, изнемогающих женщин, истончившихся в свечечку детей, мужиков с босыми растрескавшимися пятками, и даже слышал разговор отчаяния:

– Откуда вы?

– С-под Самары.

– А куда путь держите?

– На кудыкину гору.

– Зачем вам туда?

– Не помирать же на месте…

Он видел и слышал, а его не видели и не слышали…

…Он видел —

…нищие деревни и копошащихся в пыли рахитных детей…

…неродящие поля, заросшие бурьяном и сурепой…

…обнаженных по пояс мужиков, которых секли на конюшне…

А было и такое —

…конь стоял, понурив голову, и слепни выедали ему глаза, а он, полуголый, рубал кайлом породу, содержащую медь…

И тут его видел надсмотрщик и матюгал за нерасторопность…

…Кузница на краю сибирского городка. Кузнец кует лошадь. Кругом собралось порядочно разнообразного люда, явившегося сюда и по делу, и просто почесать языки, ведь кузня своего рода клуб, где можно встретить людей из дальних мест и обменяться новостями.

– Говорят, в Усть-Катуйске змей объявился, – сообщил какой-то мужичок тем неубедительным тоном, каким в наши дни извещают о новом летающем объекте.

– Да их ноне хоть завались, – пренебрежительно бросил мещанин во фризовой шинели, – в любой дыре свой Змей Горыныч.

– Ясное дело, – поддержал опрятного вида богомолец с иконкой на груди, – коль последние времена пришли.

– Я шестой десяток разменял, – заметил, оторвавшись от лошадиного копыта, чернобородый кузнец, – и завсегда в Расеи последние времена.

– А так и есть, – подтвердил богомолец. – В Священном Писании сказано…

Но узнать, что сказано в Священном Писании о подступающем исходе бытия, не успели: общее внимание было отвлечено рослым старцем на белом коне. Старец, впрочем, был далеко не стар, велик и крепок телом, солиднела его седая длинная борода. Он вежливо поздоровался с честной компанией, сняв черный картуз с плешивой головы, и попросил кузнеца закрепить подкову на заднем копыте коня – гвоздь вывалился.

– Сделаем, – сказал кузнец, – в наилучшем виде.

Старец по-кавалерийски ловко спешился; было в этом и во всей его повадке, речи, манерах нечто необычное, заинтриговавшее толпу.

– Откуда будете? – спросил его богомолец.

Тот махнул рукой не поймешь куда.

– Издалеча.

– Знатный конь у тебя, – заметил мещанин. – Такой целую область денег стоит.

– Стоил, – улыбнулся владелец коня, – покуда молод был. А сейчас сажень проскачет, две проползет. Да я его не тороплю, нам спешить некуда.

– Странствуешь о конь? – спросил мещанин.

– Странствую.

– Сам-то из каких? – допытывался мещанин. – По виду мужик, а повадка не мужицкая. Войсковик, что ли, бывший?

– И это было, – уклончиво подтвердил странник. – Довелось послужить.

– Загинаешь, – высунулся мужик-змеевед, – рука у тебя не солдатская.

– А я и не был солдатом, – чуть смешался странник. – Ротный писарь.

– У ротного писаря такой выправки сроду быть не может, – озлился мещанин. – Ты нам уши грязью не забивай. Думаешь, на дураков напал?

– Вяжи его, робя! – заорал кудлатый малый с ошалелыми глазами.

– Это за что же? – спокойно удивился странник. – Что я вам плохого сделал?

– Там разберемся!..

– Может, он капитан Копейкин? – высказал предположение мещанин.

– Кто таков?

– Первейший душегуб…

– Готово, – сказал кузнец, не принимавший участия в дебатах, но и не сказавший слова в защиту приезжего.

Странник вынул из-за пазухи кошель и вложил в закожаневшую ладонь кузнеца золотую монетку.

– Глянь, робя, он золотом платит! – взвизгнул ошалелый.

– Он змей пере… обдетый! – заорал успевший где-то надраться змеевед. – У него хвост в портках!

Все разом навалились на странника и стали заламывать ему руки.

– Побойтесь Бога, братцы! – увещевал он холуев власти. – За что?..

Неизвестно, справились бы с ним эти бдительные, боевитые, но неумелые люди, да тут подоспел пристав.

– Пожалуйте в участок, – предложил он страннику.

– Извольте, – ответил тот.

Всем гуртом, двинулись в полицию. Странника держали за руки доброхоты, пристав вел в поводу коня…

…Канцелярия полицейского участка. Странник стоит перед следственным чином. Это толстобрюхий, хитроглазый хапужник, но не Торквемада.

– Стало быть, вас зовут Федор Кузьмич? – говорит полицейский. – Документ можете предъявить?

Странник отрицательно качает головой.

– Нехорошо, голубчик! Как ваша фамилия?

– Не помнящий родства, – отзывается странник.

– И вам не совестно? Вы же человек с понятием, сразу чувствуется. Зачем мешать себя со всякой протерью?

Странник улыбнулся и развел руками.

– Неужто вы, сударь, законов не знаете? Хуже нету – имя свое скрывать. А может, вы ужасный преступник, может, против государя злоумышляли? Всякий человек должен быть при своем имени, звании и бумажке.

– Бог создал человека свободным. Он нашим прародителям вида на жительство не давал.

– Не умничайте, сударь. Лучше откройтесь.

– Уже открылся. Федор Кузьмич, Божий человек. Хожу по монастырям, тружусь, никого не трогаю.

– Ну, так вот, Божий человек, – пристав перестал играть с незнакомцем, – сейчас тебе влепят пятнадцать горячих и – на соляные копи. Понятно?

– Да как вы смеете? – вскричал странник, он распрямился, будто ростом выше стал. В блеклых голубых глазах зажегся огонь. – Да я вас всех!..

Полицейский со спокойным, выжидающим любопытством наблюдал за этой вспышкой. Он ждал, что загадочный пришелец откроет сейчас свою истинную суть. И странник, как ни разгневан был, понял, что почти выдал себя. Огромным усилием воли он овладел собой. Взгляд погас, голова потупилась.

– Простите меня, добрый человек. Сам не знаю, чего несу. Как закон велит, так и будет.

– Лошадь мы конфискуем, потому краденая. – Полицейский несколько озлился. – По этапу пойдешь пешкодралом.

Странник никак не отозвался…

…Гуляет плеть по голой, гладкой спине, оставляя красные рубцы.

Потное лицо со стиснутыми зубами. При каждом ударе бывший самодержец великой державы, один из властелинов мира, закрывает глаза, затем вновь открывает их; при очередном вскиде ресниц он видит себя на белом коне, въезжающим в Петербург после победы. Видит не ликующую, а кликушествующую толпу, женщин, целующих ему сапоги, стремя, слышит истошные вопли: «Благодетель ты наш!», «Спаситель!», «Милостивец!», «Солнце ясное!», «Отец родной!»…

А затем он слышит громкое: «Пятнадцать!», и самый сильный удар хлыста обозленного его молчанием экзекутора перепоясывает ему корпус.

– Спасибо, добрый человек! – поклонился Александр экзекутору.

– За что ты меня благодаришь? – удивился тот.

– Господь усилил твою руку в воздаяние за грехи мои. И ты не противился Господу из ложного человеколюбия. Спасибо, брат…

…Дорога. Бредут осужденные по этапу. В серой понурой толпе выделяется ростом бывший самодержец российский Александр, прозванный Благословенным…

…Привал. У костров греются этапники. Какой-то рваненький человечек, похожий на трактирного полового, выхватывает из костра прутиком печеную обуглившуюся картошку и протягивает Александру. Тот берет горячую картофелину и перекидывает из ладони в ладонь. Трактирный половой достает для себя другую картофелину. Извлекает из кармана сольцу в грязной тряпице. Они едят, пачкаясь в саже и обжигаясь.

– Болит спина-то? – спрашивает доброхот.

– Чепуха.

– А что сумрачный такой?

– Другое болит… За что на меня народ кинулся? Нешто я кому зло причинил?

– А на белом коне подъехал? Как император.

Александр пристально смотрит на товарища по несчастью.

– Одно прозвание – конь.

– Нельзя народ дражнить. Он и без того сволочь.

– Зачем так говорить? Сколько я за свои странствия хороших людей видел.

– Люди – попадаются. А народ – охальник, завистник и ножебой. Да и люди тоже – с виду тихонький, а колупни поглубже… Вот я, к примеру, купца зарезал.

– За что?

– Известно за что – за мошну.

– Ты беглый, что ли?

– Ага. Вроде тебя. Не помнящий родства.

– Мы с тобой одного поля ягоды, – сказал Александр. – Только меня каторга миновала.

– Значит, ты ловчее меня. Кому как повезет…

…Соляные копи. Трудятся люди с изъеденными солью руками, гноящимися глазами, в жестком просоленном тряпье. Среди них выделяется рослый бородатый старик, сохранивший опрятность одежды и телесную чистоту. Сейчас он отложил кайло, которым выбивал куски породы, ухватисто взялся за ручки груженой тачки и покатил по неровной земле.

Он катит тачку мимо работающих людей – худых, истомленных, с чахоточным кашлем, рвущим впалую грудь.

Опростав тачку, старик перелопатил сваленное и хотел идти назад, когда его окликнул надсмотрщик:

– Эй, Не помнящий родства!

Старик неторопливо обернулся на голос.

– Пойди-ка сюда!

Старик, так же неспешно, сохраняя достоинство, подошел. Он был выше надсмотрщика на голову и куда шире в плечах. И видимо, ощутив свою плюгавость рядом с этим великаном, надсмотрщик, сам мужичок не слабый, кряжистый, сказал чуть ли не заискивающим голосом:

– Вот что, Федор Кузьмич, ступай в контору. Получишь бумагу и вались на все четыре стороны.

– Спасибо за добрые вести. – Федор Кузьмич чуть наклонил голову и пошел к приисковой конторе, высокий, статный, какой-то отдельный от всех человек…

…Контора.

– Куда тебя приписать? – спросил приисковый конторщик.

– Засиделся я. Целых пять лет на одном месте. Хотелось бы по земле побродить.

– Опять за старое? Хочешь еще пятак огрести?.. Припишись к месту, тогда и шастай.

– Смолокур Нефедов предложил келейку мне поставить в своем заказе.

– Это какой Нефедов? С Большой Ржанки?

– Он самый. Артемий Тихонович.

– Справный мужик. Вот к нему и топай. Ты теперь при бумажке. Но в города не суйся – заметут.

– А чего я в городах не видел? – улыбнулся Федор Кузьмич и отбыл…

…Лесопильня под деревней Большие Ржанки. Федор Кузьмич с напарником разделывают бревно. Появляется молодая женщина в деревенской юбке и баскетее и городских прюнелевых ботинках на пуговицах – местная учительница.

– Федор Кузьмич, дети собрались!

– Сейчас иду! – отозвался тот. – Руки сполосну и зараз буду.

Под деревьями у небольшой чистой избы, служащей школой, на скамейках перед вбитым в земле одноногим столиком сидели деревенские ребятишки. Они были как бы разбиты на четверки, поскольку хрестоматий было в четыре раза меньше, чем учеников.

Подошел Федор Кузьмич. Ребята встали и нестройным хором поздоровались.

– Здравствуйте, дети. Садитесь. Стихотворение выучили? Ну, кто начнет?

Но, видимо, не любили выставляться скромные сельские ребятишки, никто не откликнулся на призыв учителя.

– Давай, Варенька, ты, – указал учитель на белобрысую девчушку, почти съевшую указательный палец.

Варенька вынула палец изо рта и сказала, что она «выучила стишок еще вчера, но сегодня забыла».

Ребята засмеялись.

– Давай ты, Петя.

– «Зима, – сообщил Петя и надолго замолк. – Крестьянин тор… торженствует на дровнях обновляет путь». Федор Кузьмич, а чего он торженствует?

– Рад, что снег выпал. Лошадке легко тащить сани…

Ни учитель, ни ученики не заметили возок, подъехавший к школьному зданию и ставший у крыльца. Возница спрыгнул с облучка и помог выйти из возка ветхому пассажиру в монашеской рясе и клобуке. Маленький и сухонький, как осенний лист, он опирался о длинный суковатый посох, но казалось, висел на нем.

Монах сделал несколько шатких шагов и остановился, прислушиваясь.

 
Малыш уж отморозил пальчик,
ему и больно и смешно,
а мать грозит ему в окно… —
 

читал учитель звучным голосом, а дети смеялись над непослушным малышом.

– Ну, а помните, дети, кто написал эти стихи?

– Пушкин!

– Правильно, великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин. Он написал много стихов, а также сказок для детей. В следующий раз мы будем читать «Сказку о царе Салтане».

Приезжий монах внимательно и неотрывно наблюдал за учителем, а когда тот отпустил детей, медленно направился к нему.

И Федор Кузьмич увидел старика. Он быстро пошел к нему навстречу и опустился на колени.

– Благословите, святой отец.

Он принял благословение старца и поцеловал его маленькую, усеянную гречкой руку.

– Ты узнал меня. А ведь мы никогда не встречались.

– Каждый верующий сердцем узнает святителя Серафима Саровского, – благоговейно глядя на старца, сказал Александр.

– И я знаю, кто ты, Не помнящий родства. Я давно уже слежу за тобой. Вначале думал, ты сам придешь. Но ты погряз в малых делах, по копейке собираешь на выкуп.

– На выкуп?..

– Назови «искуплением», если тебе больше по нутру. Знаю, знаю, что ты можешь сказать, да не скажешь из скромности паче гордости. Знаю, что и кнута попробовал, и на медном руднике травился, и в холерном бараке горшки носил, и на соляных копях пять лет тянул, и лес валил, и за сохой ходил, распотешил, как мог, свою душеньку. А ничего этого не надо.

– Что же надо? – робко спросил Александр.

– Подвиг. Самый трудный подвиг напрасного унижения. Ради других, чужих, которых ты и знать не знаешь. Дать растоптать себя без всякой надежды.

– Тогда зачем это?

– Один праведник сказал: верую, ибо нелепо. Истинно, ибо нелепо. Это настоящая вера. Так и в поступках. Делаю, ибо нелепо. Вот настоящее делание. Больше я тебе ничего сказать не могу. Но буду тебя ждать, ибо знаю, что услышишь ты зов… Храни тебя Господь!.. – Серафим Саровский перекрестил Александра и повлекся к возку…

…Была золотая осень, нежный шелест наполнял воздух; шныряли полевки в палой листве, мышковали огненно-рыжие лисицы, когда к воротам Саровской обители подошел высокий старик. Он снял шапку и перекрестил лоб. И вдруг, будто в ответ ему, гулкнул сам по себе на колокольне малый колокол…

…Монастырь. Келья Серафима Саровского. Маленький, сухонький Серафим молится у киота; худой, суровый Александр читает старинную книгу в тронутом плесенью кожаном переплете.

Легкий стук в дверь. Преподобный Серафим поднялся с колен и тихо, внятно сказал:

– Попрошу войти.

Дверь бесшумно отворилась, и темный проем заполнился огромной роскошной фигурой Николая I. То ли по отсутствию вкуса, то ли сознательно не желая подчиняться чужому уставу, он явился во всем великолепии Преображенского парадного мундира, с жирными эполетами, регалиями и андреевской лентой через плечо.

Александр медленно поднялся. Николай принял благословение старца, после чего с подчеркнутой сердечностью обнял брата. Он прямо-таки светился сознанием своего величия.

– Ты великолепен! – сказал Александр, любуясь мощной статью младшего брата.

– Ты тоже прекрасно выглядишь, – неискренне сказал Николай. – Загорел, посвежел, окреп и если б не седина…

– …и плешь, – с улыбкой закончил Александр, – то был бы хоть куда. Я много бываю на воздухе, да и физическая работа укрепляет. Знаю, что у тебя в семье мир и благоденствие, что двор от тебя без ума, что европейские монархи перед тобой трепещут, что Михаил помешался на фрунте, а Константин, словно Зевс-громовержец, являет себя Варшаве в голом виде.

– Ты прекрасно осведомлен, – усмехнулся Николай. – Где только ты почерпнул все эти сведения?

– На дорогах. Люди много знают, особенно о том, что их не касается.

– А разве ведомо, что кого касается? – послышался слабый, но удивительно отчетливый голос Серафима. – Люди куда как приметливы друг к другу. Особенно к сильным мира сего.

– Это надо будет иметь в виду! – хохотнул Николай. – Я рад, что ты захотел меня видеть, брат. Но, зная тебя и твой нынешний образ жизни, не тешу себя мыслью, что тобой двигали лишь родственные чувства.

Александр наклонил голову.

– Я никогда бы не позволил себе отрывать тебя от государственных дел ради сентиментальной прихоти. Я пришел сюда к благочестивому и мудрому отцу Серафиму в большой тоске и смятении. Я думал, он даст мир душе, но святой отец сказал: это не только твоя боль, и я не могу и не хочу ее утишить. Я так говорю, отец Серафим?

– Всё свое, сугубо земное, мы пытаемся свалить на Господа Бога, – сказал монах. – А что бы пожалеть его и справиться самим? На то и поставил он царей земных, чтобы в Духе его творили устроение дольней жизни.

– А разве я плохо распорядился данной мне властью? – с ноткой надменности спросил Николай.

– На дорогах говорят, – мягко сказал Александр, – что никогда еще не был так силен русский царь, никогда так крепко не стояла Россия.

– На дорогах правильно говорят. Россия – жандарм Европы.

– Россия – жандарм Европы. Прекрасная армия, процветающие финансы, растет и ширится торговля, можно и дальше перечислять успехи. Но почему так много плачут на дорогах? Плачут в избах, плачут в городских жилищах, по берегам рек. Плачут и клянут, а в глазах – пугачевский огонь.

– У меня хватит силы на всех Пугачевых, – презрительно бросил Николай.

– У тебя хватит, а у наследника может не хватить. Ты об этом подумал? Или до дворца вовсе не доходят шумы дорог?

– А ты спроси себя. Ты их слышал, когда жил во дворце?

– Слышал, – тихо ответил Александр. – Отсюда «молодые друзья», Сперанский, польская конституция. Но ничего не вышло. Мне не дали. Я никого не виню, кроме самого себя. Возможно, человека хватает лишь на одно деяние. Мне была послана война. И я выполнил предначертанное. Нельзя так долго и так близко быть лицом к лицу с войной, я устал. И изменил себе, своей молодости, стал душить то, что прежде насаждал. Я поверил в военно-поселенческий рай Аракчеева, считая это реформой с другого конца.

– Аракчеев тоже так думал? – насмешливо спросил Николай. – Неисправимый гуманист!

– Из него сделали чудище, – мягко улыбнулся Александр. – А он правда считал, что творит добро: и солдатам, и крестьянам. Казне он и впрямь помог: без военных поселений нельзя было содержать такую армию. Но Бог с ним, с Аракчеевым. Сейчас не помогут ни реформаторы-аристократы, ни реформаторы-солдафоны, ни реформаторы-семинаристы. Царской рукой должен быть издан манифест.

– Какой еще манифест?

– О прекращении рабства, – прошелестел голос Серафима Саровского.

Николай гневно повернулся к нему.

– Как вы сказали, святой отец?

– Рабства! – звучно повторил Александр.

– Сотрите, государь, позорное клеймо с чела России, – произнес отец Серафим.

– Ты хочешь для меня участи нашего отца? – злобно бросил брату Николай. – Вот почему ты сбежал! Чтобы подставить меня.

– Ты тяжело бьешь, брат, – кротко сказал Александр. – Мне нечего тебе возразить. Да, я оставил престол, чтобы в остаток жизни искупить мой непомерный грех. Господь дал мне отстоять Россию. Неисповедимы пути Господни: допустив незаслуженное мое возвышение, Вседержитель отказал мне в силах для другого подвига. Я должен был уйти, чтобы очистить место более молодому, сильному и не отягощенному моей ношей, брат. На тебя никто не посягнет.

– Но не заблуждайся о своей чистоте, государь, – произнес Серафим Саровский. – На тебе кровь, требующая искупления в подвиге.

Николай дико глянул на старца.

– Я покарал бунтовщиков! Как можно равнять?..

– Перед Богом все равны, государь.

– Брат, спаси Россию. Спаси династию Романовых! – Александр опустился на колени. – Сейчас еще не поздно.

– Встань! Не унижайся, – отстранился от его рук Николай. – До чего ты дошел! И вы, святой отец, покровительствуете этому безумию. Дом Романовых силен, как никогда. Я знаю свой долг перед троном, Россией и нашей династией. У России свой устав, свой путь, своя честь. Нам Европа не указ. Русскому народу их свобода хуже хомута. Барин и мужик от века были двумя руками России при одном сердце – помазаннике Божьем. На том стояли и стоять будем. И не мне расшатывать трон великого Петра, который ныне, как никогда, крепок. Вещей своей душой я вижу торжество тысячелетия дома Романовых, и в этом величественном строении есть и мой камешек.

– Слепец!.. Несчастный слепец!.. – Александр упал на пол и бил кулаками по земляному полу кельи. – Русская государственность преступна. Она давно уже не от Бога, а от нечистого!..

– Благословите, святой отец, – склонился Николай перед Серафимом, давая понять, что разговор окончен.

– На твой путь я тебя не благословлю, – прошелестело в ответ.

Николай резко повернулся и вышел из кельи. На полу глухо рыдал Александр.

Отец Серафим подошел и с силой, неожиданной в таком ветхом теле, поднял его, помог сесть на лавку. Дверь кельи отворилась, вернулся Николай.

– Я не хотел уйти, не попрощавшись, – обратился он к брату. – Кто знает, свидимся ли еще. – Он вдруг засмеялся каким-то мелким смешком. – Забыл рассказать тебе занятную историю.

Александр с удивлением смотрел на жесткое лицо брата, не соответствующее ни веселому тону, ни странному смешку.

– В Сибири объявился один склонный к рассказам мужичок. Он называет себя Александром Павловичем, ушедшим сперва в Таганрог, а потом из Таганрога.

– Это правда? – вяло полюбопытствовал Александр.

– В русском народе всегда была тяга к самозванству. К нему стали прислушиваться. Пришлось этого склонного к рассказам мужика доставить в Петербург. В Третье отделение.

– И что с ним сделали?

– Расспросили. И посоветовали держать язык за зубами. После чего отправили домой.

– Какая-то не русская история… – пожал плечами Александр.

– Это еще не все. Мужичок оказался слишком привержен к рассказам, он не угомонился.

– Его прикончили, этого склонного к рассказам мужичка?

– Зачем так грубо? Просто позаботились, чтобы его рассказы не смущали малых сих.

– Спасибо за предупреждение, брат, – ровным голосом сказал Александр. – Но я-то не склонен к рассказам.

– Ты всегда был скрытным, – усмехнулся Николай и вышел…

…Николай забрался в карету. Кучер пустил лошадей. Карета выехала за ворота и быстро покатилась к лесу. На опушке кучер осадил лошадей. Из кустов вышел невысокий, закутанный в плащ молодой человек и забрался в карету.

– А ну, залетные! – Кучер хлестнул по всем по трем.

– Как я соскучилась! – сказала фрейлина, сбросив плащ и приникнув к широкой груди императора.

– Поверь, мне было прескучнее, – усмехнулся Николай…

…Его веселое, самодовольное лицо замещается на экране уродливой желтой маской старика с голым черепом, чуть припушенным над ушами неопрятной сединой. Если б не рост и не остатки былой выправки, не узнать было бы императора в этой жалкой фигуре.

Он суматошливо пересекает дворцовую залу, сопровождаемый молодым фатоватым адъютантом.

– Последнее мо князя Меншикова, государь! – с улыбкой обращается к императору адъютант.

– Да?.. Какое мо?.. – нервно дернулся Николай.

– Военный министр имеет тройное отношение к пороху: он его не выдумал, не держит в пороховницах и не шлет в Севастополь. – И адъютант со вкусом расхохотался.

Николай сдержал шаг и сказал с истинной болью:

– Неужели вам совсем не жалко Россию? Неужели никому не жалко Россию?

– Севастополь – крепость, но не Россия, – небрежно сказал адъютант.

– Севастополь – больше, чем крепость и военный порт. Это ключ к Черноморью, символ нашего морского могущества! – Николая всего трясло.

– Я, что ли, его сдал? – обиженно пробурчал адъютант.

– Как?.. Что я слышу?.. Разве Севастополь сдали? – задушенным голосом проговорил Николай. – Почему мне не доложили? Где реляция Горчакова, этой рохли?..

– Реляции еще не было… Вот мы и решили, что он сдал город.

– Решили?.. Севастополь никогда не будет сдан! – И словно для самого себя тихо добавил: – Такого позора не пережить.

Николай прошел в свой кабинет. Из-под его ног метнулась громадная крыса.

– Тьфу, гадость!.. Опять не насыпали яду в щели. Как распустились, негодяи! – Он взял колокольчик и с раздражением затряс им.

Никто не явился. Николай подошел к резному шкапчику, висящему на стене, и достал пакетик с крысиным ядом. В дверь постучали.

Знакомый адъютант протянул ему конверт.

– От генерала Горчакова!

– Хорошо. Ступайте!

Адъютант вышел. Николай вертел в руках такой большой, такой надежный и такой страшный конверт.

– Он держится, мой верный Горчаков, уговаривал себя Николай. – Надо выстоять, перетерпеть эти дни, и неприятели дрогнут. Они наглы, дерзки и нестойки, им нужен быстрый успех, иначе они скиснут… – Он разорвал конверт, откуда выпал сложенный вдвое лист дорогой глянцевой бумаги. – «Ваше Величество, – вслух читал Николай, – наконец-то я имею счастье послать Вам солдатский гимн, который Ваше Величество соизволило заказать мне в начале кампании. Будучи постоянно отвлекаем тяготами войны, я не мог выбрать свободного времени, потребного для поэтической сосредоточенности. Смею надеяться, что Ваше Величество простит невольное нерадение старого солдата и снисходительно отнесется к его скромному труду…» Он что – спятил? С остатков своего дряблого умишка съехал? Или я жертва недостойной шутки?