Текст книги "Репортаж о докторе Зорге"

Автор книги: Юлиус Мадер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Шанхайский курьер

Анна Кристиансен-Клаузен принадлежала к числу самых прославленных женщин – борцов против фашизма. Она обладала незаурядным умом и всегда стремилась к политической активности. Весь ее облик излучал добросердечие и скромность. Правда, годы, проведенные в японских застенках, не прошли бесследно: её здоровье было подорвано, волосы поседели. И все же глаза ее за стеклами очков часто глядели лукаво. Как личность Анна объединяла в себе совершенную женственность и классовую сознателыюсть, любовь к людям доброй воли и жгучую ненависть к эксплуататорам и поджигателям войны.

Более десяти лет Анна Кристиансен-Клаузен успешно сражалась на «бесшумном фронте» за дело Красной Армии, за советский народ. Выполняя курьерские задания, она проехала по чужим странам десятки тысяч километров – одна среди коварных врагов, имея при себе самые секретные материалы и постоянно глядя в лицо смерти. И всякий раз ей удавалось сбить с толку врага; при этом она часто играла роль светской дамы, владевшей несколькими языками.

Ни палачам из японской охранки, арестовавшей Анну в 1941 году, ни судьям, запятнавшим свои руки кровью, не удалось вырвать у нее ни слова о той деятельности, которую она вела в Китае и Японии. Анна была готова молчать даже если бы это стоило ей жизни. Даже спустя много лет, во время встреч с этой активной коммунисткой в столице ГДР, трудно было выведать что-либо о ее деятельности разведчика и курьера в Японии, так как она считала, что всего лишь сознательно выполняла свой долг, как нечто само собой разумеющееся и что, если потребуется и если позволит состояние здоровья, всегда готова вновь взяться за эту работу. Лишь в результате настойчивых расспросов автору удалось все же услышать рассказ о некоторых эпизодах из ее богатой событиями жизни. «После войны я много читала о советских партизанках, о француженках, участвовавших в движении Сопротивления и о норвежских патриотках, которые с тяжелым сердцем покидали своих детей, чтобы днем и ночью бороться с оружием в руках с фашистами, оккупировавшими их родину. Они внесли свою лепту в общее дело, когда за линией фронта взлетали на воздух гестаповские штабы, рушились стратегически важные мосты и справедливое возмездие настигало кого-либо из гитлеровских генералов и офицеров. Видела я и леденящие душу фотоснимки схваченных и повешенных с целью запугать людей советских партизанок с фанерными табличками на груди, на которых были намалеваны устрашающие надписи. Все они -героини, боровшиеся за счастье своих народов, я восхищаюсь ими и преклоняюсь перед их подвигом. Что касается меня, то я не могу ставить себя вровень с ними. Мое боевое задание имело иной характер. Никогда в жизни я не носила оружия, хотя бывали ситуации, в которых я чувствовала бы себя гораздо спокойнее, будь при мне какой-нибудь пистолет.

Товарищ Анна Кристиансен-Клаузен, кавалер ордена ГДР «За заслуги перед Отечеством» в золоте, ордена Красной Звезды и многих медалей ГДР.

В поездках с курьерским заданием важно было суметь победить наших противников другим оружием – идеями, хитростью, мгновенной реакцией и, если возникала такая необходимость, наигранным кокетством. Каждый из нас знал, как много значили наши донесения для сотен тысяч, а возможно и для миллионов людей. Эта информация оставалась совершенно бесполезной, если не попадала по назначению. Поэтому надо было сделать все, чтобы она попала в нужные руки. Выбор путей и средств достижения этой цели часто предоставлялся нам самим, нашей сообразительности и нашему мужеству. С этой точки зрения, конечно, любая из курьерских поездок – и мои в том числе – была игрой со смертью. Мы это хорошо понимали, но все же делали всё, что требовалось. Лично я восемнадцать раз отправлялась с курьерским заданием в более или менее дальний путь в чужие страны, восемнадцать раз – если говорить откровенно – мысленно прощалась с жизнью, но все же мне удалось выполнить все восемнадцать. Это были самые сложные из моих заданий, о многих других я пока не хочу упоминать.

Прежде чем описать некоторые из курьерских поездок, я хотела бы, оглядываясь на прошлое, сказать, в чем мне видится залог успеха всей моей деятельности на тайном фронте. Каждую поездку мы готовили основательно, прорабатывая все детали. Однако, любое непредвиденное событие курьер должен был мгновенно оценить и, реагируя соответствующим образом, использовать в своих целях. Так тщательное конспиративное планирование и индивидуальная свобода действий дополняли друг друга. Лишь оба эти фактора в их единстве гарантировали успешное завершение курьерских миссий, в любом случае далеко не безопасных.

Это было в 1931 году. Японцы вторглись в северокитайскую Маньчжурию. Тогда я Временно жила в Кантоне. Макс – в то время мы еще не состояли в браке – сидел в Шанхае и требовал срочно доставить его рацию. Взять ее с собой он не мог, поскольку должен был везти другой важный груз, а кроме того, в условиях смутного военного времени мужчины подвергались более строгой проверке. Попросту собрать новый аппарат Макс также не мог: продажа определенных радиодеталей в магазинах усиленно контролировалась. Соответствовавшие тогдашнему уровню развития техники радиоприборы были намного крупнее сегодняшних.

Товарищ Макс Кристиансен-Клаузен, кавалер орденов ГДР Карла Маркса и «За заслуги перед Отечеством» в золоте, ордена Красного Знамени и многих медалей ГДР.

Итак, я тут же стала готовиться к тысячедвухсоткилометровому морскому путешествию. Времени было в обрез. Рацию я размонтировала насколько было возможно. Затем я накупила всякой дешевой кухонной утвари и, главным образом, фарфора. Посуду я тщательно переложила соломой и упаковала в ящик. В разных его углах были, кроме того, уложены отдельно завернутые радиодетали. Затем этот ящик – метр в длину, полметра в ширину и в высоту – прочно заколотили гвоздями и обтянули стальной лентой. Я решила сесть на английский пароход. Незадолго до прибытия в Шанхай появилась группа английских таможенников, они приступили к контролю, которого я так опасалась. Теперь все зависело от крепких нервов. Старший группы, симпатичный британский офицер примерно одних со мной лет спросил, что находится в ящике. Одновременно два матроса за его спиной набросились на мой багаж, в мгновение ока сорвали стальную ленту и собирались уже вскрыть ломиками крышку. Надо было срочно что-то предпринимать, но что? Мысли вихрем проносились в моей голове. И тут я в самый последний момент вспомнила, что многие англичане неравнодушны к столовым сервизам.

Поэтому мой ответ на оксфордском английском звучал так: «Сэр, в ящике находится мой сервиз, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы ничего из посуды не повредили. Вы же понимаете: если что-нибудь разобьется, этот подарок потеряет для меня всякую ценность!»

По всей видимости, аргумент убедил офицера, ибо он тут же рявкнул на матросов: «Осторожнее! Осторожнее!» В этот момент из-под соломы показались лежавшие сверху тарелки. Офицер перевел испытующий взгляд с моего лица на ящик, потом снова взглянул на меня. Я совершенно непринужденно улыбалась, хотя мне было совсем не до улыбок: я же знала, что совсем неглубоко под тарелками лежали первые радиолампы. Мое сердце перестало биться. Но офицер приказал: «В порядке! Все снова тщательно упаковать, ящик заколотить. И чтоб ничего не было разбито!»

Он тиснул штемпель на таможенную декларацию и произнес, обращаясь ко мне, чуть ли не извиняющимся тоном: «Мадам, я знаю, как женщины берегут хорошую посуду. Знаю по своей матери!» Затем он протянул мне на прощание руку. Столпившиеся вокруг пассажиры взирали на нас с удивлением. На горизонте уже показался шанхайский порт.

Так радист советской военной разведки получил затребованный им радиоаппарат, а британский офицер – возможность проявить свои джентльменские качества. Я же радовалась, что хитрость удалась.

В другой раз мне предстояло отправиться по заданию из Токио в Шанхай. Шел 1938 год. Японская армия вела в Китае наступление.

Перед отъездом Рихард еще раз убедительно попросил меня не подвести: «Анни, на этот раз от тебя зависит очень многое, – и добавил в своей шутливой манере. – Ну, ни пуха, ни пера!»

Самые важные сообщения, занимавшие почти десять машинописных страниц, мне пришлось вызубрить наизусть, слово в слово. Одно это уже было очень трудно: тексты, насыщенные фактами и цифрами, листы плотно исписаны – памяти просто не за что было зацепиться. Эту информацию мне надлежало устно передать нашему связному в Шанхае. В целях соблюдения максимальной осторожности мне не позволялось брать с собой никаких записок. Кроме того, мне поручили транспортировку и других материалов – текстов объемом около тысячи машинописных страниц обычного формата. Чтобы их переснять, Бранко Вукеличу понадобилось без малого тридцать узкоформатных фотопленок, каждая из которых имела в длину более метра. Мне не оставалось ничего другого, как прибинтовать туго скрученные пленки к туловищу и бедрам.

Каюту я делила с одной британской корреспонденткой. В то время поездки в Шанхай, в ходе которых использовались, фактически, транспортные коммуникации военного снабжения, ведущие к японо-китайскому фронту, чрезвычайно сильно ограничивались. И каждый, кому удавалось получить билет на пароход, мог в любую минуту подвергнуться проверке, которые японская тайная полиция с ее крайней подозрительностью ко всем и вся проводила без соблюдения даже элементарных норм обращения с людьми. К тому же кругом полно было японских военных. В этих условиях в течение всей поездки я не могла позволить себе даже ослабить повязки на моем теле: нельзя было вызвать ни малейших подозрений ни у кого – даже у англичанки из моей каюты. Неприятные ощущения от сдавливавших тело повязок становились со временем все сильнее. Бедра распухли, при каждом шаге я готова была кричать от боли.

После нескольких дней этого путешествия, наполненных тревогой и страданиями, когда до Шанхая оставалось уже совсем немного, из судовых громкоговорителей вдруг прогремело сообщение, сделанное поочередно на нескольких языках: «Всех пассажиров просят пройти в зеленый салон!», это означало, что вновь пробил час испытаний. Наш багаж японские таможенники незадолго до этого уже тщательно проверили прямо в каютах. Можно было, однако, не сомневаться, что в случае возникновения подозрений проверка проводилась повторно в отсутствие пассажира. Пленки по-прежнему были со мной. Пришлось идти с ними на проверку. Вскоре в салоне собралось около двухсот пассажиров, и все двери его закрыли. Я чувствовала себя как мышь, угодившая в мышеловку. Удары сердца гулко отдавались в висках. Но именно сейчас важно было сохранить хладнокровие. Одна из дверей открылась, за ней виднелся проход, ведущий к леерному ограждению. Перед ней, образовав живой коридор, встали двенадцать полицейских – шесть мужчин и шесть женщин. Еще никогда мне не приходилось видеть такого унизительного досмотра. Мужчины-полицейские проверяли мужчин, женщины – женщин. Со скрупулезной тщательностью досматривалось все: от дамских сумочек и жилетных карманов до обуви, которую заставляли снимать. Японские полицейские ощупывали каждый шов на костюмах и юбках, простукивали подметки обуви и прикладывали подошвы к уху, сгибая их – не раздатся ли подозрительное потрескивание. Женщины в полицейской форме ощупывали груди, бока и бедра пассажирок. Протесты какой-то увешанной драгоценностями англичанки были грубо оборваны ссылкой на законы военного времени. Контроль, естественно, тянулся очень долго. Мне казалось, что меня поджаривают на медленном огне. Оставался единственный выход: в тот момент, когда настанет моя очередь, с разбегу прорваться сквозь заслон полицейских и броситься через леера в море! Попади я в лапы полиции – пыток не миновать; потом либо обезглавят самурайским мечом, либо повесят. Неужели труды Бранко, усилия всей нашей группы пропадут даром? Слова Рихарда не выходили у меня из головы. Не теряя из виду дверь, я изо всех сил прижалась спиной к стене, чтобы как следует оттолкнуться. Один из полицейских ставил один за другим крестики против фамилий в списке пассажиров и проверял паспорта. Моя очередь неотвратимо приближалась, но я не имела права ничем выдать волнения. Думаю, что тот, кому не доводилось пережить подобное, не может прочувствовать все это до конца!

Наконец, в салоне осталось только четверо пассажиров. И вдруг произошло невероятное: японцы внезапно прекратили досмотр. Вероятно, они не рассчитали время, так как пароход уже причаливал. Я чувствовала себя словно родившейся заново, со всей быстротой, на которую были способны подкашивавшиеся ноги, побежала за моим багажом, на всякий случай взяла за руку ребенка, принадлежавшего англичанке с увесистыми чемоданами в руках, и как можно быстрее и незаметнее покинула японское судно, а затем и порт. Материалы я передала связному только на следующий день, поколесив предварительно в нескольких такси по городу, чтобы оторваться от возможного преследования, и убедившись, что за связным тоже нет «хвоста».

Вновь и вновь я спрашивала себя: неужели мне только повезло? Или «помог» мой германский паспорт? Может быть, японцы хотели избежать жалоб со стороны гитлеровских дипломатов? А может, за мной уже следили? А что если японская полиция рассчитывала с моей помощью напасть на след наших связных в Шанхае? Необходимо было соблюдать предельную осторожность. Но времени на размышления не оставалось, так как вскоре предстояло отправиться назад в Токио и опять везти с собой немало сведений, письменные материалы из Центра, а также пачки денег, необходимых для финансирования нашей деятельности; последние, правда, были вне подозрений.

Так практически в каждой поездке приходилось сталкиваться с непредвиденными ситуациями: Для курьера существовала только одна заповедь: доставить материал, который не должен ни потеряться, ни попасть в руки классового врага. От каждого кусочка, фотопленки, от каждого листка бумаги могла зависеть судьба множества людей, которые ничего не знали о нашей деятельности и об опасной работе курьеров.

Я очень хорошо помню одну из последних курьерских поездок в военном 1941 году, поскольку она проходила в экстраординарных обстоятельствах. С помощью одного высокопоставленного японца Максу удалось достать мне билет на самолет, летевший из Токио в Шанхай. С Рихардом я простилась как всегда сердечно. На этот раз он доверил мне около двадцати пяти фотопленок.

Макс, в целях конспирации выдававший себя за коммерсанта, на нашей машине, как и полагалось солидному «бизнесмену», привез меня на аэродром. Последний поцелуй на прощание. Пора было расставаться: самолет уже стоял на рулежной дорожке. И тут махавший мне вслед рукой Макс испугался, наверное, не меньше, чем я: к военному транспортному самолету, выкрашенному в маскировочный цвет, готовому к старту, вместе со мной приближалась целая группа высших чинов японской армии, самым младшим из них по званию был один полковник. Каждый из этих воителей императора был опоясан неудобным в обращении, но острым как бритва самурайским мечом. Какой-то вице-адмирал выделялся среди них своей синей формой. Ростом я была чуть ли не на голову выше любого из этих высокопоставленных военных. Таким образом, незаметно повернуть назад я уже не могла. Из всех пассажиров я оказалась единственной женщиной, к тому же еще и иностранкой, а к последним в Японии всегда относились с недоверием. Вероятно, генералы не могли взять в толк, как мне удалось получить билет на этот самолет, так как вели себя по отношению ко мне безупречно, я бы даже сказала, не без уважения и почтительности. Едва самолет оторвался от земли, они стали наперебой со мной заговаривать. Мы непринужденно болтали о том о сем, причем, на нескольких языках. Несмотря на внутреннее волнение, мне нельзя было теряться. Офицеры шутили, чокались со мной и поочередно садились на свободное место подле меня. Я боялась даже подумать о том, как близко находились секретные документы из канцелярии японского премьер-министра от затянутых в мундиры японских милитаристов-человеконенавистников.

Самолет приближался к шанхайскому аэродрому. Для меня это означало необходимость собраться перед очередной проверкой. Машина пробежала по полосе и остановилась. Подали трап, устланный ковровой дорожкой. Дверь открылась, и я, с чемоданчиком в руке, в окружении генералов вышла из самолета, приготовившись к худшему. Стоявшие на летном поле солдаты, полицейские и офицеры вытянулись в струнку, приветствуя начальство. Словно на встрече государственного деятеля, я, как какая-нибудь кинозвезда, вместе с генералами прошла вдоль строя почетного караула. Никому, разумеется, не могло и прийти в голову подвергнуть унизительному досмотру европейскую женщину, прибывшую среди такого сонма увешанных орденами генералов. Наконец, после бесчисленных рукопожатий и поклонов, на которые не скупились мои изысканно вежливые попутчики, я распрощалась с ними.

Но вскоре моя радость по поводу относительно удачно сложившейся курьерской поездки была омрачена. Путь к месту встречи со связным лежал через один из жилых кварталов Шанхая, начисто разрушенный японскими бомбами. Обгорелые остовы домов словно в немом крике вздымались к небу. Вдоль заграждения из колючей проволоки я прошла к месту условленной встречи. Открывшаяся передо мной ужасающая картина неистовства войны заставила меня еще глубже осознать смысл моего путешествия.

В моей памяти никогда не изгладятся полные неописуемой тревоги дни, проведенные в Японии, которая большинству немцев представляется лишь далекой страной цветущих вишен, и дни в Китае, народ которого после нападения японцев разучился смеяться. Мы немножко можем гордиться тем, что всегда старались без лишнего шума и внешних эффектов выполнять задания, куда бы они нас ни забрасывали. Как коммунисты, мы всегда стояли на стороне народа, над которым нависла империалистическая угроза, и целеустремленно отдавали все наши силы доброму – да, пожалуй, самому доброму делу на свете».

Макс – Центру

Не будь условия, в которых приходилось работать разведчикам, столь напряженными, а поставленная перед ними задача – столь серьезной, можно было бы и улыбнуться: немецкий коммунист Макс Кристиансен-Клаузен, прошедший суровую школу классовой борьбы, на протяжении многих лет являвшийся радистом доктора Зорге, вынужден был в Токио играть роль предпринимателя, чтобы иметь возможность без помех выполнять свое задание.

Члены токийской разведгруппы «Рамзай» прекрасно понимали: самая ценная информация может принести пользу лишь в том случае, если своевременно попадет в московский Центр. Хотя разведуправление Красной Армии с самого начала поддерживало связь со своими разведчиками в Японии через курьеров, этот способ, помимо таких преимуществ, как, например, возможность доставки относительно большого объема информации – даже фотокопий оригинальных документов, имел и целый ряд недостатков. Курьеры тратили очень много времени на преодоление больших расстояний, тем более что им приходилось использовать только такие транспортные средства, где они могли затеряться в людской массе. К тому же – постоянный риск обнаружения материалов в ходе бесчисленных проверок полиции и таможенников. В этой связи нелишне напомнить, что Москву от Токио отделяют около десяти тысяч километров – четверть земного экватора или, если использовать другое сравнение, расстояние по прямой от Берлина до Мексиканского залива. Чтобы преодолевать это расстояние за доли секунды, имелось всего одно средство – радиотелеграфия. Однако, тот, кому предстояло в любых обстоятельствах обеспечивать функционирование первого отрезка этого радиомоста длиной в 1500 километров – от Токио до района Владивостока, – не имел права везти с собой из Москвы даже кусочка медной проволоки, не говоря уже о каких-либо радиодеталях.

У Макса Кристиансена-Клаузена, прибывшего в Токио, не было никаких готовых рецептов для дальнейших действий. Кстати, в эту страну он попал впервые. Он не вез с собой ничего, что могло бы привлечь внимание таможенников и агентов тайной полиции. Об этом он сам говорил: «Сами по себе японцы были очень любопытными. В Иокогаме я сошел на берег. Таможенный контроль прошел здесь для меня вообще без каких-либо сложностей».

В Токио он случайно, еще до условленного времени, встретил Рихарда Зорге; об этом он рассказал нам: «В день моего приезда в Немецком клубе проводился вечер. Я немедленно отправился туда: как всякий «добропорядочный немец» я должен был представиться. В коридоре за входной дверью какой-то художник выставил свои картины; я остановился взглянуть на них. Потом отвел взгляд в сторону – и увидел Рихарда Зорге во фраке и в цилиндре. На этом клубном вечере он изображал берлинского колбасника, причем весьма оригинально. Наши взгляды встретились, но ни один из нас не выдал своих чувств даже малейшим движением. Только убедившись, что за нами не наблюдают, мы обменялись первыми фразами».

Буквально на следующий день Макс взялся за работу. Вскоре он собрал годный к использованию радиопередатчик, а также приемник. После нескольких попыток ему удалось связаться с радиостанцией, расположенной неподалеку от Владивостока. Это означало, что радиосвязь с Москвой налажена. Шифровкой и дешифровкой радиограмм в то время еще занимался сам доктор Зорге. В начале 1937 года он посвятил в тайну весьма сложного кода и своего радиста.

Удачная маскировка его подлинной деятельности представляла для Макса не меньшую важность, чем налаживание конспиративной радиосвязи. За каждым немцем пристально следили не только представители посольства Германии, служившие при нем офицеры службы безопасности Гиммлера и их наемные агенты, но и японские тайные службы. Однако, в личности Кристиансена-Клаузена они не находили ничего подозрительного. На первых порах он вошел в дело одного немца по фамилии Фёрстер, владельца мастерской по изготовлению инструментов. Позднее Фёрстер и его новый «предприимчивый» партнер начали импортировать в Японию мотоциклы «Цюндап». Одним из их первых покупателей оказался Рихард Зорге. Когда дела фирмы стали отнимать у Макса Кристиансена-Клаузена слишком много времени, он вышел из товарищества и завел собственное предприятие. Как его глава он мог теперь свободно распоряжаться своим временем. Вскоре над его мастерской уже красовалась вывеска с названием фирмы: «М. Клаузен сокаи». Макс превратился в солидного предпринимателя, своевременно уплачивающего налог с оборота. Его фирма занималась производством копировальных машин, а от случая к случаю также и изготовлением копий печатных текстов. Со временем штат предприятия насчитывал уже четырнадцать рабочих и служащих. В число клиентов Макса входили японские профессора, а также несколько концернов; его дело процветало. Технологию производства своих специальных аппаратов Макс Кристиансен-Клаузен держал в секрете, некоторые наиболее важные детали он даже изготавливал собственноручно. Ему было очень важно как можно дольше использовать такое великолепное средство маскировки. Большая часть прибыли предприятия шла на покрытие расходов, связанных с деятельностью разведгруппы «Рамзай».

По совету Зорге супруги Кристиансен-Клаузен сняли в Хигасаки – в шестидесяти километрах от Токио – летний домик на берегу океана. И «бизнесмен» Макс посылал в эфир радиограммы то оттуда, то из своей токийской квартиры, то из квартиры британского журналиста Штайна, то из дома югославского коммуниста Бранко Вукелича. Таким образом Макс Кристиансен-Клаузен более семидесяти месяцев не давал передышки тайным службам японцев, прежде всего кемпейтай, однако и сам не позволял себе отдыха. Для радиста Зорге в Японии понятия «отпуск» не существовало. Чем интенсивнее становился контроль японских милитаристов – после их нападения на Китай в 1937 году – за тайными путями курьеров группы «Рамзай» на континент, в особенности, в оккупированный японцами Шанхай, тем в большей степени успех ее деятельности зависел от Макса Кристиансена-Клаузена. Никто кроме него не умел так мастерски обращаться с радиостанцией. А те поистине драматические условия, в которых ему зачастую приходилось выходить в эфир, сегодня просто трудно себе представить. Например, в 1940 году, когда японские штабы вносили последние коррективы в свои планы новых агрессий, когда военная промышленность островной империи работала на полную мощность, когда обострилась необходимость своевременно, точно и подробно информировать Центр, сердце Макса не выдержало переутомления, и он слег. Надорванное сердце радиста со всей серьезностью ставило вопрос жизни и смерти, однако тот же вопрос, но уже в мировом масштабе, заключала в себе и политическая ситуация, предвещавшая в скором будущем военные события.

Вспоминая об этих нелегких для него месяцах, бывший радист доктора Зорге рассказывал: «В 1940 году у меня начались тяжелые сердечные приступы. Лечащий врач-немец прописал мне строгий постельный режим. Я без конца получал уколы. Так продолжалось около трех месяцев. Врач посоветовал мне перестать думать о делах фирмы. Но шифровки-то надо было по-прежнему передавать. Тогда я попросил сделать в мастерской моего предприятия нечто вроде подставки, под предлогом того, что с ее помощью я смогу читать в постели. На этой подставке я затем шифровал радиограммы. Как только я заканчивал эту работу, моя жена быстро собирала передатчик и устанавливала его на двух стульях возле кровати. Лежа в ней, я стучал ключом, стоявшим на одном из стульев. В эти дни Рихард приносил мне только самые срочные материалы. Потом мне пришлось для окончательного выздоровления поехать в Хаконе, в горы. Оттуда я дважды в неделю приезжал в Токио, чтобы выходить на связь».

И все же качество радиосвязи между токийской разведгруппой и советской принимающей радиостанцией зависело не только от постоянной боевой готовности самого Макса Кристиансена-Клаузена, но и в существенной мере от уровня его технических знаний и мастерства. Один из радиоспециалистов ГДР как-то проанализировал схему радиопередатчика, собранного Кристиансеном-Клаузеном в сложнейших условиях, и по этому поводу писал, среди прочего, следующее: «Из-за переменного напряжения, подаваемого на анод, и ключа в цепи сетки передатчик должен был генерировать очень много высших гармоник. Звук, получавшийся в результате этого, по нынешним понятиям был бы совершенно неприемлемым. Более низкую стабильность частоты передатчика, пожалуй, трудно себе представить».[441]441
  Junge Welt. – Berlin. – 1964. – 16. Dezember.


[Закрыть]

Аппарат представлял собой однокаскадный передатчик мощностью около 15 ватт, работавший по схеме генератора. В нем использовались две радиолампы типа UX-210, включенные параллельно. И с помощью такого вот прибора, оснащенного всего лишь антенной-диполем (антенна больших размеров могла выдать его местонахождение), в течение нескольких лет в Советский Союз передавались ценнейшие сведения политического, экономического и военного характера.

Почти шесть лет агентам тайных служб Японии пришлось проявлять максимум служебного рвения, привлекать множество людей и расходовать большие деньги на дорогостоящую технику, для того чтобы найти источник летевшего через континенты и не умолкавшего на протяжении всех этих лет голоса токийских борцов за мир. На столы начальников японских, британских и американских станций радиоконтроля ложились все новые и новые листы бумаги с записью частично или полностью перехваченных радиограмм. И даже центральной станции радиоперехвата абвера в далекой Германии несколько раз, когда атмосферные условия были особенно благоприятными, удалось поймать сигналы таинственного радиопередатчика из Токио. Очень долго группы радиопеленга и поиска японской армии и военно-морского флота не могли напасть на его след, и не только потому, что не могли расшифровать код, которым пользовалась разведгруппа «Рамзай». Благодаря своей сообразительности и неослабной бдительности, Максу Кристиансену-Клаузену всегда удавалось отвести угрозу быть обнаруженным японскими станциями радиоперехвата. Поскольку воспрепятствовать перехвату радиопереговоров было технически невозможно и с этим приходилось считаться, Макс, сознавая свою огромную ответственность перед всей разведгруппой, старался работать так незаметно и выходить в эфир так нерегулярно, насколько это вообще было возможно. Методы его работы основывались, главным образом, на семи принципах:

Для приемника и передатчика он покупал только такие радиодетали, количество и качество которых ни в чем не превосходили запросов рядового радиолюбителя. Это требовало особых конструктивных решений. Так, например, ключ он изготовил из деревянной формочки для масла. Даже попытка спросить в радиомагазине телеграфный ключ немедленно привлекла бы внимание шпиков и окончилась бы арестом Макса Кристиансена-Клаузена.

Чтобы максимально уменьшить размеры аппарата, он отказался от выпрямителя и работал с переменным током.

Низкочастотный дроссель, включенный в анодную цепь, существенно уменьшал неизбежные щелчковые помехи.

После каждого выхода в эфир передатчик разбирался до максимально возможных пределов. Благодаря этому его трудно было бы найти в случае неожиданной полицейской проверки, с которыми постоянно приходилось считаться, а кроме того, в таком состоянии передатчик в любой момент был готов к транспортировке. Кристиансен-Клаузен хранил в различных местах и в различных квартирах заранее подготовленные шасси, на которых в считанные минуты можно было смонтировать недостающие детали, легко умещавшиеся в портфеле, и тем самым быстро подготовить передатчик к работе. Приемник был настолько малых размеров, что разбирать его не требовалось.

Из документов японской тайной полиции по «делу Зорге»: план квартиры Анны и Макса Кристиансен-Клаузен с указанием расположения радиопередатчика (внизу) и схема подпольного передатчика (вверху).

Длина волны, на которую был настроен передатчик, не оставалась постоянной: Макс попеременно работал то в диапазоне 39, то 41 метров.

Передачи велись всякий раз из другого района Токио. Кроме того, Макс часто разворачивал свою радиостанцию и на его окраинах, и в пригороде. Если шифровка была длинной, – а однажды в течение, одной-единственной ночи ему пришлось послать в эфир две тысячи слов, на что ушло два с половиной часа, – радист прерывал сеанс и переезжал в другое место. Однако те, кто утверждает, будто Макс Кристиансен-Клаузен в Японии радировал с лодки или с корабля, распространяют смехотворные домыслы. Такой передатчик был бы запеленгован, вероятнее всего, с первой же попытки, а радист немедленно схвачен: японская береговая охрана контролировала все прибрежные воды.