Текст книги "Второе высшее магическое (СИ)"
Автор книги: Юлия Жукова
Соавторы: Елизавета Шумская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)
Глава 7.3
Купеческая дочка кривила губки, фыркала, когда ей предлагали разные вещицы, но заинтересовалась яркой-преяркой птицей, такие павлинами прозываются.
– Волшебная вещица, – страстно шептал лавочник. – Чары на ней мощнейшие. Красоту вашу будет хранить, пуще пса сторожевого!
Девица закатывала глаза и гладила безделицу.
– Ну и сколько хочешь?
– Двенадцать золотых! – выдохнул продавец, сам ошалев от собственной смелости.
Даже мы с девицей от удивления аж переглянулись.
– Да ты сдурел, псина смердячая⁈ – возмутилась купеческая дочка. – Да этой ерундовине цена – две серебрушки в базарный день!
– Да вот вам моё честное слово, боярышня, столько и стоит! Тут работа тонкая да чароплётство искуснейшее! Век воли не видать.
– Нет там никаких чар, – не удержалась я. – Тут вообще магических вещей почти и нет. А на этой павлине так и вовсе.
– И каменья не настоящие, – отправив мне благодарный взгляд, повела войну дальше девица.
– Да кого вы слушаете, княжна⁈ Эту нищебродку, которую я только из жалости пустил погреться⁈
– Дурак ты и пустобрёх. За версту же видно, что девица на чародейку учится. Может, мне по подружкам пройтись, да рассказать, как меня тут обмануть пытались?
Приказчик с лица спал и начал лепетать что-то совсем уж невнятное. По итогу павлина досталась купчихе за скромные десять серебрушек и одно обещание не губить дурака.
– А мне вот эту отложи, – ткнула я пальцем в первую попавшуюся безделицу. – За денежкой схожу, может, и куплю.
Возвращаться я не собиралась, но уж больно смешно было смотреть, как злится мужик. Купеческая дочка получила свою покупку и степенно вышла. Приказчик мигом преобразился обратно, куда там перевертышу.
– Вон пошла, – прорычал он. – А то прибью ненароком.
Ну я и пошла. Всё мне и так понятно уже, есть что барину рассказать.
К моему удивлению, недалеко от лавки меня поджидала давешняя купеческая дочка, явно пребывая в предовольнейшем настроении.
– Любава Малинкина, – представилась она первой. – Благодарствую за помощь.
Вот и познакомились.
Любава носила прозвище Малинка, которое шло ей неимоверно. Она-то и посоветовала мне зайти в соседнюю лавку, ту самую со странным названием «Ушлая побегушка». Купеческая дочка тоже не знала его истинного смысла, но утверждала, что там и товар, и торговки получше. Проверим.
Лавочка и правда оказалась уютной: чистой, светлой и украшенной. Ещё и каким-то цветком пахло, едва ощутимо, но так приятно! Сразу возникало ощущение, что пришёл в гости к доброй волшебнице.
Любаву тут тоже знали, но такого представления не устраивали. А вот чаю налили как ей, так и мне. Так с чашечкой я и прогуливалась вдоль витрин, отмечая, как толково они собраны – не свалено всё в кучу, а по назначению, цветам и материалам разобраны. Комплекты же рядом лежат. Я даже уже хотела похвалить хозяйку, но тут увидела… её!
Животинка походила на хорька, но уж больно странного окраса: спинка и бока жёлтые, но с коричнево-рыжими пятнами и полосками, а брюшко – чёрное. Мордочка совсем смешная: у рта белая, кончики больших круглых ушей тоже, а ещё белая же широкая полоска над глазами, будто кто-то эту мордочку широкой кистью обвёл. Как я это разглядела? Зверушку выполнили из эмали.
– Это финифть, – лавочница безошибочно определила мой интерес. – Работа дивная, мастерица над ней работала с душой. Смотрите, какая мордочка выразительная.
Что есть, то есть. Животинка смотрела подозрительно и даже сердито. На милой мордочке это выглядело смешно, но ведь у неё и зубки были.
– Это что же за зверь такой дивный? – засмеялась Малинка. – Разрисованный.
– Это перевязка, Любава Вышевитовна, иногда называют ещё перегузной, уж не ведаю почему. Водится зверь такой, родич куницы, более известной у нас. Сурова, что медведь, а сама маленькая, шустрая. Но как войдёт в раж, так держись. Шипит, ворчит, распушается, вообще никого не боится. Вот только…
Я, уже почти влюбившаяся в эту боевую малышку, насторожилась.
– Одна она у нас. Уж не знаю, как так вышло, но вот видите, она на ухо надевается, – лавочница приложила украшение к себе, вызвав у меня жгучее чувство ревности. Однако я отметила, что зверёк действительно будто обнимает край уха от самого кончика до мочки. – Кафф, называется, то есть дырки в ушах не нужны. Но пары ей нет. Думали в кулон переделать, но форма уж больно занятная. Хотите посмотреть?
Разумеется, я хотела. И не только посмотреть. Взяла в руки, погладила злющую мордочку и умилилась. Маленькая, а себя в обиду не даст. А что одна… так мне и нужна одна. На кой мне два шепотка в голове? Там и так порой перебор с мыслями.
– И сколько?
Ох… вот уж точно, когда вновь задумаешься о каком-нибудь опасном промысле. Но тут в бой вступила Любава, картинно схватившись за сердце и возмутившись, что непарная странная вещь, непонятно как держащаяся на ухе, столько стоит.
В общем, торговалась она так, что павлина могла устыдиться, что за неё этакая битва не шла. Я только в нужных местах вздыхала и жаловалась на горькую судьбу свою, да порой строила совсем уж печальную мордочку.
Вышли мы победителями: малышку-перевязку отдали нам за вполне приемлемую цену. И то Малинка на улице уже фыркнула и заявила:
– Да я уверена, её вообще за грош взяли, ибо пары-то нет! Так что они не внакладе, уверяю тебя.
Я от чувств даже обняла свою неожиданную помощницу. Тут же испугалась собственной порывистости, но Любава только засмеялась довольно и обняла в ответ.
– Расскажешь мне потом, какое чародейство с ней сотворишь?
– Расскажу, конечно! Ещё и тебе сделаю что-нибудь. За помощь да подсказку.
– Не откажусь, Велюшка, – вновь засмеялась она. – Хоть не за этим помогала, однако кровь папенькина купеческая не даст мне отказаться. Да и вообще… заходи в гости, глядишь, и найдём, о чём сговориться.
На том и расстались, а я отправилась к заказчику своему, дабы получить ещё парочку радостей: забрать монетку за работу и всласть нажаловаться на хама-лавочника. Отличный день, я считаю.
Глава 8.1
Как водится с отличными днями, надолго его не хватило.
Купец сказал, что ждать меня будет в своей лавке на соседней улице. И опять велел мне считать дома от перекрёстка. «Чудовые вещицы» должны были быть в седьмом. Я, правда, особо не надеялась на точность моего заказчика, памятуя прошлые мытарства, и, увы, не ошиблась. Означенной лавки не нашлось ни в седьмом, ни в восьмом, ни даже в девятом доме. Ради интереса я дошла до конца улицы и начала считать от другого перекрёстка. Нужный магазинчик оказался шестым. Шестым – с одной стороны, десятым – с другой. Вот такой курьёз.
Я вгляделась в вывеску и поняла, что «Гадочный чародей» – это на самом деле ерунда. Совсем ерунда… А вот сравнить свой товар с тем местом, которым мужчины от женщин больше всего отличаются, – это надо иметь талант. Талантище я бы сказала. Как не разорился ещё… со своими удовыми вещицами. Или может, всё верно, просто срамное что-то продаётся? Чур меня, чур. Надо зайти посмотреть обязательно.
В лавке купца не оказалось. Почему я не удивилась? Смешливый молодец, что стоял за прилавком, сказал, что заказчик мой ждал-ждал меня, не дождался и пошёл подкрепиться. Сидит напротив в корчме, что прозывается «Вкусная утка».
Разумеется, утка оказалась кусной. Я не знала уж, смеяться мне или плакать. Вроде и мелочь обычная: батюшка тоже жаловался часто, что у купца вечно то буква с вывески отвалится, то краска потечёт, то тень как-то неудачно падает – и получается сплошное непотребство. Но третий случай за день?
Может, это взор так привлекают? Зацепишься им, посмеёшься, да и зайдешь… Ежели это так, то рисковый мужик этот барин!
В этот раз мне повезло: нашёлся купчина! Сидел он, обложившись блюдами из утки, и тяжко вздыхал: всё сразу в рот не лезло.
Я подошла поближе и примостилась напротив, чему тот дико обрадовался. Хотел мне из кувшина пива налить, да я отказалась, но на квас уже согласилась. Слабость моя, жуть как люблю его.
– Скажите, Вакей Жарович, а чем же вам чародеи не угодили и почему вы так плохо о собственном товаре отзываетесь? – сделав глоток, коварно спросила я.
Тут купец пивом-то и поперхнулся.
– Поясни! – потребовал он.
Я и пояснила про вывески. Вакей Жарович Быстров ругался так, что я аж заслушалась! Ни одного сквернословия, но как образно! Надо бы научиться.
– Про уд я видел уже, – вздохнул мой наниматель, выпустив пар и трогательно покраснев. Возможно, от пива. – Пьянчуги какие-то сбили. А вот «Чародей»… Придётся чинить.
И вздохнул так тяжко, что только посочувствовать.
– Сплошные траты, сплошные! А дохода с гулькин нос.
– И я знаю почему, – оживилась я. Развернулась, можно сказать. Поведала и о мешках под ногами, и о свете тусклом, и о чае с баранками, и о пальцах грязных, взгляде оскорбительном, и о том, что не спросил, не помог, да ещё и обмануть пытался. Вспомнила все-все мелочи. И что товар неправильно лежал, и что цену завышали, и что в конце вовсе послали.
– Слышала, мол, не обманешь – не продашь, – покачала я головой. – Но не в делах же чародейских. Этак одна вещица без чар продастся, вторая, а потом молва пойдёт, что волшебства в этой лавке нет, лишь сплошной обман за дорого.
На Вакея Жаровича смотреть было больно. Теперь он стал уже откровенно красным. А потом я поведала, как приказчик перед Любавой стелился, причём, на глазах у меня. Заказчик мой и вовсе кулаки начал сжимать, разве что не рыча от гнева. Хоть бы не прибил в ярости этого хама…
– Ужо я ему… – Быстров сглотнул, пытаясь взять себя в руки. – Вот так… с лёгкостью замарать честь мою… Я её годами… А он…
Купец шлёпнул передо мной две серебрушки и велел половому собрать мне утку с собой. Я даже и сказать ничего не успела, как мне всучили в руки котомку со всякой снедью.
– Бери-бери, знаю я… небось, впроголодь там живете, – мужчина расплатился и за свой обед, и за утку мою. – А я тебе благодарен. Приходи через пару-тройку денёчков, будем остальные лавки проверять. Чует моё сердце, без открытий неприятных не обойдётся.
– Хорошо, приду, – обрадовалась я. – А вы…
– А я пойду морду бить, – Вакей решительно поднялся. – Гнать поганой метлой, взашей, с позором, с волчьим билетом, да я…
Где-то на этом моменте купец и скрылся за дверью. Я же допила квас, проверила, что мои честно заработанные серебрушки удобно легли в зачарованный кошель, выдохнула, да и тоже пошла. Планов море-океан!
На рынке я прикупила ещё цинской бумаги, чернил особых и даже одну тончайшую кисточку из беличьего хвоста. Моя прежняя уж совсем поистрепалась. Вдохновившись своей новой подругой, торговалась как… как Малинка! И всё получилось. Скинули прилично, обругали, а потом сказали приходить ещё, мол, редко когда встретишь человека с пониманием. Так что я шла довольная-предовольная, прижимая к себе котомку со своими сокровищами и улыбаясь во все стороны.
Вот только улыбка моя быстро поблёкла, стоило наткнуться взглядом… на отца. Он стоял у выхода с рынка и явно ждал. Неужто кто-то рассказал ему, где я сейчас прогуливаюсь? Могли и сказать, батюшку моего так-то полгорода знает.
И что мне делать было? Пошла навстречу, стараясь приготовиться к разговору, несомненно, тяжкому.
Глава 8.2
Может, стоило мне всё же рассказать о том, что жила я уже в будущем и без чародейской грамоты? Нет, точно решат, что рехнулась я от чар. Сердце сжалось, аж в груди закололо. Папенька мой любимый, соскучилась я по тебе. По твоим смешным побаечкам о прошедшем дне за ужином, по грубоватой заботе, по тому чувству надёжности, что всегда рядом с тобой ощущала… Папенька, но именно это и вырвет у тебя будущее. Сейчас ты крепко на ногах стоишь, а будет время, когда земля под тобой покачнётся, и больно мне будет уже от вида твоей растерянности, духа твоего сломленного. Не хочу я, чтобы ты снова ощутил это на себе. Не заслужил ты такого. Да и я не заслужила, папочка, умирать в Ухтише-озере.
– Здравствуй, батюшка, – как же тяжко смотреть на него разгневанного. Как горько видеть обиду и разочарование во взгляде его.
– Я-то здравствую, доченька, – угрожающе проговорил он, уперев в меня взор обвиняющий. – А вот ты явно забыла, что матушка у тебя слаба здоровьем, раз позволяешь себе такие фортеля выкидывать!
– Отец, – я покачала головой, – ну зачем ты так?
– Как? Как⁈ – он увидел, что вокруг собирается народ, схватил меня за локоток и оттащил за пределы рынка. – Ты хоть понимаешь, что теперича тебя никто приличный замуж не возьмёт⁈ Где это видано, чтобы девица незамужняя из родительского дома да в ночь утекла⁈ Да куда⁈ На ведьму учиться!
– На чародейку, пап! – начала злиться я. – И я сказала, что таков мой выбор. Если уж дали мне боги эту силу, глупо выкидывать её. Аукнется потом этакая неблагодарность.
– Знаешь, что аукнется точно? – ещё сильнее рассердился отец. – Твоя выходка матери ой как аукнется! Ты хоть раз подумала, каково ей сейчас? Она какую неделю уже с постели не встаёт, зовёт тебя, плачет днями и ночами!
Меня аж тряхануло от страха. Мамочка моя! Слёзы на глазах тут же навернулись. Хотелось всё бросить и бежать, бежать к ней. Упасть на колени и молить о прощении. Лишь бы выздоровела!
– Что с мамой? Доктора вызывали?
– Шарлатаны эти твои дохтура! – отмахнулся отец. – Бабка Будана приходила…
Он что-то там ещё говорил про зелья, порошки да травы, а меня будто яростью кто в один мир наполнил. Ибо помнила ту страшную зиму, когда матушке действительно было плохо от жуткой горячки, силы все из неё выпившей. Отец тогда бегом бежал за иноземным доктором, золотых ему отдал немеряно, лишь бы матушку излечили. А тут значится, она неделями плачет, а он бабку Будану позвал, которая полгорода лечила одним единственным отваром из трав – слабительным! – и считала его спасением от всех болезней. Вот и выходит, что брешет батенька, как сивый мерин. Может, маменька изображает из себя болезную, а он всё видит, но идёт у неё на поводу, ибо ежели у мамы случилось такое настроение, значит, ей того хочется. А, может, и просто страхом моим её потерять играется, давит, чтобы я вернулась и сидела сиднем при них, пока в старую деву не превращусь!
– Знаешь, пап, это нечестно, – с трудом произнесла я, вклиниваясь в долгожданную паузу. – Ты ведь всё это говоришь, потому что знаешь, как я вас с маменькой люблю. И с помощью этой любви ты жизнь мне сломать хочешь?
Отец аж осёкся. Посмотрел на меня, будто в первый раз увидел. А у меня из глаз слезы так и потекли. Только странные какие-то: обычно они только мешают говорить, а тут слова из меня так и посыпались.
– Я всегда вас слушалась, радовать старалась. Не просто сбежала, а объяснила, уговорить вас пыталась. Разве ты знаешь будущее? Или маменька? Так почему ты считаешь, что твоё решение правильней моего будет?
– А ты не сравнивай! – рявкнул он. – У меня опыт ого-го какой! Ты, пигалица мелкая, жизни не знаешь, злых людей не видела!
Ох папенька… видела, видела…
– Все это колдовство, – продолжил яриться отец, – не было его раньше и не будет дальше!
– Так раньше и колеса не было, на огне без печи готовили и землю не пахали! Да и не об этом разговор, – я с трудом распрямилась, сама до этого не заметив, как голову склонила, да плечи опустила. Слезы зло вытерла. Котомку с уткой на плече поправила. – Не смей меня здоровьем матушки пугать. Подло это и жестоко!
Мне на миг даже показалось, что отец смутился, но лишь на миг.
– А что мне делать⁈ Стоит нам с матушкой из дома выйти, только и разговоров, что дочь моя невоспитанная, презрев волю нашу, сбежала из дома аки тать в ночи! Ты хоть представляешь, как на нас соседи смотрят? Дочь – ведьма! Разве что пальцем не тыкают.
– Ежели тебе не хватило ума сказать, что сами отвезли учиться, кто же тебе дурак? – не выдержала я.
– Ты нас обоих в гроб вгонишь! – побагровел отец. – Вот уж не думал я, что мы так плохо воспитали собственную дочь, что однажды услышать такое придётся!
– Пап… – мне и правда стало совестно. – Прекрати… прошу тебя.
– Как в голове твоей хоть немного ума появится, тогда и прекращу. Всё, достаточно, наигралась в чародейку, а теперь домой! К матери! На коленях прощения просить, может, хоть это её на ноги поднимет!
Он попытался схватить меня за руку, но я отпрянула. Будто прошлое и будущее в один миг соединились во мне, и стало ясно как день-деньской, что если я сейчас подчинюсь, то мы все втроём проиграем. Не для того мне судьба второй шанс дала, чтобы я вновь его профукала.
– Нет, отец, – глянула строго и хмуро. – Мне жаль, что матушка не здорова. Но мой путь выбран. Примите это.
И развернулась, уходя. Вроде как высохшие в перепалке слёзы вновь подкатили к векам. Но я не позволила себе рыдать и убегать. Просто пошла прочь, стараясь не вспоминать, каким отчаяньем и яростью исказилось лицо отца после слов моих.
Глава 8.3
Яросвету Чудину не раз в его жизни выпадало вступать в бой. Выходил он супротив и чудищ, и лихих людей, и врагов лютых, видом отличных, и своих, почти родных рож из соседнего княжества. Случалось ему и в засады попадать. Из всего этого он вынес и опыт немалый, и славу бесстрашного, опасного чародея и, главное, чутьё особое. Оно безошибочно отделяло простую опасность от совсем уж дрянного дела.
Вот сейчас Яросвет стоял над трупом, к которому его вызвали, и буквально слышал внутри себя вопли чуйки: «Поруха, Ярик, поруха!» И был полностью с ней согласен. Попал так попал.
Нет, покойничек преставился не из-за убийства жестокого или ритуала колдовского. Вполне себе рядовой несчастный случай: с лошади по пьяни навернулся. Может, сам, может, помогли. Это ещё предстоит выяснить. Впрочем, дело совсем в другом.
Обычно на такие трупы Яросвета не дёргали. Однако сейчас со свёрнутой шеей на мостовой лежал сам Радило Сбычеславович Большебородов – важная птица в стольном граде, боярин, богатей, царский советник, пусть не из ближнего круга, но из среднего так точно.
За такого покойничка спросят и в Колдовском, и в Сторожевом приказе. А потом ещё и царь обязательно поинтересуется, нашли убивца или зря деньги казённые на вас тратятся?
Это само по себе неприятность немалая.
Но чутьё заходилось в визге не от этого. Всё было куда страшнее… Буквально за пару часов до этого городская стража по чьему-то навету отправилась ловить татей, намедни разграбивших дом одного купчины богатенького, хуже того, поставщика царского двора. Вот и вышло шустро: только извет получили, сразу оружие похватали, да на дело отправились. Взяли татей тёпленькими, со всем награбленным, но кроме этого в подвале притона, где те засели, выволокли тело со следами пыток. Что уж хотели от бедняги, никто не знал, но страшно то, что это был Радило Сбычеславович Большебородов.
По крайней мере, походил на него невероятно. Богатой – да если честно, почти никакой – одежды на нем не было, как и каких-либо украшений, которые он обычно носил в немалом количестве. Но как похож! Слуга Большебородова опознал его мгновенно. Жене и брату ещё не показывали, уж больно вид был непотребный: в одних портках, со следами пыток, измождённый.
И вот снова…
Яросвет опустился рядом с этим почти чистеньким телом в расшитых золотом одеждах и, осторожно ухватив за бороду, дёрнул её. Рядом сглотнули стражники и Олех с Миляем. Большебородовы, от первого своего предка до нынешних сыновей и племянников Радилы, гордились своими бородами просто невероятно. Те у них и правда отличались и длиной, и густотой, и особым смоляным цветом, и прочими достоинствами, в коих Яросвет не разбирался. Большебородовы даже добились смены фамилии на эту. Так что то, что сейчас делал Чудин, казалось, да и являлось невиданным оскорблением.
Если бы не одно «но»…
Борода от этого рывка… отклеилась и полностью осталась в руках Яросвета. Под ней оказалась безволосая кожа в прыщах.
Чудин ругнулся. Пришла беда откуда не ждали.
Он даже позволил себе пару мгновений помечтать о несбыточном: а вдруг Радило Сбычеславович подхватил какую-нибудь болячку, какая источила его роскошную бороду аки моль шубу, побоялся смешков за спиной да шуточек в глаза и решил скрыть неприятность эту. Но Яросвет не верил в сказки и совпадения. Как ни хотелось ему иного, но он понимал, что именно этот Радило окажется ненастоящим, а тот, голый и с ранами, – истинным.
И, увы, тут не получится сделать вид, что покойнички просто похожи или вовсе братья. А значит что? Значит, вызовет глава Колдовского приказа, Пёстров Славибор Усанович, Яросвета и спросит отечески, стены громогласно сотрясая: «Где ж, сын кикиморин, очи твои ясные были раньше? Ведь доносили уже, писульку писали, слова говорили! Даже отправили тебя, печегнёт и валандай, в Тишму эту клятую! А ты, пустобрёх, что сделал⁈ Отмахнулся как от незначимого! Или неслучайно отмахнулся? Может, ты и вовсе в сговоре с этими лихоимцами?» И вот тут Яросвету Непробудовичу Чудину и придёт конец.
И даже сказать в своё оправдание будет нечего. Действительно, проморгал, не разобрался. А теперь эти лихоимцы добрались аж вон куда – царёв средний круг! А если не только? Если кто и в ближнем есть? Так и до царя доберутся, пока они тут морды воротят!
Если всплывёт это, его, Яросвета, с потрохами сожрут!
⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡
Остаток этого дня порадовал Чудина тем, что в очередной раз его чутьё оказалось на высоте, как и умение верно предсказывать ход сражения, то есть событий. Это же и огорчало. Ибо сбылось всё, что он предположил.
Разве что не сожрали и не прогнали с места, по разумению начальства, тёпленького, хоть и пригрозили этим.
– Ты, лешачихин байстрюк, куда глядел⁈ Ты мне вот с этими же честными очами докладывал, что никаких одинаковых покойников нет! Так вот, Яросвет свет… тьфу на тебя, четверть часа тебе на собраться и уехать из Царских Гор. Отправляйся в Верхнюю Тишму – и ни ногой оттуда, пока не разрешишь это и лиходея мне в зубах не принесёшь! И не смей без этого даже носа казать! В остроге сгною!
Но хуже всего было то, что ни Олеха, ни Миляя с ним не пустили.
– Езжай, друже, – вышел проводить Тёмный. Рядом с ним топтался Разумник. – Как Славибор Усанович поостынет, сам поймёт, что тебя одного на этакое дело мало, да и пришлёт нас.
– Только быстро он не отойдёт, – Миляй поёжился. – Осерчал больно.
– Не без этого, – кивнул Олех и тут же добавил: – Но для Усановича всё же дело на первом месте. Поярится-поярится да начнёт мыслить здраво.
Яросвет и сам понимал, что друг прав, но что-то царапало изнутри, заставляло сомневаться даже в очевидном. Да и чуйка опять орала: «Поруха, Ярик, поруха!»
