Текст книги "Белая сирень"

Автор книги: Юрий Нагибин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

Рахманинов. Федя, не стоит пить.

Шаляпин. Молчи, татарская морда! Я умру миллионером! Я уже миллионер! Они меня не поставят в иконостас к своим святым! Не-ет! Погодят. Революция! Какая же это революция? Это бунт рабов! Я попою еще лет десять. В Скандинавии озеро куплю и рыбу буду ловить. А они там… (Он не договаривает.)

Марина возвращается за остатками посуды. Шаляпин, допив вино, берется за бутылку коньяка. Останавливает входящую Марину.

Шаляпин. Марина, а чего у них поют?

Марина. Да всякое.

Шаляпин (нарочито противным голосом).

 
Россия ты, Россия,
Советска сторона…
Жена моя Маланья
Глядит туда-сюда.
Связалась с комиссаром,
Дитя мне родила…
 

(Засмеялся.) Что, хороша песня?

Марина. Есть и другие, получше.

Шаляпин. У большевиков?

Марина (пожав плечами). У людей.

Рахманинов и Шаляпин смотрят на нее, Мазырин по-прежнему читает газету. Марина набирает в грудь воздух и чистым полным голосом запевает.

Марина.

 
Мы на лодочке катались
Золотисто-золотой,
Не гребли, а целовались,
Не качай, брат, головой…
 

Рахманинов и Шаляпин слушают. Мазырин, уронив газету на колени, с изумлением смотрит на поющую Марину.

Марина (продолжает петь).

 
В бору, говорят,
В лесу, говорят,
Растет, говорят, сосенка.
Понравилась мне, молодцу,
Хорошая девчонка!..
 

Шаляпин. Что такое, почему не знал?

Марина пожимает плечами и исчезает в дверях.

Шаляпин (напевает рассеянно).

 
Мы на лодочке катались
Золотисто-золотой…
 

(Голос его пресекается.)

Рахманинов сосредоточенно вставляет сигарету в мундштук. Губы его дрожат. Мазырин глядит в сад, где на лужайке молодые люди с веселыми криками играют в футбол.

Шаляпин. Да… Детей жалко. Они так и не узнают России. Детей я люблю…

И Шаляпин вдруг, наклонив голову и закрыв лицо руками, рыдает.

268. (Съемка в помещении.) СЕНАР. СПАЛЬНЯ МАРИНЫ. НОЧЬ.

Марина в своей спальне принимает лекарство – чуть не целую горсть таблеток. Запивает водой. Подходит, к зеркалу и разглядывает свое осунувшееся от усталости лицо. Трогает заострившиеся скулы, приподнимает поредевшие волосы. Грустно усмехается. Она подходит к окну и смотрит на уснувший парк, на поблескивающее сквозь заросли озеро, но, похоже, видит не все это, а какой-то иной образ, занимающий ее душу…

269. (Натурная съемка.) МОСКВА. ВЕСНА. ВЕЧЕР.

К обшарпанному подъезду дома, где жили Рахманиновы, подходит пожилой человек в картузе и затертой кожанке. Это Иван. Заходит внутрь.

270. (Съемка в помещении.) ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА.

Иван поднимается по лестнице, звонит у знакомой двери. Никто не отзывается. Иван терпеливо звонит, потом стучится, наконец, в бешенстве колотит сапогом в дверь. Открывается соседняя дверь, на площадку выходит знакомый нам председатель дворовой самообороны. Ныне он член домкома, фамилия его Ковшов.

Ковшов. Вам кого, товарищ?

Иван. Сам знаю кого.

Ковшов. Я бы тоже хотел знать, как член домкома, сосед и лицо, которому доверены ключи.

Иван. Какие тебе ключи доверены?

Ковшов. От квартиры. Марина Петровна, уезжая, оставила мне ключи.

Иван. Куда она уехала, мать твою! Ее не сдвинешь с ихнего барахла!

Ковшов. Она уехала в Швейцарию.

Иван (растерянно). А далеко это?..

Ковшов. За углом. Сперва по Большой Дмитровке, затем на Варшавское шоссе, не больше трех с половиной тысяч километров.

Иван. Смеешься? А мне не до смеха. Я Маринин муж. Нешто не помнишь меня, я к ней приходил?

Ковшов. Вот не знал, что Марина Петровна замужем.

Иван. Мы гражданским браком. По-революционному. Вот партбилет.

Ковшов. Он мне без надобности. Я беспартийный.

Иван. Будь другом, пусти меня в квартиру. Может, я письмо какое найду с адресом.

Ковшов без слова вынимает связку ключей и отмыкает многочисленные запоры, какими Марина оборонила жилье Рахманиновых. Они входят в пустую квартиру.

271. (Съемка в помещении.) КВАРТИРА РАХМАНИНОВЫХ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭПИЗОДА.

Ковшов зажигает свет.

С ДВИЖЕНИЯ.

Иван идет по квартире, оставленной Мариной в строгом порядке. Ковшов следует за ним в отдалении. Иван трогает книги, журналы, заглядывает в ящики столов, шарит в буфете и находит в конце концов искомое: связку писем, перевязанных резинкой. Он берет верхнее письмо, обратный адрес написан не по-русски.

Иван. Не по-нашему написано.

Ковшов. Это по-немецки. Я тебе переведу.

Иван. Ты что, немецкий знаешь?

Ковшов. Маленько. Я у Эйнема работал, на кондитерской фабрике. Он сам из немцев и много немчуры при себе держал.

Ковшов берет конверт, достает из кармана карандаш и, помусолив его, пишет адрес. Иван заглядывает в Маринин чуланчик.

272. (Съемка в помещении.) КВАРТИРА РАХМАНИНОВЫХ. КОМНАТА МАРИНЫ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭПИЗОДА.

Иван трогает Маринины вещи, прижимает к небритой щеке кофточку, перебирает платья, косынки, прижимается лицом к подушке, хранящей запах ее волос, рассматривает карточки на маленьком столике, обнаруживает собственное изображение. Видит фотографию Рахманинова, поворачивает ее лицом к стене.

Голос Ковшова. Держи адрес…

273. (Съемка в помещении.) КВАРТИРА РАХМАНИНОВЫХ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭПИЗОДА.

Иван читает адрес.

Иван. Теперь понятно. Меня Иваном звать, а тебя?

Ковшов. Григорием.

Иван. Давай, Гриша, плеснем на сердце.

Они проходят на кухню.

274. (Съемка в помещении.) КУХНЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭПИЗОДА.

Иван достает из кармана бутылку самогона, кусок сала. Берет стаканы, наливает.

Иван. За что выпьем?

Ковшов. За временное отступление от коммунизма. Чтоб подольше длилось.

Иван. Я за это пить не стану. Ты не знаешь, Гриша, как трудно сейчас в деревне. Кулаки всю силу взяли. А бедняцкий элемент обратно в кабале.

Ковшов. Меньше бы пили. Кто работать горазд, тому жизнь сейчас светит.

Иван. У тебя, Гриша, нет классового подхода. Ладно, не будем ссориться. Давай выпьем каждый за свое.

Они пьют. Иван достает из кармана листок бумаги.

Иван. Послушай, Гриша, стихи. И если дерьмо, скажи честно:

 
При знаме, если умирать,
Стоять я буду, не робея.
И, дух последний испуская,
Образ Марины обнимать.
 

Ковшов. Это чьи? Демьяна Бедного?

Иван (потупившись). Мои. Дошел до точки.

Ковшов. Дашь переписать слова? Если женщина получит такое и не заплачет сердцем, значит, она чурка.

Иван (растроганно). Спасибо, Гриша.

275. МОНТАЖ ХРОНИКИ.

Мы видим кадры любительского кино, снятого в семье Рахманиновых, перемежающиеся с кадрами кинохроники конца 20-х годов. Нелепо смонтированная, иногда не в фокусе, хроника семьи перебивается летописью века… Борис и Федор Шаляпины с уморительными рожами выползают из кустов. Камера дрожит, опрокидывается в небо. А вот – вся семья Рахманиновых за столом, на террасе Сенара Шаляпин величественно и грациозно кланяется. Выходит из кадра. И тут же в кадр входит прямой, как жердь, Рахманинов, неуклюже кланяется. К нему подбегает Шаляпин, показывает, как надо кланяться артистически. Рахманинов, не меняя выражения лица, механически повторяет поклоны… И вдруг – немецкая хроника конца 20-х годов: безработица, инвалиды войны, демонстрация с портретами Ленина… Ирина в свадебном платье в окружении семьи. А вот она уже беременная. И вот уже Ирина держит дитя в кружевном конверте. Рядом с ней счастливый Рахманинов… Ожесточенно жестикулирующий Муссолини на балконе… Демонстрация с портретами Сталина… Первые еврейские погромы в Германии. Зарождение нацизма… И снова – любительское кино в Сенаре. Внучка Софья – уже двухлетняя – держит теннисную ракетку выше своего роста. Рядом с ней присел дедушка. А вот вся семья играет в жмурки. Среди них – Шаляпин и постаревший, поседевший Зилоти.

276. (Съемка в помещении.) СТОЛОВАЯ СЕНАРА. ВЕСНА. ДЕНЬ.

Нянька Пелагея кормит с ложки манной кашей двухлетнюю Софью. Девочка капризничает, отплевывается. Входит Ирина.

Пелагея (сердито). Вот я тебя щас серому волку отдам! (Ирине.) Беда с ней.

Ирина (заглянув в тарелку). Ты опять столько масла навалила! Она же давится от жира!

Пелагея. Кашу маслом не испортишь.

Ирина. Сколько раз я тебе говорила, Пелагея! Не раскармливай ребенка!

Пелагея (упрямо). Я у енерала двоих детей…

Ирина (перебивая). Не могу я больше слышать про твоего «енерала»!

Ирина выходит.

277. (Съемка в помещении.) ГОСТИНАЯ В «СЕНАРЕ». ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

На диване – Наталья и Марина. У Марины на коленях большая пачка писем.

Ирина (входя). Мама, я эту няньку больше видеть не могу. Мало того что она глупа, так она еще и упряма!

Наталья. Где же мы русскую няню возьмем?

Ирина. А зачем у нас няня, когда у нас Марина есть?

Наталья (вздыхает). Марина, может быть, нас покинет.

Ирина. Как так?

Марина. Да вот, не знаю еще. А надо бы в Россию возвращаться. (Смотрит на письма.) Да и Ивана замучила…

Ирина. Неужели он все еще ждет тебя?

Наталья. Ждет. Вон сколько писем написал! (Улыбается.) Даже стихи стал писать от тоски.

В комнату влетает Татьяна.

Таня: Мама! Мариша! Сирень зацвела!..

Все три женщины вскакивают и устремляются из комнаты.

278. (Натурная съемка.) САД В «СЕНАРЕ». ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Наталья, Марина, Ирина и Татьяна бегут через сад. Куст сирени, привезенный Мариной из Ивановки, расцвел. Распустилось всего две-три кисти.

Наталья. Зацвела все-таки. Три года не цвела.

Она берет кисть в руки, осторожно подносит к губам.

Наталья. Сиреневое вино… Ты помнишь, Марина?

Марина. Я все помню.

Таня. Я скажу папе. Вот он обрадуется.

279. (Съемка в помещении.) ВЕСТИБЮЛЬ В «СЕНАРЕ». ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Татьяна пробегает через дом, приоткрывает дверь студии – никого нет. Тогда она подбегает к лестнице и кричит наверх.

Таня. Папа!..

Ответа нет.

280. (Натурная съемка.) ПАРК В «СЕНАРЕ». ДЕНЬ.

Наталья и Марина устанавливают у куста садовые стулья и столик. Таня показывается на террасе и кричит.

Таня. Я не могу его найти!

Наталья хочет что-то сказать и вдруг замирает, глядя в угол сада.

Наталья (приглушенно). Боже мой!..

Ирина и Марина смотрят в ту же сторону. В дальнем углу сада по дорожке бредет Рахманинов. Руки согнуты в локтях, пальцы барабанят по груди, словно по клавишам.

Ирина. Мама, что с тобой?

Комок, подступивший к горлу, мешает Наталье говорить. Она только машет рукой.

Марина (тихо). Забыла, Ирочка? Когда папа так постукивает себя по груди, значит, сочиняет. Будет музыка.

Ирина. Я была маленькая, когда он сочинял…

281. (Съемка в помещении.) «СЕНАР». СТУДИЯ. ДЕНЬ.

Рахманинов задумчиво стоит у рояля. Он берет несколько аккордов, потом одним пальцем наигрывает тему Паганини.

282. (Натурная съемка.) САД. «СЕНАР». ВЕЧЕР.

У расцветшей сирени сидят в плетеных креслах Таня и Марина. Маленькая Соня копошится в траве.

Марина. Куст молодой, потому и зацвел. А все-таки три года ему надо было, чтобы прижиться. Если б взяла постарше куст, сроду бы не прижился.

Марина смотрит, прищурившись, на ласточек, с пронзительным визгом мечущихся в небе.

Марина. Старому кусту на чужбине не прижиться, не цвести.

Соня поднимается с четверенек и дергает Марину за платье, просясь на руки.

Марина (поднимает Соню). Ну, иди ко мне, красавица моя! Тяжелая! (Тане.) А ты потяжельче была. Я тебя забаловала, помню. Все на руках таскала. Как с рук спущу – так ты в рев.

Неожиданно за спиной раздается голос Рахманинова.

Рахманинов. Значит, уезжаешь?

Марина, вздрогнув, оборачивается.

Марина. Я не решила еще.

Рахманинов. Решила.

Марина. Я – старый куст. Мне здесь не прижиться…

Рахманинов, опустив голову, уходит к дому.

283. (Съемка в помещении.) «СЕНАР». СТУДИЯ РАХМАНИНОВА. ВЕЧЕР.

Рахманинов – за столом, пишет партитуру. Нотные знаки легко ложатся на лист. Руки Марины ставят на стол чашку чая. Рахманинов поднимает глаза.

Марина. Вот ваш чаек.

Она поворачивается было к двери, но Рахманинов останавливает ее.

Рахманинов. Марина, я там слышал, что няню хотят выгонять. Мне бы не хотелось… Эти русские няньки до чего глупы бывают, но они преданны, а остальное мне не важно.

Марина кивает.

Рахманинов (продолжает). Ты уж там попроси Наталью, чтоб не выгоняли. Она тебя послушает… (Пауза.) Значит, уезжаешь…

Марина. Уезжаю.

Рахманинов. Соскучилась.

Марина. А вы разве не соскучились?

Рахманинов. Мне скучать не по чему. России нет. Ее растоптали, изуродовали, истерзали.

Марина. Пусть изуродованная, страшная, а все – Россия.

Рахманинов. Люди бегут, кому только удается! Моего брата сводного Александра только за то, что он фамилию Рахманинов носит, в лагерь упрятали! Тебя ведь тоже могут посадить!

Марина. Чему быть – того не миновать. Не хочу больше Ивана мучить. Он ведь ждет.

Рахманинов. Пожалела Ивана… Он только никого не жалел. Всем нам жизнь изуродовал. И тебе тоже.

Марина. Всяк своему нраву служит, Сергей Васильевич.

Рахманинов (думая о своем). Ивана пожалела…

Марина (с принужденным смехом). А вы будто ревнуете.

Рахманинов поднимает на нее глаза. Лицо Марины порозовело, в глазах блеск. Рахманинов, помолчав, решается.

Рахманинов. Я давно хотел у тебя спросить… Много лет меня преследует одно видение. Я болел тогда. Был в беспамятстве, а ты была у моей постели. Я помню, ты держала мою руку. У меня осталось ощущение, будто я не просто бредил… Я никогда не испытывал такого счастья. Ты знаешь, о чем я говорю?

Марина. Не знаю, о чем вы.

Рахманинов. Значит, это был сон…

Марина, закусив губу, пристально смотрит на Рахманинова.

Марина. Кто поймет, чего было, чего не было, Сергей Васильевич.

Она смело подходит к Рахманинову, берет его голову в свои руки, их глаза встречаются.

Марина. Прощайте, родной мой, не поминайте лихом!

Марина наклоняется, сильно, долго целует его в губы. Потом выходит. Рахманинов сидит неподвижно, взгляд его скользит по нотным знакам расстеленных на столе листов партитуры. Трудно представить себе, что он чувствует. И в этот момент мощная лирическая мелодия из «Рапсодии на тему Паганини» заполняет его сознание и все пространство вокруг него.

284. (Съемка в помещении.) ГОСТИНАЯ В «СЕНАРЕ». ВЕЧЕР. ТО ЖЕ ВРЕМЯ.

Наталья сидит в кресле у лампы. В тишине уютно потрескивают каминные поленья. Она и не представляет себе, какая…

285. (Съемка в помещении.) СТУДИЯ В «СЕНАРЕ». ВЕЧЕР.

…мощная и прекрасная музыка наполняет сейчас душу Рахманинова. Он стоит теперь у раскрытого окна. Тема рояля поддерживается струнным оркестром и льется, полная ликования и любви.

286. (Натурная съемка.) «СЕНАР». ВЕСНА. УТРО.

У подъезда виллы стоит легковой автомобиль. Шофер выносит небольшой потрепанный баульчик, укладывает в багажник. Выходят Марина, одетая по-дорожному, и вся семья Рахманиновых.

Марина (непривычно твердым голосом). Мы простимся здесь. На вокзал никто не поедет.

Наталья. Ты с ума сошла! Мы должны тебя проводить.

Марина. Мне так легче будет.

Таня (со слезами). Марина, зачем ты уезжаешь?

Ирина. Мариночка, мы тебя обязательно должны посадить в поезд.

Марина (настойчиво). Мне так легче будет… (Пауза.) Не хотела вам говорить, да, видно, придется – мне ведь недолго жить осталось.

Марина оглядывает всех сухими горящими глазами.

Марина (продолжает). Нездоровая я. Совсем больная. Так что не перечьте мне, ради Бога. Я знаю, что делаю.

Она поочередно целует всех, пристально посмотрев каждому в глаза. Ирина и Таня начинают всхлипывать.

Наталья (потрясенно). Почему же ты раньше…

Рахманинов беспомощно смотрит на жену, потом на Марину.

Таня (рыдая). Мама, ну уговорите же ее!..

Марина. Не надо. Давайте простимся весело.

Она садится в машину.

Марина (продолжает). Вам понравилась моя песенка. (Она запевает.)

 
Мы на лодочке катались
Золотисто-золотой…
 

(Оборачивается к шоферу.) Поехали!

 
…Не гребли, а целовались,
Не качай, брат, головой…
 

Машина трогается, и чистый голос Марины, удаляясь, доносится до неподвижно стоящих во дворе Рахманиновых.

287. (Съемка в помещении.) «СЕНАР». СТУДИЯ. ВЕЧЕР.

Рахманинов и Наталья одни в студии, без огней.

Рахманинов. Вот и все. Жизнь – это сплошная цепь потерь.

Наталья. Ты помнишь слова Гёте: «То, что отнимает жизнь, – возвращает музыка»?.. К тебе вернулась музыка, Сережа.

Рахманинов стоит у окна, камера приближается к его лицу – о чем он думает сейчас, что вспоминает?..

288. (Натурная съемка.) ИВАНОВКА. ЛЕТО. ДЕНЬ.

Колокольня ивановской церкви стоит на бугре, над самым оврагом.

289. (Натурная съемка.) КОЛОКОЛЬНЯ. ИВАНОВКА. ЛЕТО. ДЕНЬ.

Наверху, на звоннице, трудятся Иван, сторож Герасим и юный пионер в красном галстуке – Павлик. Они снимают малый колокол с перекладины. Павлик залез на балку и топором рубит толстые пеньковые веревки. Иван и Герасим ждут. Последняя жила веревки лопается, колокол падает, Иван и Герасим тащат его к ограде звонницы, затем раскачивают и швыряют вниз.

Иван (кричит). Эй, робя, принимай!..

290. (Натурная съемка.) У ЦЕРКВИ. ЛЕТО. ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Снизу за полетом колокола следят два сельских активиста. Один в сапогах, другой – босой. Колокол с жалобным звоном ударяется о землю. Активисты подбегают и за обрывки веревок тащат его к куче металлолома, у которого оборудован щит с лозунгом: «ДАДИМ МЕТАЛЛ РОДНОЙ СТРАНЕ!».

291. (Натурная съемка.) КОЛОКОЛЬНЯ. ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Иван (отирая пот). Теперь пора за «деда» браться.

Он глядит на самый большой колокол, который загодя уже снят и стоит на катках – бревнах, по которым его можно будет подкатить к проему, выломанному в ограде звонницы. Герасим плюет на руки, подсовывает металлический лом под край колокола, с натугой наваливается.

Иван. Погоди, Герасим! Надорвешься один-то.

Герасим не отвечает, продолжает напирать, жилы на его шее набухают, глаза наливаются кровью, но колокол с места не сдвигается.

Иван. Да погоди, говорю!

Лом срывается с упора, и Герасим, подвернув руку, летит лбом прямо в тяжелую медь колокола. Иван и Павлик бросаются к нему.

Иван. Ты живой?

Герасим. Стукнулся маленько.

Иван. Усердствуешь больно, так и помереть можешь.

Герасим. А и хорошо. За социализм и помереть не жалко.

Он обматывает окровавленную руку тряпицей, поднимается.

Герасим. С другой стороны надо зайти.

Иван. Погоди, Герасим, нам одним его не спихнуть.

Павлик. Гляди, дядя Иван, сюда народ прет!

Иван и Герасим оглядываются.

ИХ ТОЧКА ЗРЕНИЯ.

К церкви снизу по оврагу движется толпа, напоминающая крестный ход. Впереди – знакомый нам священник, отец Николай, несколько человек с иконами, а за ними – старики и старухи, немало мужиков спелых лет. Сбоку кочевряжится калека – юродивый на деревяшках.

Иван. Сказал же попу, чтоб тихо сидел, так нет!

Иван кидается к лестнице, кубарем скатывается вниз. Герасим и Павлик – за ним.

292. (Натурная съемка.) У ЦЕРКВИ. ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Иван глядит на кучу металла. Подбегают Герасим и Павлик.

Иван. Неужто больше никто ничего не принес?

Босой активист. Баба Дуня ложку принесла, серебряную.

Он вытаскивает из кармана штанов ложку.

Иван (свирепо). Сдурел? Государственное имущество расхищать! Сдай немедля.

Босой швыряет ложку в кучу.

Босой активист. Разорался!.. Уже сдал.

Герасим. Вот народ!.. Ты на ложку позарился, другой – станок с завода украдет! Никакой сознательности!..

Из оврага показывается шествие. Верующие поют церковную музыку. Герасим ныряет за дверь и появляется с ружьем.

Иван. Спрячь оружие! Зачем людей дразнить?

Герасим сует ружье в солому. Сельчане медленно окружают церковь. Хор смолк. Враждебно глядят люди на местных строителей коммунизма.

Священник. Отступись, Иван, от своей богохульной затеи! Миром прошу!

Иван. Я тебя предупреждал, благочинный, я тебя предупреждал – не мути народ!

Священник. Народ меня сам позвал. Мы не против власти, а глумиться над Божьим храмом не позволим.

Иван. Ну, это мы еще посмотрим.

Священник. Покажи постановление, что колокола надо снимать.

Иван. Газеты надо читать! Там прямо сказано, что колокола подлежат снятию. Родине металл нужен.

Священник. Одумайся, Иван, Божью кару на себя навлекаешь!

Иван. Ты нас Богом не запугаешь….

Павлик. Бога нет и не предвидится!

Рыжая баба (Павлику) – А ты, гаденыш, вечером домой не приходи! На порог не пущу!

Павлик. А я и не приду, подкулачница. Меня дядя Иван усыновит.

Рыжая баба. Герасим, ты ж моему дитю крестник! В хоре пел.

Герасим. Это, Матрена, я по темноте. А теперича мне все осветилось: леригия – народный самогон. Она нас с прямой дороги социализма в грязь да отсталость спихивает.

Опрятный мужик в жилете. Ладно, хватит агитировать!

Иван. Заткни хлебало, кулацкая вошь!

Рыжий мужик. Не дадим колокола срывать!

Иван. За решетку сядете!

Рыжая баба. Только и слов у него: «Решетка, решетка»!

Иван. Для вас же, дурни, надрываюсь, чтобы вас капитализм не загрыз!

Голоса из толпы. Мы тебя не просили!.. Неужто на него, дьявола, управы нет?.. Хватит, натерпелись!..

Возмущение толпы растет. Несколько мужиков заходят в тыл, чтобы отрезать Ивана с друзьями от колокольни. Герасим сует руку в солому, вытаскивает ружье.

Герасим. А ну, осади!

Мужики останавливаются.

Священник. Не доводи до греха, Иван! Отступись!

Иван (священнику). Не хотел я, а придется арестовать тебя. (Герасиму и босому.) Взять попа! И под замок!..

Герасим было двинулся исполнять, но замершие люди зашевелились и сомкнулись перед священником.

Мужик в жилете. Отца Николая мы в обиду не дадим!

Герасим. А ну, расступись!

Он делает страшные глаза и стреляет в воздух. Люди не шелохнулись.

Мужик в жилете (цедит). Пошел знаешь куда!

Иван оглядывает застывших людей, оценивает.

Иван. Ладно, Герасим, мы еще до попа доберемся! Вставай на караул, чтобы никого к звоннице не допустить. Ребята, пошли!

Иван и активисты скрываются в колокольне. Пионер Павлик бежит за ними.

293. (Натурная съемка.) КОЛОКОЛЬНЯ. ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Все дружно навалились на рычаги.

Иван. Давай, ребята! Еще давай…

Он тяжело дышит, толкает на разрыв жил, рубашка взмокла. Колокол медленно, со скрипом начинает двигаться к пролому. Иван смотрит через плечо вниз. Толпа стоит, охватив полукругом Герасима.

Иван. Разойдись! Кому жизнь мила!..

294. (Натурная съемка.) У КОЛОКОЛЬНИ. ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Мужик в жилете смотрит наверх, потом оборачивается к Герасиму.

Мужик в жилете. Герасим, не доводи до краю. Бог ведь проклянет!

Герасим. А и хорошо! Я и так уж проклятый, а живу себе! (Задирает голову.) Давай, Ваня!

295. (Натурная съемка.) ЗВОННИЦА. ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Иван с помощниками наваливается – колокол нехотя, со скрежетом ползет к краю колокольни. Вот край его бронзового купола медленно показывается над проломом. Люди на земле начинают пятиться, Герасим машет рукой, пританцовывая.

Герасим. Давай, Ваня! Толкай! Сколько ненужного металлу на пользу народного счастья пойдет!

Иван (сверху). Герасим! Отойди в сторону!..

Герасим. Давай, Ваня! Покажи темноте косопузой!

Колокол почти наполовину выступает из провала. Народ уже весь отступил, кроме Герасима.

Иван. Герасим! Я кому приказываю, уйди!

Но Герасим словно не слышит, он в каком-то восторженном исступлении.

Рябая баба. Герасим! Тебя ведь прибьет!

Герасим. А и хорошо! Меня давно пора! Давай, Ваня! (Он в запале стреляет в воздух.) Мало крови пролито! Надо остатню спущать. Покончить со старой Расеей! Толкай!

Люди в толпе переглядываются – колокол вот-вот опрокинется.

Священник. Отойди, Герасим!

Рябая баба. Мужики, да чего вы смотрите! Оттащите ж его!

Мужик в жилете с Рыжим кидаются к Герасиму с двух сторон, но он сопротивляется. Они пытаются скрутить его и падают все трое в пыль. Герасим мотает головой, хрипит.

Герасим. Меня не возьмешь! Я при исполнении служебных обязанностей хочу помереть!

Мужики, рыча и матерясь, катаются в пыли.

Голос Ивана. Побереги-и-ись!..

В это же время колокол вдруг накреняется и медленно валится вниз. Толпа вновь отшатывается. Колокол с низким глубоким звоном ударяется о выступ колокольни, отлетает в сторону и, перевернувшись два раза в воздухе, шмякается на взгор метрах в десяти от колокольни. Герасим освобождается от мужиков, поднимается из пыли. Из церкви, шатаясь, выходит Иван. Его встречает ошеломленная тишина. Подолом рубашки Иван утирает мокрое лицо.

Иван. Тебя, Герасим, Бог спас.

Герасим. А ведь это он назло мне! Когда в церкву ходил поклоны бил – хрен от него допросился, а теперь…

Истошный бабий крик перебивает Герасима. Колокол, будто ожив, перекатывается и заваливается с взгорка вниз. Иван хватает Герасима за руку и отдергивает в сторону. Выбегающий из церкви пионер Павлик оказывается прямо на пути колокола. Иван кидается к нему.

Иван (отчаянно). Павлик!..

Но уже поздно – бронзовая масса наваливается на мальчика и вдавливает его в стену церкви. Снаружи остается только красный галстук. Изменив направление, колокол накатывается прямо на Ивана. Тот кидается бежать. Кричат дурным голосом молодайки, причитают старухи.

Юродивый (пронзительно). Чудо!.. Чудо!..

Иван, прихрамывая, сигает с дороги в овраг, колокол, подпрыгивая, перекатываясь, преследует его. Со стороны сельчан кажется, что он настигает Ивана. Иван оступается, в падении оглядывается, и последнее, что он видит… огромная масса колокола с размаху раскалывает валун, попавшийся на пути, и надвигается на Ивана неумолимой громадой…

ЗАТЕМНЕНИЕ.

ИЗ ЗАТЕМНЕНИЯ.

296. (Натурная съемка.) ИВАНОВКА. БЛИЗ ЦЕРКВИ. ПОЗЖЕ.

Иван открывает глаза и видит склонившееся над ним лицо Марины. Его голова лежит в ее добрых руках.

Марина. Живой?

Иван. Не знаю. Если ты живая, значит, и я живой.

Марина. Что мне сделается?.. А ты, горе мое, весь в крови.

Она достает платок и вытирает ему лицо.

Иван. Откуда ты взялась?

Марина. Приехала. Люди сказали, где тебя искать. Ах, Иван, когда ты только остепенишься?

Иван. Ты надолго приехала?

Марина. Не знаю, надолго ли. Знаю, что навсегда.

Иван приподнимается и видит, обмерев душой, как изменилась Марина. От нее половина осталась, за ушами провалы, голова будто выдвинулась вперед, глаза ушли в глубокие ямы глазниц.

Иван (с тоской). Что с тобой? Ты больна?

Марина. Все к лучшему. Жить с тобой я все равно не смогла бы, а помереть могу.

Возникает трагическая тема смерти из симфонической поэмы «Колокола». Иван вглядывается в лицо Марины, и губы его начинают дрожать.

297. (Съемка в помещении.) КОНЦЕРТНЫЙ ЗАЛ. СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ.

Рахманинов – за дирижерским пультом. Оркестр с хором исполняет «Колокола». Похороны героя.

298. (Натурная съемка.) ИВАНОВКА. СЕЛЬСКОЕ КЛАДБИЩЕ. ОСЕНЬ. ДЕНЬ.

Под желтыми березами – свежий могильный холм. Деревянный крест. Иван стоит, опустив голову. Подходит Герасим, кладет на могилу букетик полевых цветов. Иван не поднимает головы.

299. (Натурная съемка.) МОСКВА. БУЛЬВАР. ОСЕНЬ. ДЕНЬ.

Иван, небритый, с тощей котомкой за спиной, проходит оживленный перекресток, где толпа окружила грузовик, с которого на воздушных шарах, расправляясь в воздухе, поднимается вверх гигантский портрет Сталина с надписью: «Привет ударникам выполнений указаний товарища Сталина!». Иван смотрит некоторое время и, пересекая площадь, направляется к дому, где до революции жил Рахманинов.

300. (Съемка в помещении.) КВАРТИРА РАХМАНИНОВЫХ. ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Иван входит в квартиру. Сбрасывает котомку. Озирается. Взгляд его падает на пыльное зеркало. С зеркальной глади на него глядит печальный старый человек с увядшими волосами. Он идет по коридору, отпирает дверь Марининого чуланчика. Заходит.

301. (Съемка в помещении.) КВАРТИРА РАХМАНИНОВЫХ. ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Иван сдувает пыль с фотографии молодой Марины. Долго смотрит на ее смеющееся лицо, ставит карточку на место. Из глубины квартиры доносится какой-то шум. Иван прислушивается, затем идет на шум. Он подходит к столовой, рывком распахивает дверь и входит.

302. (Съемка в помещении.) КВАРТИРА РАХМАНИНОВЫХ. ВРЕМЯ ТО ЖЕ.

Посреди комнаты, заставленной вещами, стащенными чуть ли не со всей квартиры, усатый мужик в галифе и майке упражняется с физкультурными гирями-гантелями.

Иван. Ты чего тут делаешь?

Гиревик. А ты чего?

Иван. Я домой пришел.

Гиревик. Не бреши. Тут тебя сроду не водилось.

Иван. Это квартира Рахманиновых. А моя жена у них служила.

Иван приглядывается к обстановке. Среди рахманиновских вещей попадаются новые: коврик с гусями-лебедями, фарфоровые кошки на рояле, гитара с лентой на стене.

Гиревик. Ничего не знаю. Я въехал по уплотнению. Могу ордер показать.

Иван. Ну, если ордер – спорить не о чем. А покажи мне ордер на ихние вещи. На рояль, на мебель, на люстру, на енту лампу, на часы.

Гиревик. Ты что – чумовой? Буржуйское имущество жалеешь?

Иван. Нет. Мне жена завещала – сохранить и возвернуть в целости, когда хозяева вернутся. Вот какие пироги.

Гиревик. Возвернуть! Да эта контра сюда носа не сунет. А ты сам контра, коли перед ними холуйничаешь.

Иван (свертывая цигарку). Я его, может, больше твоего ненавижу. Но я дал слово Марине, и тут – извини-подвинься.

Гиревик. Брось, малый, дурочку строить. Тебе довольно барахла осталось, а на мое не зарься.

Иван. Твоего тут – блоха на аркане да вошь на цепи. И моего – столько же. Все – рахманиновское.

Иван берет кресло и выносит из комнаты. Затем выносит настольную лампу и часы.

Гиревик. Сдурел, что ли?

Иван. Не боись, твоего не трону. Гуси-лебеди, кошатина и гитара останутся. И эти… гандели.

Гиревик бросает гантели и кидается на Ивана, метя разорвать ему рот. Иван бьет его в челюсть, под вздох, и гиревик валится на пол.

Гиревик (вытирая кровь с разбитого лица). Ну все, паскуда, тебе не жить!..

Иван поднимает диванчик-рекамье и выходит из комнаты.

303. (Съемка в помещении.) СЛЕДСТВЕННАЯ КАМЕРА НКВД. МОСКВА.

За письменным столом, расставив локти, сидит следователь – из молодых, да ранний: обтянутые скулы, сухой свет в бледно-голубых глазах.

Следователь. Потерял классовую совесть? В холуи к буржуям пошел?

Иван. Сколько раз твердить одно и то же? Жена покойная наказала. Можешь ты это понять?

Следователь. Ладно. Это дело шестнадцатое. Нам нужен материал на брата Рахманинова.

Непонимающий взгляд Ивана.

Следователь. Чего вылупился? Он, правда, не родной брат, но все равно – связь с эмигрантом, врагом народа.

Иван все так же непонимающе смотрит на следователя.

Следователь. Припомни-ка, как они на Советскую власть клеветали и лично на товарища Сталина?

Иван. Я и не знал, что у Рахманинова брат есть.

Следователь (помолчав). Не хочешь помочь следствию?

Иван. Да я бы с удовольствием… Кабы мог. Да вроде нет у него никакого брата.

Следователь. Через месяц я тебя вызову. Подумай хорошенько, может, чего вспомнишь.

Следователь упирается в Ивана немигающим взглядом бледно-голубых глаз.

304. (Натурная съемка.) ВАШИНГТОН. ОСЕНЬ. ВЕЧЕР.

Обелиск Линкольна. По улице едет лимузин с красным флажком.

305. (Натурная съемка.) ВАШИНГТОН. КОНЦЕРТНЫЙ ЗАЛ. ВЕЧЕР.

Машина советского посла подъезжает к подъезду Концертного зала. Афиши извещают о концерте с участием Рахманинова. Шофер распахивает дверцу машины, помогает выйти послу и его жене.

306. (Съемка в помещении.) ВАШИНГТОН. КОНЦЕРТНЫЙ ЗАП. АРТИСТИЧЕСКАЯ. ВЕЧЕР.

Рахманинов сидит в кресле, греет руки в электрической муфте и оживленно говорит Соне и Наталье.

Рахманинов. …Да я просто не знаю человека, который может съесть больше, чем Федя Шаляпин.

Наталья (смеется). Еще гости не пришли, а он уже еду со стола ворует.