Текст книги "Белая сирень"

Автор книги: Юрий Нагибин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

 
Вперед без страха и обмана
Солдатик русский в бой идет,
Разит и рубит басурмана
И песню громкую поет.
Вперед, вперед, друзья, на бой,
Мы смерть врагу несем с собой…
 

Господи, помилуй Россию!.. И это главнокомандующие!.. Один острит, другой виршеплетствует, третий гнусит акафисты… Несчастная страна… О Боже!.. – Читает: «Всевышний отвернулся от нас, Севастополь пришлось оставить…»

Он роняет письмо.

– Ну, вот и все. Точка. – Подходит к настенному зеркалу и всматривается в свое измазанное горем, жалкое лицо. – Что скажете, Непобедим Палыч?.. Жандарм Европы!.. Разбили тебя в пух и прах лягушатники с макаронниками и с этими… криводушными пивохлебами. С чем ты уходишь? С опозоренной, втоптанной в грязь страной. Хорошо порадел ты династии…

Перед ним возникает на светлой стене как бы фреска, групповой портрет семьи: мужчина, женщина, четыре девушки, красивый мальчик. Они все смотрят на Николая с тихой сосредоточенной печалью.

– Кто это?.. Какие прекрасные лица!.. И какие бледные… На кого они так мучительно похожи?.. Я не знаю их, но я их знаю…

Звучат пистолетные выстрелы – сухо и часто. На лицах проступает кровь. Капли собираются в ручейки, и вот уже вся стена окрасилась в кроваво-красный цвет. Затем кровь сливается, оставляя гладкую чистую стену.

– Господи!.. – Николай вытирает мокрый лоб. – Я понимаю твое знамение…

Он разрывает пакетик с крысиным ядом, ссыпает его в ковшиком подставленную ладонь.

– Как это говорил Пушкин?.. В Москве, когда вернулся из ссылки. Он стоял задом к камину, грел ноги и почему-то сказал эти странные слова: не надо травиться ядом, разбросанным для крыс. Надо, мой поэт, когда нет другого выхода…

Медленно, с гадливым удовольствием слизывает яд с ладони, делает мучительный, звучный глоток, несколько мгновений стоит недвижимо, затем валится, как подрубленное дерево, верхушкой-головой вперед…

Переправа через широко разлившуюся по весне могучую сибирскую реку. На переправе сгрудилось много разного люда: крестьяне-переселенцы и мыканцы, прасолы и офени, монахи, странники, богомольцы, отставные солдаты, бродяги и всякий темный ножевой люд.

Река бурлит. Волны с шумом обрушиваются на берег, другого берега не видать, и кажется, что это не река, а бурливое озеро. Люди истомились в ожидании парома, с тоской вглядываясь в волглую муть.

Орет ребенок на руках у молодой женщины, она тщетно пытается заткнуть иссохшим сосцом маленькую орущую пасть.

Монах молится, стоя на коленях в жидкой грязи.

Темная компания дуется в буру засаленными картами.

Два крестьянина с истомленными иконописными лицами ведут меж собой тихий разговор.

– Звонки бубны за горами! – вздыхает один.

– Худо было дома, а все дом родной…

Из глубины берега появились три крепких мужика с веслами: два брата и моложавый отец.

– А ну, голытьба, кто грошами богат? – говорит отец с сильным украинским акцентом. – Мы стружок на тот берег погоним. Вымай полтину с загашника и айда!

– Полтину! – горько вздыхает один из крестьян. – С семьи – три целковых. Это же телушку можно купить.

– Онисим! – звучит чей-то голос. – Айда в струг!

– Не можу, Петро, капитал не дозволяет!

– Вот аспиды! – говорит какая-то баба. – Полтину за перевоз! Да я и вся-то столько не стою.

Офеня, прасол и два богомольца просунулись к перевозчикам.

– Держи! – зло сказал богомолец и сунул деньги старшому. – От храма крадешь.

– Господь с полтины не обедняет, – равнодушно отозвался тот.

Волнуется береговой люд, и все же желающих переправиться на струге не больно много: отпугивает цена.

Высокая худая старуха подошла к перевозчику и сунула ему целковый.

– За меня и вон за ту кормящую, – ткнула костлявым пальцем в сторону матери с орущим младенцем на руках.

Кудлатый мужик с рваными ноздрями, дувшийся в буру, перемигнулся с сообщниками и не спеша поднялся. Двое оглоедов последовали его примеру. Они подошли к высокой старухе: атаман спереди, два других сбоку – и отрезали ее от толпы. Наступая, они оттеснили ее к краю урывистого берега, о который колотились волны.

– Гони мошну! – сказал атаман, и в руке его блеснул нож.

– Побойтесь Бога, добрые люди! – сказала старуха. – Откуда у богомолки мошна?

Острые глаза атамана ощупали лицо женщины, полускрытое платком.

– Ты ряженая! – проговорил он.

Рука его рванулась к горлу старухи и вырвала из-за пазухи золотой крестик.

– Только с жизнью, – сказала та. – Символ веры.

– Устала жить? – Щербатый рот насмешливо оскалился. Он затянул золотую цепочку вокруг дряблого горла. Старуха захрипела. И вдруг атаман выпустил крестик. Два вскрика слились в один, и два тела рухнули на землю. Их сокрушил пришедший на помощь богомолке громадного роста бородатый старец.

Рука атамана поудобнее перехватила нож. Старец отстранил богомолку и шагнул навстречу ножу. Склещились ножевые глазки каторжника с линяло-синими, будто исплаканными очами безоружного старика.

Чудесное превращение совершалось на глазах каторжника: исчезал седобородый старец с изможденным лицом и возникал… блистательный шлемоносный император Александр Благословенный на дымном поле только что завершившейся победно брани.

Император делает шаг вперед и прикрепляет Георгиевский крест к груди израненного, с перевязанной головой молодого солдата.

Нож выпал из руки, атаман опустился на колени, по грязным щекам катились слезы.

Грустно и понимающе глядел на него старик. Как бы прощая и прося об ответном прощении, склонилась перед беглым каторжником – некогда бесстрашным русским солдатом – гордая голова.

Каторжник отполз на коленях, вобрал в свой темный взор высящуюся над ним фигуру, свистнул в три пальца и прянул во тьму.

Александр обернулся: рослая старуха, которую он защитил, стояла рядом. Она опустила платок.

– Елизавета, – сказал Александр и поцеловал увядшее, до слез любимое лицо.

– Вот я и нашла тебя, – сказала женщина. – И ты опять спаситель.

– Бедные люди! – задумчиво произнес Александр.

– Бедные и страшные…

– Это Россия… Сегодня они еще на коленях. Завтра на коленях будем мы.

– И они, – вещим голосом произнесла императрица. Все их царство будет на коленях…

…По дороге шли два высоких старика. Вокруг простиралась весенняя земля в нежном первоцвете.

– Как хорошо! – сказала Елизавета, сдержав шаг и озирая простор.

– Ты опять со мной, – тихим, глубоким голосом произнес Александр. – Может, Господь простил меня?..

Конец

Безлюбый

Литературный сценарий

Исправленная версия

Овальное пространство выложенной торцами площади. Трехэтажный ампирный дворец с флигелями охватывает площадь, словно клешнями. Клешни не смыкаются, оставляя место для широко распахнутых въездных ворот, охраняемых часовыми.

Несколько высоких, тоже ампирных фонарей оживляют пустое пространство. Нет смысла уточнять назначение дворца, важно, что это не частное владение, а средоточие власти – государственной, краевой или губернской, не играет роли. Величественный подъезд охраняется часовыми, еще несколько часовых прохаживаются взад-вперед вдоль желтых стен здания, приметны и фигуры штатских филеров в котелках и гороховых пальто. Изредка к парадному входу подъезжают автомобили начала века: «даймлеры» и «бенцы», открытые, с убранным брезентовым верхом, за рулем кожаные шоферы в очках от пыли, похожих на полумаски, и перчатках с огромными крагами. Поставив машину на ручной тормоз, находящийся снаружи, шофер выскакивает из машины и отпахивает дверцу перед генералом или чиновником в вицмундире.

Иногда, звонко цокая копытами, подъезжает роскошный выезд – четверкой иди парой, запряженной в карету, и выходит духовная особа высокого церковного сана в шелковой рясе.

Вот из кареты вышла и величественно прошествовала к подъезду важная персона в треуголке и форменной шинели. Часовой почтительно вытянулся, округлив глупые глаза, в избытке служебного рвения. Важная персона прошествовала мимо, не заметив, как вдруг сморщилась, исказилась гримасой наивная рожа часового. Громкий чих слился с плотным звуком захлопнувшейся двери.

Часовой незаметно утерся и снова чихнул. Он обиженно заморгал и вдруг сообразил, чем вызван нелепый чих. Его колол и слепил солнечный зайчик, перебегая от зрачка к зрачку. Часовой попробовал отстраниться, но зайчик опять настиг его. Он стал вертеть головой, пытаясь избавиться от слепящего лучика, да не тут-то было. Казалось, злой шутник нарочно насылает на него этот лучик с помощью бутылочного донца.

Часовой опять чихнул, потом еще раз и тут обнаружил источник своих мук.

Через площадь, от ворот к подъезду, медленно брел стекольщик с плоским ящиком за спиной, полным хрупкой сверкающей клади. Солнечные лучи выбивали из стекол золотые стрелы, расстреливавшие стоящего на часах солдата.

Часовой заулыбался, довольный, что обнаружил напасть. Он чуть подвинулся, теперь стрелы уходили в желтую гладь стены или полосатое тело будки. Избавившись от докуки, часовой выкинул ее из головы.

Ноша была явно тяжела стекольщику – рослому; плечистому парню лет двадцати пяти, с сильным надбровно-челюстным лицом. Он то останавливался, опуская ящик на землю и отдуваясь, и оскальзывал площадь цепким взглядом водянисто-светлых холодных глаз, то с усилием возвращал ношу на спину и, волоча ноги, брел дальше.

Остановившись в очередной раз и утерев пот красным фуляром, который извлек из пазухи нагрудника кожаного фартука, он достал старые часы-луковицу, потряс ими над ухом, после чего глянул на циферблат и осуждающе покачал головой. Эта забота о времени не соответствовала нарочитой замедленности всех его движений. Как-то не верилось в хворь, затаившуюся под такой молодецкой оболочкой, скорее уж ленивей ленивого был этот дворцовый стекольщик.

Он опять взгромоздил свой ящик и двинулся дальше. Приближающийся цокот копыт заставил его оглянуться и поспешно шагнуть в сторону. Прямо на него скакала кавалькада из четырех всадников. Впереди на рослом вороном коне несся высоченный сухопарый генерал с узким бритым лицом и квадратиком рыжих усиков под хрящеватым носом, чуть отставая – двое юношей на нерослых грациозных буланых лошадках, замыкал строй вестовой.

Стекольщик с испуганным видом подался к фонарю на толстом столбе, ящик соскользнул с плеча, в нем что-то звякнуло. Стекольщик истово перекрестился, благодаря Господа, что избавил от напасти, и озабоченно склонился над ящиком.

Всадники спешились. Генерал сказал что-то одобрительное своим юным спутникам. Слова до стекольщика не доходили, но интонация угадывалась. Выбирая куски разбитого стекла, он не выпускал из-под наблюдения генерала и его спутников. При всей несхожести мягких, еще не сформировавшихся юношеских лиц с жесткими, резкими чертами генерала без труда угадывалось, что это его сыновья. Им достались в наследство аристократическая удлиненность тела, кистей рук, ступней, голубые, чуть навыкате глаза, деревянно-горделивый постав головы и игольчатая четкость движений.

Генерал бросил какие-то короткие усмешливые слова, потом взял короткий разбег и без стремян и упора руки взлетел на спину своего коня. Он, похоже, предлагал сыновьям повторить этот трюк, но юноши, смеясь, отказывались.

Генерал ловко соскочил на землю, вестовой принял коня и затрусил к конюшням. Юноши вскочили в седло. Генерал каким-то не русским – английским? – жестом встряхнул им руки, и они ускакали.

Стекольщик выпрямился, в руках у него была круглая, темного металла, тяжело заполнившая ладонь самодельная бомба. Он примерился, но замаха не сделал – возле генерала остановился «даймлер», из него выскочил молоденький адъютант с бюваром в руках и подбежал к генералу.

Стекольщик огляделся. Казалось бы, ничего не изменилось вокруг, но для его проницательного взгляда какие-то перемены произошли.

Два гороховых пальто сблизились, перемолвились и – не по прямой, а с заходом – двинулись через площадь. Стороннему наблюдателю и в голову не пришло бы, что их целью является стоящий за фонарным столбом человек. Но стекольщик прекрасно понял, что его берут в клещи.

Он оглянулся и увидел, что от ворот к нему направляются унтер и солдат, снявший с плеча винтовку.

Генерал, успевший заглянуть в бювар, не отпускал адъютанта. Он посмеивался, дергал себя за рыжие усишки, похлопывал адъютанта по плечу, брал за талию, щекотал того за покрасневшим ушком.

– Жопник проклятый! – с ненавистью проговорил вслух стекольщик.

Гороховые пальто скорректировали свой путь, теперь уже не было сомнений, куда они нацелились. И сзади наступали.

Стекольщик прикрыл глаза, перевел дух и дал замах руке, сжимавшей бомбу, и тут адъютант отдал честь и кинулся к машине, получив на прощание щипок в круглую попку.

Стекольщик быстро огляделся, у него было в распоряжении несколько мгновений.

Машина дергалась, но не трогалась с места <…>[2]2
  Здесь и далее этим знаком отмечаются места, которые в рукописи настолько повреждены, что не поддаются прочтению. – Примеч. ред.


[Закрыть]

Генерал вынул из кармана портсигар, достал тонкую папиросу, щелкнул зажигалкой. Ветер отвлек язычок пламени от кончика папиросы. Прикрывая огонек рукой, генерал повернулся лицом к стекольщику. За его спиной козлил, не трогаясь с места, «даймлер» с адъютантом.

Стекольщик огляделся, преследователи приближались.

– Такая ваша планида! – с хмурой усмешкой произнес стекольщик и размахнулся.

Все произошло почти одновременно: рванулась машина, вынеся адъютанта из смертного круга, выдохнулся голубой дымок после первой и последней затяжки генерала, скрыв его лицо, прогремел чудовищной силы взрыв.

Казалось, площадь из края в край забрызгало кровью. Всюду – обрывки одежды, шмотья мяса, внутренностей, обломки костей. В луже крови лежал и стекольщик, а вокруг блистала стеклянная хрупь, в которую превратилась его ноша.

Когда филеры и часовые навалились на стекольщика, он открыл глаза и сказал:

– Я живой…

– …Я живой! – произнес со сна лежащий на тюремной койке узник и открыл глаза.

Мы сразу узнаем сильное, надбровно-челюстное лицо стекольщика-бомбиста.

Секунду-другую он словно привыкает к своему унылому и пустынному обиталищу; зарешеченное высокое оконце, параша в углу у двери, табуретка у изголовья тощего ложа, затем рывком сбрасывает тело с койки. На нем та же одежда, кроме фартука, в которой он был на площади, левое плечо перебинтовано.

Арестант выходит на середину камеры и приступает к гимнастическим упражнениям. Он мощно, упруго приседает, делает дыхательные движения, отжимается с помощью одной – здоровой руки от пола, после бега на месте работает корпусом, чередуя наклоны и повороты. Видно, что утренняя гимнастика ему не в новинку – так отработано каждое движение, так ровно и глубоко дыхание его мощной груди.

Дверь скрипнула, заглянул служитель.

– Скоро ты окочевряжишься?

– А тебе-то что? – не прерывая упражнений, огрызнулся узник. – Твое дело парашу вынести и сполоснуть хорошенько. Я не намерен смрадом дышать.

– Твой смрад, не мой, – угрюмо отозвался служитель.

– А ты, видать, из тех, кто горазд собственную вонь нюхать?

Узник нагибался, касаясь пола чуть не всей ладонью здоровой руки и предоставляя тюремщику любоваться своим задом.

Тот злобно ощерился, но ничего не сказал. Он ступил в камеру, взял парашу и вышел.

Узник закончил упражнения несколькими дыхательными движениями, сводившими лопатки воедино, после чего, сняв куртку, приступил к умыванию над тазом. Он все делал основательно, не спеша. Раненая рука ему мешала, по его лицу проскальзывала гримаса боли.

Вернулся служитель с отмытой парашей в одной руке, с кружкой чая и куском хлеба в другой.

– Ты бы еще завтрак в парашу положил, – бросил ему узник.

– И положу, коли захочу.

– А ты захоти, – побледнев, тихо, почти шепотом сказал узник. – Я тебе этой парашей башку проломлю. Мне что – дальше смерти?.

– Скорей бы уж тебя!.. – проворчал служитель, не слишком стараясь быть услышанным.

Он ткнул парашу в угол, положил завтрак на табурет и поспешно вышел.

– За оскорбление осужденного – под суд! – пустил ему вдогон как-то недобро развеселившийся узник.

Жесткая улыбка лишь на миг коснулась его губ, он сказал с ненавистью:

– Холуи власти!..

Сел на койку. Снял ломоть хлеба с кружки, сразу ударившей запертым в ней паром. Пар превратился в голубой выдох дыма, скрывшего лицо сиятельного курильщика. И тут же громыхнул взрыв, как будто сотрясший камеру.

– Хорошо! – прошептал узник. – Как хорошо!.. Он задумчиво жует хлеб, запивая горячим чаем…

…Маленькая голубятня на задах скособоченного одноэтажного домишки, приютившегося на окраине заштатного городка Ардатова Нижегородской губернии. Старая липа, две-три худосочные березки, куст сирени, яблоня.

В зависимости от времени, когда будут производиться съемки, деревья будут либо в клейкой весенней листве, а яблоня в цвету, либо – в чуть усталом летнем наряде, либо в золоте и багреце осени.

Пожилой, худой, как щепка, человек с впалой грудью чахоточника тяжело спускается с крыши сараюшки по лестнице-времянке, держа в руке белую голубку так называемой чистой породы.

Сделав передышку на своем коротком пути и откашлявшись, он достал из кармана кацавейки кусочек хлебного мякиша, сунул в рот и поднес к клюву голубки. Та жадно стала выклевывать хлеб у него изо рта.

– Гуленька!.. Гуленька!.. – ласково запричитал старик, когда голубка выклевала весь мякиш у него изо рта, поглаживая ладонью ее головку.

Он спустился на землю, где на лавочке, понурив кудлатую голову, сидит знакомый нам узник-стекольщик-бомбист Дмитрий Старков (только худее и острее скулами юного лица) и жадно курит козью ножку.

Голубятник – ссыльнопоселенец из поляков – Пахульский, искоса глянув на Старкова, стал усаживать в деревянную клетку с откидной сетчатой передней стенкой белую голубку. Он привязал ее за ножку и насыпал корму. Лишь после этого обратил внимание на своего угрюмого визитера.

– Хватит переживать, – сказал Пахульский с приметным польским акцентом. – Провалил!.. Провалил!.. Сколько покушений проваливалось, и никто не разводил слезницу.

– Я не развожу, – с тоской произнес Старков. – Но тошно, от себя тошно. Террорист!.. Сопля на заборе.

– Хватит! – оборвал его Пахульский. – Никто не застрахован от неудач. То, что произошло с тобой, даже нельзя считать провалом. Скорее, болезнью роста.

– Все равно, я себе не прощу.

– Сделаешь дело – простишь. У меня к тебе другие претензии, куда серьезней.

– Какие? – не глядя на Пахульского, с натугой спросил Старков.

Пахульский ответил не сразу, надсадный, задушливый кашель сотряс его впалую грудь. Откашлявшись, больной вынул носовой платок и утер рот. На платке остается красное пятно.

– Молодость упряма и самоуверенна, – сказал он. – Но у тебя этот порок затянулся. Я же предупреждал: действуй в одиночку. Александр II погиб от бомбы Гриневецкого, а повесили пятерых.

– Бросил бомбу один, а готовили покушение всей группой, – пробормотал Старков.

– Тут коренится главное заблуждение! – вскричал больной и опять закашлялся. – Утеревшись и отдышавшись, он продолжал: – Я застрелил полицмейстера в Нижнем Новгороде, взорвал автомобиль самарского вице-губернатора со всей начинкой, а тут, в Ардатове, даже не заметили моей отлучки. На меня не пало ни малейшего подозрения, потому что власти знают: я не вхожу ни в какую организацию.

– А чем мне навредил рязанский кружок?

– Ненужной информацией. Ты мог убить полицмейстера Косоурова своими силами. Неделя на выяснение его распорядка и один выстрел в упор на паперти. Они подвели тебя, Косоуров обязан им своей жизнью.

– Я вернусь и убью его, – скрипнул зубами Старков.

– И дурак будешь. Дался тебе этот Косоуров! Он посадил твоего приятеля, на то и полицейский. А человек он незлобивый, пожилой, усталый неудачник. Вдовец с двумя перезрелыми дочками на руках. Он больше об их судьбе думает, чем о службе. Рязань при нем стала Меккой для террористов. Здесь они могут расслабиться, передохнуть. В тюрьме не бьют, сносно кормят, отличная библиотека.

– Я проведу там ближайший отпуск, – съязвил Старков. – А говорите вы слово в слово, что и те… кружковцы.

– Только не под руку. Косоуров все равно частица преступного режима, и коль ты его приговорил, то следовало осуществить.

– Ничего не понимаю!.. Вы противоречите самому себе.

– Ничуть. Я говорю сейчас с твоей позиции. Сам же категорически против такого вот пустого и вредного расхода сил. Косоуров – не мишень. Когда летит гусиная стая, в кого надо целить?

– Не знаю. Я сроду не охотился.

– В вожака. Стая сразу развалится. Остальных ничего не стоит перебить. Понял? Уничтожать надо только главных, тех, на ком держится режим. Их не более тысячи человек. Неужели во всей России не найдется тысяча смелых и самоотверженных молодых людей, готовых положить голову за народ? Сам я даром терял время и силы. А теперь знаю, что надо делать, да не могу. Моя песня спета.

– Да, – бросил оценивающий взгляд на чахоточного Старков. – Похоже, вам не выкарабкаться.

– Молодец! – одобрил больной. – Так и надо в нашем деле. У тебя получится. Ты безлюбый.

– А кого мне любить? – усмехнулся Старков. – И за что?

– Любить можно только ни за что. Если за что-нибудь, то это не любовь. Для террориста любовь – пагуба.

Новый сокрушительный приступ кашля сотряс тщедушное тело Пахульского.

Старков хладнокровно ждал, когда приступ прекратится.

– Я хотел бы взять от вас как можно больше, пока вы еще…

– …дышите, – подсказал больной, растирая грудь.

– Да, – подтвердил Старков. – Назовите мне цель.

– Я уже называл, но ты пропустил мимо ушей. Тебе Косоурова подавай. Враг номер один!..

– Я дурак. Признаю и подписываю. Дурак, слабак, сопля. Назовите мне имя. Больше осечки не будет.

– Думаешь, я скажу: царь? Он тебе не по зубам, к тому же полное ничтожество. Самое мощное дерево в романовском саду – Великий князь Кирилл. Все Романовы ублюдки, но самый ублюдочный ублюдок – эта верста в мундире. Реакционер из реакционеров, душитель свободы, на войне – чума для солдат, стержень подлой системы. Тупой, высокомерный истукан и еще мужеложец.

– Что он вам сделал?

– Мне? – удивился больной. – Ровным счетом ничего. Но убрать его – значит подрубить корни династии.

– Я уберу его, – без всякого пафоса, со спокойной уверенностью сказал Старков.

Глаза больного лихорадочно блеснули.

– Я тебе верю. Послушай, оставь пистолет. Бомба куда надежней. Обучись ее сам начинять и метать. Главное, правильно выбрать место. Лучше на безлюдье. Прохожие опасны. – Больной говорил все быстрее и быстрее, словно боялся, что не успеет высказаться. – Бери клиента у места службы. Самое надежное. Выверенный ритуал. Минимум неожиданностей. Привычные движения. Обыденность, рутина, автоматизм – лучшая гарантия успеха. Ты меня понимаешь?

– Говорите, говорите!.. – жадно попросил Старков.

– Тщательно изучи место и всех, кто там живет или бывает. Каждую мелочь приметь, собаку, кошку, крысу. Не торопись. Узнай клиента лучше, чем самого себя: его манеры, привычки, жестикуляцию, даже нервные тики. Почувствуй его изнутри, стань им, тогда не будет нечаянной ошибки. И главное, самое главное… – Он замолчал, тяжело дыша.

– Что главное?.. Говорите!.. – подался к нему Старков.

Но Пахульский слышал сейчас не его, а разволновавшуюся голубку. Она топталась в клетке, подскакивала, издавая зазывные нутряные звуки.

В бледно-голубом небе козыряла голубиная стая. Пахульский сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. От этого горлового усилия он опять закашлялся, заплевался.

От стаи отделился голубь – красавец турман и стремительно спланировал на лоток клетки. Воркование голубки перешло в мучительный любовный стон. Турман чувствовал западню, он испуганно водил головкой. Но страсть пересилила, он скакнул к голубке.

Пахульский дернул веревку – ловушка захлопнулась. Он перевел взгляд на Старкова.

– Не надейся на спасение. Думать, что уцелеешь, – значит провал. Нельзя в оба конца рассчитывать: и дело сделать, и шкуру спасти. Надо твердо знать, – чахоточный вперил свой воспаленный взгляд в лицо Старкову, – тебя схватят, осудят и повесят…

…Ржавый стук открываемой двери вернул узника в сегодняшний день.

В камеру вошел рослый медсанбрат в грязноватом, некогда белом халате.

– Почему раньше времени? – спросил Старков.

– А что – от дел оторвал? – не слишком любезно отозвался санитар, пристраивая на табурете свою сумку с бинтами и мазями. – К тебе гости придут.

– Какие еще гости? – Старков стащил рубашку через голову.

– Начальство, – проворчал санитар. – А какое, мне не докладывают.

Он принялся перебинтовывать руку Старкову, делая это размашисто и небрежно.

– Объявят о казни? – догадался Старков и как-то посветлел лицом. – Зачем тогда перевязывать? Для виселицы и так сойдет.

– Чего тебе объявят, мне неведомо, – тем же враждебно-резонерским тоном сказал санитар. – А порядок должон быть. Врач завсегда осматривает осужденного перед казнью.

– Здоровье – это главное? – хмыкнул Старков. – Разве можно простуженного вешать? Гуманисты, мать их!.. Эй, полегче, чего так дергаешь?

– Ишь какой нежный! Чужой жизни не жалеешь, а к самому не притронься.

– Я нежный! – дурачился Старков. – И вешать меня нельзя – ручка болит. Вот подлечите – тогда другой разговор. Да при таком санитаре я тут до старости доживу.

– Авось не доживешь, – злобно пообещал санитар, закрепляя повязку.

Он собрал свою сумку и пошел к двери.

– Тебе на живодерне работать – цены б не было! – крикнул ему вдогон Старков.

Он прилег на койку, закрыл глаза, и сразу подступило видение…

Он сжимает в руке бомбу…

Великий князь, провожающий взглядом своих сыновей… Подъезжает «даймлер», откуда выскакивает молоденький адъютант с бюваром в руке, бежит к Великому князю…

Филеры начинают свое обходное движение к бомбисту…

С другой стороны приближаются унтер и солдат.

Все последующее идет в замедленном изображении.

Великий князь похлопывает адъютанта, обнимает за талию, треплет за ушком…

Гороховые пальто все ближе…

Стражники все ближе…

Адъютант прыгает в машину. Она козлит…

– Такая ваша планида! – шепчет Старков и замахивается бомбой…

Рванулась машина прочь…

Выдохнул голубой дымок Великий князь…

Чудовищный взрыв расколол мироздание…

– Хорошо, – шепчет лежащий на койке Старков. – Как хорошо!..

…Другое видение населяет вакуум его отключенного от деятельной жизни сознания.

Старков сидит за самодельным столом в крошечном закутке – земляной заброшенной баньке – и при свете керосиновой лампы начиняет бомбу. Перед ним аптекарские весы, мешочки с селитрой, порохом, бутылочки с кислотами, пружинки, проволочки, куски разного металла. Он так ушел в свое тонкое и опасное занятие, что не сразу услышал сильный стук в дверь.

Но вот услышал, и рука сама потянулась за револьвером. Он оглянулся, ветхая дверца вот-вот готова сорваться с петель – ее пинают снаружи ногами.

Старков спрятал револьвер в карман кацавейки, взял тяжелый молоток, подошел к двери и откинул крючок.

Перед ним стоял мальчик лет двенадцати с заплаканными глазами.

– Чего не отворяешь? – сказал он басовитым от слез голосом.

– А ты почем знал, что я тут? – подозрительно спросил Старков, но молоток отложил.

– Где же тебе еще быть? Все знают, что ты тут книжки учишь. Идем, тетка Дуня помирает.

– Какая тетка Дуня?

– Ты что – зачитался или вовсе дурак? Да твоя маманя. Сердце у ней.

– Ладно, ступай. Я мигом…

…У свежевырытой рыжей на снежном фоне могилы стоит отверстый гроб. В нем лежит маленькое, выработавшееся тело далеко не старой женщины – ее русая голова едва тронута сединой, в узловатых пальцах белый платочек. У гроба – пять-шесть соседских женщин и мальчик, принесший Старкову скорбную весть.

– Заколачивайте, – говорит Старков могильщикам. Лицо его сухо.

Глухо и скучно колотит молоток по шляпкам гвоздей. Ворона прилетела на соседнее дерево, сутуло уселась на ветку и вперила темный зрак в привычную ей, кладбищенской старожилке, человечью печаль.

Стучат комья мерзлой земли о крышку гроба.

Вырастает могильный холмик.

К Старкову подошел благообразный старик в полушубке и волчьем малахае. Протянул ему узелок.

– От их степенства Феодора Евстахиевича.

– От кого? – рассеянно спросил Старков.

– От хозяина усопшей. Поминальное утешение, – с почтением к дарителю сказал старик, снял малахай, перекрестил лоб, поклонился могиле и важно пошел прочь.

Старков так же рассеянно пошевелил рукой сверток: уломочек домашнего пирога с вязигой, жамки, кусок колбасы.

– Немного же вы заслужили, маманя, за двадцать лет собачьей преданности.

Размахнулся и швырнул узелок с гостинцами в кусты…

…Старкова-узника вернул к действительности ржавый звук открываемой двери. Не меняя позы, он скосил глаза.

В камеру ступил надзиратель. Заботливо придерживая дверь, дал войти еще троим: прокурору, начальнику тюрьмы и врачу.

– К вам господин прокурор, – сказал начальник тюрьмы. – Может быть, вы потрудитесь встать?

– Это обязательно? – спросил Старков. – По-моему, только приговор выслушивают стоя. Вашу новость я могу узнать лежа. Еще успею и настояться, и нависеться.

– Что вы болтаете? – грубо сказал начальник тюрьмы. – У господина прокурора есть сообщение для вас.

– Я хотел напомнить вам, – красивым баритоном сказал прокурор, – что срок подачи прошения на высочайшее имя о помиловании истекает через два дня.

– Как время бежит! – вздохнул Старков. – Совсем недавно было две недели.

– Молодой человек, – взволнованно сказал врач, – жизнь дается только раз.

– И надо так ее прожить, – подхватил Старков, – чтобы не было стыдно за даром потраченные дни. Я знаю школьные прописи. И мне не будет стыдно.

– Не рассчитывайте на отсрочку, – каким-то сбитым голосом произнес прокурор.

– А я и не рассчитываю, – равнодушно произнес Старков и закрыл глаза.

Посетители покинули камеру. В коридоре врач сказал:

– Среди террористов нередки люди твердые, но такого я еще не видел, – и промокнул лоб носовым платком.

– Я не верю в подобное мужество, – покачал головой прокурор. – Это эмоциональная тупость. Отсутствие воображения. Душевная жизнь на уровне неандертальца. Он лишен всех человеческих чувств.

– Кроме одного, – тихо сказал врач, – ненависти.

– Тем хуже, – нахмурился прокурор. – Там, – он подчеркнул <…> а раскаяния.

…Камера.

Входят те же люди: прокурор, начальник тюрьмы, врач и новое лицо – моложавый священник с жидкой бороденкой.

Старков встает. Он ждал их и потому в полном сборе: умыт, тщательно выбрит, застегнут на все пуговицы.

Сцена идет под громкую, торжественную, героическую музыку. Мы не слышим слов, да они и не нужны – все понятно по жестам и выражению лиц.

Прокурор зачитывает бумагу об истечении срока для кассационной жалобы, которым осужденный не воспользовался, в силу чего приговор будет приведен в исполнение.

Старков спокойно, чуть иронично выслушивает давно ожидаемое решение своей участи.

Врач берет его руку, слушает пульс и не может сдержать восхищенного жеста: пульс нормальный. Старков пожал плечами: неужели врач ждал иного?