Текст книги "Второе высшее магическое (СИ)"
Автор книги: Юлия Жукова
Соавторы: Елизавета Шумская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)
Глава 10.3
Из лавки травника я вышла уже в кромешной темноте. Пришлось на крыльце остановиться и нарисовать перед лицом руну для ночного зрения, а то так и на ступеньках поломаться недолго. На больших улицах в Тишме светили чародейские шары, но в таких проулках, конечно, никто на них не тратился, а окна горели только в лавке да в вонючей забегаловке напротив. И вот в свете этих окон прямо перед крыльцом кого-то мутузили.
Я застыла на тёмном крыльце. Проулок-то узенький, если спущусь, тут же заметят меня. К лешему такие радости! Я, может, и отмашусь заклинаниями, но проще затаиться да переждать. Их там с полдюжины на одного, а то и больше, так что надолго это не затянется. Жив бы остался после такого… Не то чтоб мне дело было до какого-то пьянчуги, но смертоубийство наблюдать страшновато. Да и думать потом – то ли заявлять в управу, то ли сделать вид, что меня тут и не было…
Из двери кабака высунулся мужик в фартуке и рявкнул на драчунов:
– Я вам что сказал? От моего заведения свалили в болото!
– Так уже вышли! – буркнул ему верзила с бородищей во все стороны.
– На пороге – это не вышли. Вон там канава тёмная, туда и тащите своего жмура, а мне тут ищеек из управы не надобно!
Мужики поворчали, попинали неподвижно лежащее на земле тело, но потом неохотно сгребли его за ворот и поволокли в темноту. Там что-то зашуршало, хлюпнуло да и стихло. Я дождалась, пока шаги и голоса смолкли в конце проулка – на фоне освещённой улицы тени душегубов виднелись ясно. Только тогда отлипла от стенки и осторожно спустилась с крыльца.
Ночное зрение только ближайшие десять шагов охватывало, а потому с дороги в канаве ничего было не разглядеть. Я замялась: вроде и мимо пройти нехорошо, помрёт же человек, если жив ещё. А вроде и страшно к пропойце избитому лезть. Да и что я сделаю? Лечебные руны я знала плохо, больше мазями обходилась да зельями. И тут меня как громом поразило: душечара же! Моя душечара исцеляет!
Теперь уже взял меня азарт. Я с тех пор, как впервые её опробовала, больше не пыталась, а любопытно же, получится ли нет ли? Пришлось лезть в канаву.
Мужик лежал на самом дне, в грязи, но хоть лицом вверх, и то хлеб. Лицо то, правда… Я аж порадовалась, что не при свете смотрю, а ночным зрением, а то перетрусила бы от такого зрелища. Ночное-то оно без цвета, серое всё, а там месиво страшное, не понять, где нос, где щёки. Да разве ж с таким живут?
Однако тут мужик застонал – еле слышно, но точно он. Значит, живой. Я вдохнула поглубже пару раз, чтоб успокоить и себя, и желудок, а после полезла в сумку за тетрадью. Хорошо хоть не вынула её, когда к травнику побежала. Карандаш угольный навострила, глаза закрыла и постаралась вспомнить то чувство, с каким прошлый раз чара пришла.
Тогда в душе горела мысль, что я не одна, что мне есть, на кого положиться. Этому несчастному в канаве положиться не на кого. У него никого нет, кто бы пришёл на помощь. Но есть я. И так же, как мне подарили частичку добра в тяжёлый час, так и я хочу вернуть её в мир, передать по цепочке.
Карандаш замелькал по бумаге. Я не знала, как выглядел этот человек, а на лицо его даже смотреть боялась, только по рукам возраст прикинула. Потому похожим на себя он не выйдет, но тут уж – как могу, так и помогаю. Главное, чтобы выжил. Лишь бы выжил да увечным не остался. Пусть новую жизнь начнёт, и пусть будет она добрее к нему, чем прежняя.
С последней чертой рисунок засветился золотом чародейским, и из серёдки выпорхнули сияющие бабочки. Я зажмурилась и глаза рукой прикрыла, так резанул резкий свет, а ещё испугалась, как бы не заметили меня здесь. Тут же заозиралась, благо притерпелась уже к яркости, но в проулке никто не появился, а вот человек в канаве обрёл лицо. Точно то, что я нарисовала – породистое, гладкое, с яркими бровями и ямочками на щеках. Думала тогда ещё, пускай он больше улыбается в новой жизни.
И пока я любовалась, он приоткрыл веки и глянул на меня. Ох ты ж, а глазищи-то синие, словно гладь озёрная в погожий день. И буровят так, словно на всю жизнь запоминают.
Тут-то я и очнулась. Больно надо мне, чтобы всякие драчуны из вонючего кабака меня запоминали! Подхватила полы школьного платья да и помчалась прочь оттудова, будто думала, что взгляд этот пронзающий позади останется. Однако ж, сама того не ведая, унесла я его с собой, как репей на подоле.
Глава 11.1
Перед глазами кружили яркие пятна, сливались вместе и прыскали в стороны, как воробьи с тропинки. Болело совершенно всё, но не той страшной пульсирующей болью, как пока его тащили по дороге. Той, которая говорила о сломанных костях, о незаживающих увечьях, о ранах, с которыми не выживают. Яросвет понимал, что не увидит завтрашнего дня.
И словно этого мало, пришла новая боль – свербящая, горящая, будто по венам огонь пустили. Хотелось почесать всё тело, особенно внутри. Пятна света так и кружили перед глазами, вот только глаза-то он и не открывал. Даже не помнил, как это делается. Да и сможет ли он когда-нибудь ещё открыть глаза после того, как его отделали?.. Конечно, вражины тоже целенькими не ушли, он свою жизнь дорого продал, но…
Огонь как нахлынул, так и схлынул. Стало будто чуть легче. Даже веки открылись сами собой. Вокруг оказалось темно, светилось только что-то непонятное в руках у… разглядеть толком не получалось, но вроде как девица сидела рядом. Золотой свет выхватывал из темноты синюю юбку, серую душегрею да рыжую косу. Наверное, косу. Может, лисий воротник?
Однако стоило Чудину моргнуть, как видение истаяло, оставив его одного в темноте. В мокрой и грязной темноте. Пахло сыростью, землёй и гниющей листвой. И это ещё хорошо, могло быть хуже, кабак же близко… Или нет?
Только теперь Яросвет понял, что боль вовсе отступила. Он полежал ещё немного, моргая и собираясь с силами, а потом подтянул руки и оттолкнулся от вязкой глинистой земли. Мокрая гуща полезла меж пальцев, тело казалось чугунным и не хотело гнуться, но кое-как он всё же справился – сел, потом встал на карачки и наконец выбрался из канавы на дорогу. Голова кружилась, в темноте он не понимал, где верх, где низ, и по привычке сотворил огонёк. Несколько мгновений смотрел на него, осознавая, что магия вернулась. Тут порадоваться бы, но чувства ещё не очнулись. Хватило только разумения чуть пригасить свет до едва живого, чтобы не привлечь лишнего внимания. Вот с ним в кулаке Яросвет и вышел кое-как из проулка.
Чем дольше он шёл, тем легче становился каждый шаг, словно что-то позади ослабляло хватку. Что же там было, в этом кабаке, что полностью отняло его магию? Не оно ли ощущалось тяжким бременем? И если так, то почему девицы не коснулось? Она ведь точно творила чародейство.
На постоялый двор Чудин ввалился уже почти в нормальном состоянии, только грязный, как в хлеву валялся, и злой, как леший пред зимой. Хорошо хоть не попался никто из обслуги под горячую руку – дело было уж к ночи небось, брёл-то он едва-едва. Порадовался, что комнату снял на первом уровне, а то даже мысль о лестнице сейчас казалась пыткой. Хотелось только одного: упасть лицом в сенник да забыться сном мертвецким до завтрашнего вечера…
Но нет, не в грязище же спать! Может, это гордость или упрямство взыграло, аЧудин всю жизнь был упёртым, как стропило. Да он лучше сдохнет, чем так опустится, что ляжет спать под коркой грязи. Нет уж, раз добрёл до постоялого двора, то и до кадки с водой добредёт, не развалится.
С этими мыслями Яросвет присел на край сундука у двери и дотянулся до шнурка, что дёргал колокольчик в людской. Спина не держала вовсе, так что он поставил локти на колени, а лоб упёр в кулаки и так дождался мальчишки-подавальщика.
– Помыться мне сделай, – велел Чудин, как только дверь открылась.
– Эк вы! – изумился тот. – С возу упали, что ли?
Чудин пустил в него лёгкие стрекающие чары, и пострел тут же испарился, а вернулся с большой кадкой, в которую за несколько ходок натаскал тёплой воды. Яросвет честно попытался раздеться самостоятельно, да не вышло, пришлось всё же терпеть мальчонкину помощь, как ни больно было от этого Яросветовой гордости. Наконец он уселся в кадку, а на голову ему полилась вода из черпака. Чудин с силой растёр лицо, промыл слипшиеся от грязи волосы, запрокинул голову и…
– Э! – воскликнул мальчишка. – Так это ж не вы!
– Чего? – Чудин уставился на него. Зрение его вернулось к прежней остроте, и веснушчатого паренька он видел чётче некуда. – Как не я?
– Ну, не тутошний вы постоялец, – пояснил обалдевший мальчишка. – В этой комнате господин носатый такой живёт, щекастый, а вас я впервые вижу! Вы что же, комнаты попутали?
Вот только этого не хватало! Чудин осмотрелся. Да нет, сундуки его, вон и опашень маковый на кровати, где он его бросил, валяется.
– Чушь не пори, поливай давай, – рыкнул он. Паренёк ещё поартачился, но созданный в воздухе светящийся хлыст его быстро вразумил.
Наконец отмытый и едва живой Чудин всё же добрёл до вожделенной кровати и прямо как был рухнул поверх покровов, только в опашень завернулся. Так вот и продрых до следующего полудня.
А когда встал, задумался: что ж такое мальчишка вчерашний нёс? С кем он его попутал? Нос ему, видите ли, недостаточный! Да носа крупнее, чем у Чудина, во всей столице не сыскать. Задумавшись, ощупал он свой нос и… Рванул к сундуку, где у него переговорное зеркало лежало. Оно переговорное-то только, если чары оживить, а так зеркало и зеркало, морду лица отражает.
Вот только из зеркала смотрело на него лицо чужое вовсе. Красивое, опрятное, даже в чём-то благородное, но совершенно незнакомое. Только глаза его синие, холодные с того лица глядели, как сквозь картинку с дырками.
Яросвет и так, и этак вертел зеркальце, но оно, упрямое, все равно показывало неизвестный лик. Тогда Чудин метнулся к тазику умывальному, налил туда воды из стоящего рядом кувшина и попытался разглядеть своё отражение. Получилось это далеко не сразу, да и чёткостью оно не отличалось, однако, несомненно, морда другая.
Он ощупывал её снова и снова, вновь рассматривал в зеркале, даже в лезвии ритуального кинжала, пока не вынужден был признать, что после вчерашних событий лицо его стало совершенно другим. Это порождало столько вопросов… Например, как доказать, что он – это он. Друзьям-то можно какие-то только им известные вещи поведать, а вот всем остальным? Представив себе вал сложностей, что последуют за этаким перевоплощением, Яросвет поморщился. Даже морщился этот новый человек красиво, что за Чудиным отродясь не водилось. Он в раздражении отбросил зеркальце. И тут ему в голову пришли сразу две мысли.
Первая: девица-то, если она всё же была, а не привиделась ему от боли, похоже, связана с теми одинаковыми трупами, раз умеет лица подделывать. Видать, думала, окочурился он, и, чтобы не опознали, подправила.
И вторая: с этаким-то лицом новым ему ничего не стоит в Школу провинтиться, уж теперь-то его мать родная не узнает, не то что ректор.
А на девице синее платье было – наверняка или ученица, или учителка-колдовка, они ж все в Школе в синем ходят.
Глава 11.2
– Вот скажите мне, други, – на следующий день Яросвет связался по зеркальцу с Олехом и Миляем, – как мы опознаем знакомого среди других людей?
– Думаешь, кто-то из близких сможет под чужим ликом узнать своего родственника или друга?
Яросвет для вызова не брал зеркальце в руку, как вообще-то положено. Провёл ритуал чародейский, а потом положил его на стол так, чтобы из него можно было только балки пыльные видеть. Но это не помешало Чудину словно своими глазами узреть Олеха Тёмного. Яросвет знал: тот сейчас, оперевшись спиной на стену дома, сидит на высоком крыльце и попивает крепкий, горький травяной отвар, обязательно с мятным листом.
– Навроде этого, – вздохнул Чудин.
– Задачка… – Олех явно задумался. – Человек – это же не только лик. Тело, походка… как там в Сторожевом приказе пишут, приметные черты. Чары… особенно душечара.
– Замечательная догадка, – Яросвет подумал, что девицу ту рыжую – рыжую ли? – можно по душечаре искать. Очень сильная была. – Миляй, а ты что скажешь?
– М-м… утро… – пробурчали из темноты, отразившейся в зеркале, – что ж вам, лиходеям, не спится-то?
Чудин засмеялся.
– Вот тебя, Миляй Разумник, опознать легко: если вдруг ты встанешь рано по утру, тебя точно подменили, – Олех усмехнулся. Он, как и Яросвет, мог работать в любое время, но предпочитал раннюю рань.
– Хррр…
Яросвет не поручился бы, что Миляй шутит, а не заснул на самом деле.
– Так что, ни одной идеи у умника-Разумника нет? – подначил он.
Зеркало всё-таки отразило заспанную физиономию Миляя на пуховой подушке. Он душераздирающе зевнул и потёр глаза.
– Словечки всякие. Темы важные для него. Привычки. Голос. Надо это… – он снова зевнул, чуть не вывернув челюсть, – смотреть, кто резко переобулся и теперь свистит по-другому.
– Расспросить надобно, – Олех задумчиво потёр подбородок. – Что-то, что другим неведомо.
– Ну, расспрашивайте, – Яросвет вздохнул и взял-таки зеркальце в руку.
Наградой за смелость ему стал ошарашенный вид друзей. И правда, весьма забавный. Зато спустя пару мгновений потрясённой тишины посыпались вопросы:
– Ты вообще кто⁈
– Да как⁈
– Ярош, ты где⁈
– Что с Ярошем?
Пришлось успокаивать, тысячу раз повторять «да я это, я», объяснять, рассказывать и пересказывать, а потом отвечать на сотни вопросов, которыми пытались подловить его Олех с Миляем.
Нескоро друзья успокоились и нет-нет да и кидали на него подозрительные взгляды.
– Знаешь, друже, – через какое-то время произнёс Олех, – потерять своё лицо, конечно, грозит множеством неприятностей, но так тебе, право слово, лучше.
– Это он хочет сказать, – влез проснувшийся от потрясения Миляй, – что рожа твоя изрядно похорошела, и теперь ты молодец не просто добрый, но и красный.
– Кикимора твоя мама, Миляй, – ругнулся Олех. – Как скажешь вечно… – и обратился уже к Яросвету: – Что делать будешь?
– Хочу в Школу устроиться, – поделился Чудин. – Учащимся поздновато, но могут учительствовать принять.
– Тогда нужны чистые грамотки, – мигом отозвался Тёмный.
– И слава… не как у тебя, – поддакнул Миляй. – Добрая слава то бишь. Какой-нибудь чародей с дальней границы.
– Да, – кивнул Олех. – С какой-нибудь болячкой, в бою полученной. От чего боле служить не может.
– Только такое, чтобы изображать не нужно было, – поморщился Яросвет. – По крайней мере, постоянно. Спалюсь же.
– Подумаем, – глаза Олеха озорно сверкнули. – Что, Ярош, все девки теперь твои будут? Назначили лису курей сторожить.
– Тьфу на тебя! – Чудин сотворил охранный знак. – Только любовных страстей с какой-нибудь девицей на выданье мне не хватает!
– Там и учительницы есть, – Миляй сделал вид, что тема ему не особо интересна. Хотя все знали, что он не ровно дышит к дамам на годков пять-семь постарше.
– Учительницы запросто могут оказаться замешаны, – помрачнел Яросвет. – Мне не понравилось, как меня вчера били. И умирать в канаве не понравилось. Поэтому, други, подумаем, что всё это означает. Недобрый случай это или…
– Стучит кто-то, – одновременно отозвались Олех с Миляем.
– Кто-то в нашем приказе, – добавил Темный. – Надо все грамотки в обход наших приказчиков делать.
– Но волчар этих уже на месте собирали, – Разумник покачал головой. – Может, кто и в местной страже есть.
Яросвет вздохнул. Он пришёл к тем же мыслям. И это ему ужасно не нравилось. Эк злое деревце-то разрослось, где только корни ни пустило. Друзья потребовали от него осторожности, бдить во все глаза, по опасным местам не лазить. Впрочем, Чудин подозревал, что и Олех, и Миляй прекрасно понимают, что как служба велит, так он и сделает.
Уже через сутки в окошко Яросвета постучался чародейский голубь со знаками купца Птицына прямо на крыльях. Все знали, что его птахи поднимают до трёх гривен веса, никому чужому в руки не даются, а сбить их невозможно. Только стоили такие перевозки весьма немало. Явно Разумник раскошелился. Он любил порой этакие широкие жесты.
В особой котомке у голубя лежали грамоты на Яросвета Лиходеева, последних семь лет нёсшего службу на южной границе и отправленного в более обжитые места из-за болезни печени.
– З-з-заразы, – поделился Яросвет с зеркалом. – Люблю сил нет.
Глава 11.3
Казимир Всеславович Ящур утирал шитым платочком блестящий лоб. По обеим сторонам от полированной лысины у него росли чуть вьющиеся седые волосы, что придавало ему сходство с грибом-зонтиком. Длинная же и тонкая бородка напоминала ножку того гриба. Вот Зонтиком его за глаза и прозвали все ученики Школы.
А взопреть его чело сегодня заставило вот что: как заведено, по пятницам все учителя Школы собирались на внутренне вече – обсудить учеников да уроки, погоду, рецепт бормотухи, ну и просто на людей посмотреть да себя показать. Надо же как-то Ящуру проверять, все ли в уме или кто-то от работы тяжкой с глузду двинулся. Собрались, значится, в учительской, чаи распивают, отчитываются. А учитель травоведения, Насон Добрынич Бурачок и давай Загляду Светославовну умасливать, покажи, мол, и покажи зверюшку волшебную.
Дело-то в том, что Загляда это мастерство освоила одна на всю Тишму. Поговаривали, что, мол, придумала она помощников чародейских, но Ящур знал, что это не целиком так. Училась она у первых чародеев, и те первых зверей призывали, да не очень у них это дело шло, непредсказуемо и ненадёжно. А Загляда нашла метод, в коллегиях его защитила и потому и получила приглашение преподавать в Тишменской школе, что лучше неё его никто не знал.
Так вот, Бурачок, конечно, изрядный Бурачок, но слово доброе к молодке завсегда подберёт, как ключик. Не выдержала Загляда напора, уступила да выпустила синичку сияющую, цветами расписанную. Та поскакала по её ладони, покрасовалась, а потом возьми да и напади на учителя! Да не на кого-нибудь, а на Будимира Любимыча Белокопытова, княжеского ставленника! Вот так прямо с места сорвалась, да клювом в лоб ему и воткнулась! А он – даром что защитные чары преподавал – даже не закрылся никак, только ртом хлопнул. И тут же его лицо как-то… оплыло, словно свечка.
Взревел Белокопытов, за рожу схватился и дал дёру из учительской. Никто и очнуться не успел, как он уж из здания вылетел и к воротам помчался – видели его, так и бежал, лицо закрывши. А боле о нём ни слуху ни духу: за вещами не являлся, в присутственные места не заходил, целителей не звал и ровно исчез посреди города, как не бывало.
И вот сидел теперича Ящур-Зонтик над стопкой писем и утирал разгорячённый лоб. Потому что из тех, кто изъявил желание место Белокопытова занять, никто не годился ну просто отчаянно. Кто силой обделён, кто сам неуч, кто жулик, кто выпивоха, в общем, ни одного приличного человека!
А меж тем занятия по чародейской защите со следующей седмицы и у первогодок должны начаться, вот как только первые проверочные пройдут, так и сразу… Раньше-то они совсем ни бельмеса, опасно это. А у тех, кто постарше, уже в понедельник урок стоит! И что с ним делать? Самому к ученикам выходить? Так он никогда не делал такого, даже не знал, с какого конца браться-то за них… Он и назначен сюда был за придворные заслуги, так сказать, на почётный покой… А какой тут покой, если целый зал сорванцов пасти?
Пока он так размышлял, в дверь постучали. Зашёл помощник его, правая рука, Анчутка. Он так-то Антипка, но изворотливый, как чёрт, вот и прозвал его Казимир Всеславович по-доброму.
– Ваше мудрейшество, – обратился Анчутка, прикрыв дверь. – Туточки проситель явился с грамоткой, желает учительское место получить. Гнать взашей или вежливо отправить?
Ящур даже не сразу слова в смысл сложил, так задумался крепко. Зато когда сложил…
– Какое гнать⁈ – взревел он. – Ты давай его сюда быстрее, пока не сбежал, а коли слинять надумает, свяжи покрепче и волоком тащи! – сказал и опомнился: – А он хоть трезвый?
– Да равно что хрусталь горный, – ответствовал Анчутка. – Одет причино, в цирюльне побывал, даже водой душистой набрызган. И грамотка при нём из столицы, вроде как военный чародей на покой вышел по ранению…
– А куда ранение-то? – прищурился Ящур. – Не в голову ли?
– Указано: в печень! Небось потому и не пьёт.
– Сказочно! – выдохнул ректор. – Зови давай да чаю нового принеси, чтобы только из самовара. И с пряниками! – крикнул он уже вдогонку расторопному помощнику.
Вскоре послышались голоса, и в приёмную ректора размашистым строевым шагом вошёл проситель. Был он высок, широкоплеч, облачён в синий кафтан из тонкой шерсти с атласным подбоем, а с лица – ну всё равно что статуя античная. Нос прямой, как по правилу начерченный, о скулы порезаться можно, вот только глаза… Знакомые какие-то глаза, синющие такие… Но как Ящур ни старался, припомнить не смог.
– Яросвет Лютовидович Лиходеев, полковой чародей в отставке, – отрекомендовался гость. Что-то в его голосе было такое… Вроде как неприятное воспоминание пробуждающее. Имя ещё это, Яросвет. Знавал Ящур Яросветов человек восемь, и ни один из них приятным не был. Случается такое с именами. – Разрешите представить послужную грамоту?
– Да вы садитесь, садитесь, – Казимир Всеславович указал на кресло плетёное. – И грамотку давайте, а как же, а покамест скажите, какой предмет-то готовы взять?
– Да любой, – пожал плечами Лиходеев. – Я, может, звёзд с неба не хватаю, так и дурью не страдаю. Мы, люди военные, нам что велено, то и исполнено. Скажут обучить от сих до сих, так и обучу.
Зонтик успел уже в грамотку вчитаться, но, заслышав такие слова, поднял на нового учителя глаза, полные обожания. Вот бы все так! Это ж насколько проще было б с оболтусами малолетними, ежели б каждый учитель учил ровно от сих и до сих, не страдая дурью! Как вон эта краля Загляда…
– Это нам оченно было бы пользительно, – выдохнул он. – А то вон у нас что творится, одна со своим помощником чародейским совладать не может, другой вообще утёк, как вода сквозь сито… – Тут он заметил, что на лице у просителя вырисовывается вопрос, и быстренько беседу свернул и схватился за бумаги. – Так, договорчик подпишем сейчас, а учить будете… Эту, как её, защиту чародейскую! Уж наверное вам с войны-то дело привычное?
– М-м, – протянул Лиходеев с видимым удовольствием, получая от ректора подписанный свиток с магической печатью. – Это же значит боевые чары? Да завсегда!
– Какие боевые⁈ – возопил Ящур, но магия уже скрепила договор.
