Текст книги "Политическая история Римской империи"

Автор книги: Юлий Циркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 36 страниц)

Теперь положение меняется. Политическая борьба индивидуализируется. Этот процесс начинается уже в 30-х гг. II в. до н. э., когда борьба за аграрную реформу ассоциируется с именем Тиберия Гракха. Появляется и понятие «гракханцы». Разумеется, и раньше те или иные реформы связывались с конкретными именами; в Риме вообще было правило, что закон носил родовое имя его инициатора. Так, аграрный закон, послуживший образцом для Тиберия Гракха, изданный по инициативе Лициния и Секстия, носил их имена, но не было «лициниевцев» или «секстиевцев», а имелось сословие плебеев, лидером которого и выступали эти трибуны. Теперь же сторонники аграрной реформы являлись приверженцами не вообще крестьянства, а именно Тиберия, а затем Гая Гракха. И дело не ограничилось только выдвижением на первый план конкретной личности, в ходе борьбы за свои законопроекты эти личности сочли возможным выступить против политических традиций и порядков. Исходя из концепции народного суверенитета и верховенства народа над всеми другими составляющими политическую конструкцию Римской республики, они нарушили традиционные прерогативы сената и частично магистратов и вопреки существовавшим издавна правилам концентрировали в своих руках несколько должностей, а Гай Гракх в 122 г. даже на некоторое время покинул Рим и уехал в Африку, хотя по закону не имел права этого делать.

С течением времени индивидуализация политической борьбы усиливается. Она все более и более предстает не как борьба «партий» или отдельных группировок, а как борьба личностей. Наряду с «партиями» популяров и оптиматов, которые как бы канализируют политическую деятельность, придавая ей популярский (опора на комиции) или оптиматский (опора на сенат) характер, появляются личные «партии» – сулланцы, марианцы, цезарианцы и т. д. Они действуют, если можно так выразиться, в рамках «больших партий», но последние лишь оформляют политическую борьбу. Сама же борьба становится полностью личностной. После Союзнической войны, когда наступает агония республики, борьба идет не между «партиями» или сословиями, а между личностями – Марием и Суллой, Цезарем и Помпеем, Октавианом и Антонием. Политические деятели могли заключать временные союзы, и это союзы именно между отдельными мужами с их клиентелами, а не относительно крупными политическими силами. Таковыми были первый триумвират, вообще частный союз Цезаря, Помпея и Красса, и второй, объединивший Октавиана, Антония и Лепида и имевший уже официальный характер. Отметим, что хотя первый триумвират формально был лишь объединением трех друзей, на деле он играл большую роль, чем официальные власти. Сама же борьба становится все более беспринципной. Если Марий и Сулла еще сражались за какие-то принципы, то в следующем поколении ни о каких принципах речи практически не было и борьба шла исключительно за личную власть. Еще долго в римской политической жизни оставались «белые вороны», придерживавшиеся тех или иных идеалов, как, например, последние республиканцы Катон Младший или Брут с Кассием, но при всем к ним уважении их роль в реальной борьбе становилась все более мизерной, и они были обречены на поражение.

Впрочем, роль политических личностей не была бы столь преобладающей, если бы они одновременно не выступали как командующие армиями. В древности гражданский статус и военная служба были тесно взаимосвязаны, но в Греции в условиях кризиса полиса центр тяжести в военной сфере все больше сдвигается с гражданского ополчения в сторону наемной армии. В эллинистических государствах Востока она становится полностью наемной. В Риме такого нс произошло, и армия остается частью гражданского общества. Легионы набираются только среди граждан, а союзники включаются лишь во вспомогательные части; позже эти части формируются из провинциалов, которые после окончания службы приобретают римское гражданство, так что и они в перспективе являются частью гражданского коллектива. Но реальная роль армии в гражданской жизни меняется.

В конце II в. до н. э. Марий провел ряд мероприятий, в совокупности составлявших важную военную реформу. С социально-политической точки зрения важнейшей ее частью являлся новый принцип набора легионеров. Если раньше, начиная со времени Сервия Туллия, он проводился в соответствии с имущественным цензом и основу армии фактически составляли лица среднего класса (его численное уменьшение и стало толчком для проведения аграрной реформы), то теперь в легион мог вступить любой желающий независимо от его имущественной принадлежности. И в армию стали вступать в основном пролетарии. Они не потеряли стремления улучшить свое материальное положение, особенно получить землю, после увольнения из армии, но достичь желаемых целей могли только при помощи своего полководца, и чем авторитетней был он, чем больше имел реальной власти, тем легче воинам и ветеранам было добиться своих целей. Между полководцем и воинами возникает нечто подобное патроно-клиентской связи. Сначала действующая армия еще оставалась вне игры, но ветераны уже приобретали огромную роль и в ряде случаев решали исход политической борьбы. Позже в борьбу вступила и действующая армия во главе со своим полководцем. Решающим в этом отношении стал 88 г. до н. э., когда впервые в римской истории армия во главе с Суллой штурмом взяла Рим.

После этих событий роль армий все более возрастает, а борьба все чаще приобретает форму настоящих кровопролитных гражданских войн, когда вопрос решается не в столкновениях различных группировок в Риме, какую бы насильственную форму они порой ни принимали, а в сражениях полевых армий. Роль политических институтов (комиции, сенат и даже магистраты) уменьшается. Цицерон пытается воплотить в жизнь старинное правило «оружие сникает перед тогой» (arma caedent togae), но реально происходит точно наоборот, а сам он становится еще одной жертвой новой реальности.

Сулла своим законом de imperio, принятым в 81 г. до н. э., отделил империй domi от империя militiae, после чего, как уже говорилось, реальными командующими армиями становятся не консулы, а проконсулы^[16]. В этих условиях проконсульская власть намного важнее, чем консульская, и последняя порой рассматривалась лишь как стартовая площадка для достижения реального влияния. Гораздо важнее теперь – управление провинциями и командование стоявшими там войсками. Чтобы иметь больше войск в своем распоряжении, деятели, рвавшиеся к власти, стремились получить несколько провинций одновременно (чего раньше никогда не было). Так, Цезарь управлял двумя Галлиями и Иллирией, Помпей – обеими Испаниями, а позже Октавиан и Антоний просто разделили территорию республики на две части: западной управлял Октавиан, а восточной – Антоний. И сенат, когда он оказывался в трудном положении, делал ставку не столько на ординарных магистратов, сколько на прославившихся частных лиц, давая им проконсульский империй. Так произошло в 76 г. до н. э., когда правительственные войска в Испании потерпели ряд тяжелых поражений и сенат был вынужден послать туда с проконсульским империем Помпея, который до этого не только не был консулом, но и вообще не занимал никакой курульной должности. Это повторилось в 60-е гг., когда Помпею, хотя и бывшему ранее консулом, но в настоящее время являвшемуся частным человеком, поручалось в ранге проконсула командование в войнах сначала против пиратов, а затем против Митридата. И в 57 г. до н. э. в условиях надвигавшегося продовольственного кризиса тот же Помпей получил чрезвычайные полномочия и неограниченный проконсульский империй для снабжения Рима.

Предоставление проконсульского империя лицам, юридически не являвшимся проконсулами, было явным признаком кризиса политического устройства, неспособности властей справиться с ситуацией. В каждом случае такой акт рассматривался как чрезвычайный. И обращение к чрезвычайным мерам стало характерной чертой политической жизни Римской республики на последнем этапе ее существования. Один и тот же деятель мог избираться консулом несколько раз подряд^[17].

В конце 80-х гг. I в. возрождается диктатура, но она принимает совершенно иной характер. В 82 г. до н. э. формально по инициативе Л. Валерия Флакка, исполнявшего должность междуцаря, т. е. особо назначаемого сенатом магистрата, который в течение пяти дней исполнял обязанности консулов в случае невозможности ими делать это, был принят закон, предоставлявший победившему в гражданской войне Сулле полномочия диктатора для проведения законов и устроения государства, узаконивая при этом как будущие, так и все проведенные деяния. Срок диктатуры никак не ограничивался, и, таким образом, она принимала совершенно самодержавный характер, теряя прежнее единственное ограничение – срок в 6 месяцев.

Чрезвычайная по идее власть становилась нормой государственной жизни. Правда, Сулла, решив, что он выполнил поставленные перед собой задачи, в 79 г. до н. э. снял с себя полномочия диктатора. Но Цезарь поступал уже по-другому. В 49 г. до н. э. он, получив диктатуру, провел выборы консулов, одним из которых стал сам, а затем сложил с себя диктаторские полномочия. После того как в Риме узнали о его победе при Фарсале и гибели Помпея, сенат снова провозгласил Цезаря диктатором, причем без всяких оговорок относительно срока. Эта неопределенность были ликвидирована в 46 г. после битвы при Tance, когда раболепный сенат вручил Цезарю диктатуру на 10 лет. Наконец, после окончательной победы в гражданской войне он провозглашается постоянным, т. е. пожизненным, диктатором. Таким образом, не считая одиннадцати дней в 49 г., с лета 48 г. и до самой смерти Цезарь обладал полномочиями диктатора, дававшими ему высшую власть в республике.

После убийства Цезаря Антоний, некоторое время фактически управлявший государством, провел закон об отмене диктатуры, установив даже смертную казнь для того, кто не только осмелится сам стать диктатором, но и выдвинет предложение о его назначении. Но от этого сама по себе чрезвычайная власть не исчезла. Уже на следующий год возник такой чрезвычайный орган власти, как триумвират (второй, как его называют историки), а после его распада чрезвычайная власть в государстве принадлежала бывшим его членам Октавиану и Антонию, которым (именно им лично) принесли присягу не только воины, находившиеся под их командованием, но и все жители Рима, Италии и провинций, ими управляемых (Рим и Италия, естественно, Октавиану). Таким образом, с начала 40-х гг. и до установления единовластия Октавиана Рим почти не выходит из ситуации чрезвычайного положения.

Определенную роль в крушении республики и создании империи сыграла и демократическая составляющая римского государственного устройства. Сама формула senatus populusque Romanus содержала в себе указание на существование второго элемента власти – римского народа, хотя и при первенстве сената. Теоретически выразителями народной воли были комиции. Но их роль была довольно ограниченной, тем более что существовали три вида комиций: куриатные (на них собирались только патриции по куриям, и они практически были чистой формальностью, так что многие граждане, имевшие право участвовать в этих комициях, даже не знали, к какой курии они принадлежат), центуриатные (собираемые по центуриям в соответствии с имущественным цензом) и трибутные (собираемые по территориальным единицам – трибам). К тому же голосование всегда было двухстепенным (сначала в каждой центурии или трибе). В обычное время политическая роль всех комиций была весьма невелика и сводилась к выборам магистратов, решению вопросов войны и мира (но только по предложению магистратов, обычно консулов), принятию законов также по инициативе тех или иных магистратов и т. п.

В кризисные времена роль комиций резко возрастала. Среди знати возникло политическое течение («партия») популяров, которое именно через них стремилось добиться своих целей. Демагогия таких деятелей часто находила благоприятный прием в народе и соответственно в комициях. Чем больше замыкалась в себе сенаторская олигархия, все более отождествлявшая свое господство и республику, тем сильнее становились в основной массе народа монархические тенденции. В I в. претенденты на власть стремились опереться не только на армию, но и на народ, тем более что значительную его часть, а следовательно, и участников комиций составляли ветераны. Исключением, пожалуй, был только Сулла, открыто выступавший как сторонник усиления сената в ущерб демократическим институтам. Но на деле и он уменьшил его влияние. Увеличение численности сенаторов с 300 до 600 человек (а надо учесть еще гибель многих сенаторов в ходе гражданской войны и репрессий) вело к уменьшению роли в этом органе власти старой знати с ее традициями и связями. После же Суллы большинство сената с подозрением и тревогой смотрело на возвышение отдельных личностей и делало все, что в его силах, чтобы помешать этому. В ответ те обращались непосредственно к народу. Так поступали и Помпей, и Цезарь, и его преемники. Авторитет, завоеванный в успешных внешних войнах (кампания Помпея на Востоке, завоевание Галлии Цезарем), «конвертировался» в популярность в народе и давал этим деятелям возможность использовать ее для достижения своих личных целей. А в случае необходимости можно было обрушить на народ террор, как это сделали деятели второго триумвирата в начале своего правления, и уже через запуганные комиции провести необходимые им мероприятия.

Имперская идеология. При всем этом империя не могла бы возникнуть без существования в Риме имперской идеологии. Суть последней прекрасно выразил Вергилий: «Римлянин! Ты научись народами править державно – / В этом искусство твое! – налагать условия мира, / Милость покорным являть и смирять войною надменных!» Эти стихи относятся уже к началу императорского времени, но они отражают суть римского мышления, сформировавшегося задолго до написания поэтом «Энеиды», откуда эти стихи взяты. В том, что Рим предназначен существовать вечно и вечно править народами, римляне не сомневались. Когда возникла эта уверенность, сказать трудно. В III в. до н. э. один из первых римских поэтов – Невий уже писал о том, что Юпитер обещал Венере, что потомкам троянцев, возглавляемых ее сыном Энеем, т. е. римлянам, предстоит великое будущее. Это обещание верховного бога повторил Вергилий в начале «Энеиды»: «Я могуществу их (римлян) не кладу ни предела, ни срока».

Не только римляне, но во II в. до н. э. часть греков приняли представление о великой судьбе Рима. Полибий, как говорилось выше, писал о смешанном характере римского государственного устройства, которое, таким образом, лишено отрицательных черт каждого «простого» государства и тем самым не должно переходить в свою противоположность. К сожалению, от VI книги его «Истории», где содержатся все эти рассуждения, сохранились лишь фрагменты, и поэтому мы не знаем, сделал ли Полибий вывод о вечности Рима, но в любом случае он напрашивается: все простые виды государства портятся, так как имеют неустранимые недостатки, а в смешанном римском собраны лишь их достоинства, так что порча этому государству не угрожает. Свое рассуждение Полибий дополнил подробным описанием римской армии и ее лагеря, что также обеспечивало Риму его превосходство, а это тоже не должно было исчезнуть. Если Полибий рационально обосновывал практически вечное господство Рима, то его, как полагает большинство филологов, современница поэтесса Мелино в гимне в честь богини Ромы эмоционально воспела Рим, утверждая, что ему одному судьба дала славу нерушимой власти.

Залогом вечности и величия Рима являлось его происхождение, ибо Город был основан потомком Венеры и сыном Марса Ромулом, затем взошедшим на небо и ставшим богом Квирином. Уже само по себе такое тройное божественное происхождение и определило судьбу Рима. И в дальнейшем боги покровительствовали Городу. Римскому мышлению было свойственна определенная юридическая направленность. Взаимоотношения во многом определялись юридической формулой do, ut des – даю, чтобы и ты дал. Она в значительной степени была перенесена и на отношения римлян с богами, обязывавшихся не только почитать богов, но и тщательно соблюдать все ритуалы вплоть до мельчайших деталей, а боги за это должны были покровительствовать римскому народу и обеспечивать его величие. Так возник pax deorum – божий мир, совместные действия людей и богов в деле сохранения, утверждения и возвышения величия римского народа. В большой мере его зримым воплощением являлся храм Весты. Он имел круглую форму, подражавшую форме вселенной, в его центре горел негасимый очаг, который был главным очагом не только Рима, но и всего мира. Город был основан по всем ритуальным правилам, а через его центр проходила ось, связывающая три мира – подземный, земной и небесный. Таким образом, Рим оказывался центром вселенной. Покровительство богов делало возможным претворение в жизнь идеала pax Romana – римского мира, т. е. мирного, благополучного и спокойного существования процветающей вселенной под верховной властью римского народа.

Права Рима на господство во всем мире оправдываются его великой цивилизаторской миссией. Завоеванные римлянами соседние народы вырываются из мрака варварства и получают блага культуры. Цицерон утверждал, что побежденным лучше жить под властью римского народа и его магистратов, чем под гнетом бесчестных людей, которые ими ранее правили. Именно с этой целью римляне и вели справедливые войны. А так как войны, ведшиеся ими, всегда (за очень немногими исключениями) были таковыми, то и римское господство, являвшееся их результатом, тоже полностью справедливо. Поскольку мир всегда лучше войны, то мирное существование под римской властью лучше бесконечных войн, разорявших ранее страны, народы и города. Рим несет побежденным мир и благополучие, а те, в свою очередь, должны уважать величие римского народа.

Однако для реального утверждения великой миссии Рима и римского величия необходимо совместное действие всех его граждан, что и нашло выражение в concordia ordinum. Риму и его выдающимся гражданам изначально, по мысли Цицерона, были свойственны такие качества, как Mens – рассудок, мысль, рассудительность; Pietas – благочестие, преданность, исполнение своего долга перед предками и богами; Virtus – доблесть, мужественность, стойкость, исполнение своего долга перед родиной; Fides – вера, верность, уверенность, верность слову. К ним еще надо прибавить clementia – милосердие и iustitia – справедливость. Наличие этих достоинств в Риме и в каждом, по идее, гражданине, по крайней мере в лидерах государства, и обеспечило исполнение божественных обещаний и предначертаний и установление на вечные времена величия римского народа – maiestas populi Romani. И все народы должны признавать это величие. Если Рим кого-либо благородно благоденствовал своей дружбой (amicitia), то она требует от облагоденствованного вежливого признания величия римского народа. А провинции – не что иное, как поместья римского народа (praedia populu Romani).

В принципе римское государство бессмертно, держава вечна, и слава нерушима, и никакое зло не может в него проникнуть извне. Единственное, что может разрушить это государство, так это внутренние заговоры и мятежи. С кризисом республики, а тем более в период ее гибели внутренние угрозы резко возросли, ярко проявился нравственный упадок. Саллюстий писал: «Когда государство благодаря труду и справедливости увеличилось, когда могущественные цари были побеждены в войнах, дикие племена и многочисленные народы покорены силой, Карфаген, соперник Римской державы, разрушен до основания и все моря открылись для победителей, то Фортуна начала свирепствовать и все ниспровергать… И вот сначала усилилась жажда денег, затем – власти… Алчность уничтожила верность слову, порядочность и другие добрые качества; вместо них она научила людей быть гордыми, жестокими, продажными во всем и пренебрегать богами. Честолюбие побудило многих быть лживыми, держать одно затаенным в сердце, другое – на языке, готовым к услугам, оценивать дружбу и вражду не по их сути, а по их выгоде и быть добрыми не столько в мыслях, сколько притворно». Конечно, это оценка весьма пристрастного современника, но нравственный упадок в Риме все же несомненен. Он явился, пожалуй, наиболее яркой и видимой всем стороной кризиса Римской республики.

В это время римляне, изолированные ранее от остального мира, все больше ощущали себя привилегированной, но все же частью окружающей вселенной. Если раньше ни один римлянин не мыслил своей жизни если не в самом Городе, то, во всяком случае, сравнительно недалеко от него, то теперь большое число людей живет в провинциях, путешествует, знакомится с множеством других людей. Это обогатило римскую культуру и позволило ей выйти на новый этап своего развития. По инициативе Цезаря в Риме была открыта первая публичная библиотека. И он же, опираясь на египетский опыт, с помощью египетского жреца Созигена провел календарную реформу, создав римский солнечный календарь, который существовал под именем юлианского и частично используется до сих пор. Речь идет, конечно, не просто о заимствовании, а о синтезе собственно римских и эллинистических достижений. Однако с другой стороны, этот процесс вел к распаду многих старых традиционных ценностей, взглядов, форм жизни.

В период кризиса, а еще в большей степени во время гражданских войн политическая борьба достигала невиданного ранее накала. В разгоревшейся ожесточенной борьбе уже ничто не спасало от насилия и даже убийства – ни алтари, ни право любого гражданина на апелляцию к народу в случае смертного приговора, ибо убивали без приговора, ни неприкосновенность магистратов, в том числе народных трибунов, чья личность была священной. Использование в политической борьбе военных методов создавало обстановку психологической неустойчивости среди гражданского населения и вело к кризису моральных ценностей римского общества.

Острая политическая борьба, с одной стороны, и влияние индивидуалистической морали, господствовавшей в Греции и на эллинистическом Востоке, – с другой, привели к выдвижению на первый план выдающейся личности, которая и становится героем времени. Даже в прошлом римляне теперь выделяют в первую очередь деятельность таких личностей. Идеальным героем становится Сципион Африканский, победитель Ганнибала. Воплощением самых существенных черт римского характера признается его политический противник Катон Старший. Но они боролись за величие Рима и римского народа, характерной же чертой новой эпохи становится борьба за достижение чисто личных целей. Это могла быть власть, и тогда политические деятели и полководцы (часто, хотя и не всегда, это одни и те же люди) готовы были в ожесточенной схватке уничтожить не только друг друга, но и массу граждан. Да и последние, не говоря уже о солдатах, рассматривались ими лишь как орудия для достижения чисто личных, эгоистических целей. И как всяким орудием, людьми можно было пренебречь, если они поддерживали соперников или просто переставали быть нужными, или же ради устрашения врагов либо колебавшихся. Это могла быть и жажда обогащения, и тогда такие люди не останавливались ни перед какими барьерами и моральными ограничениями, чтобы это богатство добыть либо увеличить. Характерными чертами поведения становятся авантюризм, вера в судьбу или случай, абсолютная уверенность в собственных возможностях. С этим связана мания величия, часто проявляемая в это бурное время. С другой стороны, личности с разных сторон постоянно угрожают опасности. Политические и военные деятели всегда чувствовали угрозу их положению и даже жизни со стороны соперников. «Маленькие люди» оказывались абсолютно незащищенными и всегда могли стать невинными жертвами борьбы честолюбий.

Почти бесконечные смуты и кровавые гражданские войны, сопровождавшие агонию Римской республики, не могли не отразиться и на отношении римлян к религиозным ценностям. Значительную роль в этом сыграло более близкое знакомство с эллинистическим миром, откуда в Рим пришли новые религиозные и философские идеи. Римляне никогда не были сильны в теоретическом мышлении и во многом шли за греками. В Риме распространилось эпикурейство, последователи которого считали, что весь мир и боги тоже состоят из атомов, только последние из более тонких и долговечных. Последователь Эпикура Лукреций изложил эту часть его учения в поэме «О природе вещей». Большое внимание поэт уделяет развенчанию традиционной религии, хотя, как и самого Эпикура, назвать его атеистом нельзя. Да и поэма начинается с подлинного гимна Венере, с призывом к ней утихомирить своей любовью кровавого Марса. В римской образованной среде нашли своих поклонников другие философские течения – стоицизм, ставивший в центр философской мысли проблему долга, и пифагорейство, увлекавшееся мистикой чисел. Эти философские течения тем более не были атеистическими, но определенный удар по традиционным представлениям они все же наносили. С другой стороны, в менее образованных слоях римского общества распространяются и старые римские, и новомодные, принесенные из Греции и с Востока самые нелепые суеверия и различные мистические культы, и справиться с ними, как когда-то с вакханалиями, римское правительство уже было не в состоянии.

Однако еще в большей степени на религиозную атмосферу того времени повлияли политические события и связанные с ними страдания и муки людей. В этих условиях многие римляне начинают разочаровываться в некоторых старых богах. Последние не уходят из культа, религиозной мысли, но их значимость в жизни человека резко уменьшается. В это время граждане стремятся установить личную связь с богами. Особенно это касается образованной части политической элиты и тех политических и военных деятелей, которые претендуют на особое положение в обществе и даже на власть. Цицерон говорит о необходимости почитать богов с благоговением, чтить их искренне, чисто и беспорочно. На первый план выдвигаются моральные ценности религии. Катулл взывает к богам и утверждает, что условиями счастья являются благочестие, верность в любви и договоре, отказ от призыва к богам ради обмана.

В этот период возрастает тяга к иноземным, особенно восточным, божествам и культам, больше связанным с внутренним миром человека, чем римские. Марий отправляется в Малую Азию для поклонения местной Великой богине. Широко распространяется культ египетской богини Исиды. Возрождаются воспоминания об этрусских богах и культах, в ходу этрусские предсказания. И все это ведет к увеличению значения Венеры, которая именно в это время выдвигается на первый план. Вспоминают об этрусской Туран, тоже богине любви и красоты, но она выступала также как властвующая богиня, сидящая на царском троне и повелевающая миром. На культ и образ Венеры повлияли и греческая Афродита, и финикийская Астарта, а в образе последней всегда присутствовало властное начало. Недаром финикийцы называли ее «рабат» – великой. Она покровительствовала победам и военному счастью. Сулла, первым, пожалуй, использовавший новые религиозные веяния для достижения и укрепления власти, называл себя, как уже было сказано, Феликсом (Счастливым), подчеркивая этим именем особое расположение к нему богов. От греков он требовал, чтобы они именовали его Эпафродитом. Его соперник Марий пытался противопоставить Сулле традиционные ценности, апеллируя к Virtus и Honos, олицетворениям старинных доблести и чести, но неудачно.

Новый шаг в этом направлении сделал Гай Юлий Цезарь. Уже говорилось, что в сознании римлян одним из залогов величия Рима являлось то, что Венера была матерью Энея, предка основателей Города, и, таким образом, прародительницей римского народа. Но она была прародительницей и рода Юлиев, восходящего к тому же Энею. Молодой Цезарь подчеркивал это еще в своей речи над гробом тетки, вдовы Мария. Этим как бы устанавливается равновеликость двух элементов – римского народа и рода Юлиев, ибо оба они восходят к одной божественной прародительнице. Этим определяется и взаимозависимость Цезаря и Рима: Цезарь мог достигнуть вершин власти и почета лишь как лидер римского народа, а римский народ исполнить божественную волю и встать во главе мира только при помощи Цезаря. Культ и образ Венеры, таким образом, оказывается важнейшей частью цезаревской идеологии. В последней битве между армиями Цезаря и сына Помпея в марте 45 г. до н. э. Цезарь избрал девизом своего войска имя богини Венеры, а младший Помпей – «Благочестие».

Битва как бы стала столкновением традиционной морали и новых веяний и закончилась победой последних.

Цезарь этим не ограничился. Когда он стал абсолютным владыкой Римской республики, раболепный сенат, как уже говорилось, разрешил ему построить над воротами своего дома фронтон, как это было обычно в храмах. Этим всесильный диктатор уже при жизни в некоторой степени приравнивался к богам. В еще большей мере это проявилось после его убийства. Во время похорон Цезаря в небе появилась комета, и римляне были уверены, что это его душа направляется в обитель богов. На месте сожжения тела диктатора воздвигли алтарь, а месяц, в котором он родился, был переименован в июль, т. е. месяц Юлия. Несколько позже Цезарь был официально обожествлен. Первые попытки объявить выдающихся деятелей неподвластными обычной смертной доле были сделаны еще в предыдущем веке по отношению к победителю Ганнибала Сципиону. Но они так и остались размышлениями отдельных людей. Теперь же был сделан решающий шаг к созданию нового культа – культа правителя Римского государства.

Смерть Цезаря не остановила кровавую агонию республики. И в религиозной сфере сохранились те же тенденции. В борьбе с республиканцами его наследники выдвигают фигуру Марса Мстителя. Следуя Цезарю, но в еще более подчеркнутой форме, Антоний охотно принимает объявление его греками Новым Дионисом и соответствующие божественные почести. Его соперник Октавиан противопоставляет ему старых римских богов, в том числе ту же Венеру, а также Аполлона, который, хотя и был заимствован у греков, к этому времени прочно укоренился в римском пантеоне. Его пропаганда представляет соперничество за власть как войну истинно римских богов с чужеземными восточными, особенно египетскими. Временное перемирие между соперниками воспринимается как ожидаемое окончание страданий, и Вергилий, сам имевший этрусские корни, объявляет об окончании одного века и наступлении нового, с коим должны вернуться (хотя бы на какое-то время) «золотые времена» Сатурна. Надежда рухнула, и это еще более обострило ощущение бесконечного ужаса, выйти из которого на путях традиционной религии и простого восстановления старой морали, «нравов предков» было невозможно. И интеллектуальная элита лихорадочно ищет пути выхода.