Текст книги "Брак с гарантией (СИ)"
Автор книги: Янка Рам
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
Глава 46 –
В фарватере черной полосы
Дозвонившись кое-как до директора интерната, пытаюсь выяснить, как так произошло.
– А что вас удивляет. Ребенок с побоями постоянно. Грязный. В тяжёлом психологическом состоянии.
– Что?! Какие побои??
– Которые мы сняли в понедельник. Глаз травмирован. Ссадины.
– Это не побои! Он просто...
– Так, вы извините, мне некогда оправдания выслушивать. У меня таких, как Заботкин, двести человек. Все претензии через суд.
– Поверьте, они будут! – срываюсь я на эмоции. – И претензии, и суд!
Скидывает вызов. И больше не отвечает.
– Сука, – констатирую я, в ярости глядя на окна ее кабинета.
Сажусь на скамью. Все трясётся внутри.
Ко мне подходит какая-то девочка лет семи.
– А вы мама чья-то?
Пожимаю плечами.
– У меня Васю Заботкина куда-то увезли. Ты знаешь Васю?
– Знаю. Его отдали ... – вспоминает. – Свинарям.
– Каким свинарям?
– На ферму. Он не хотел. А его заставили. Туда никто не хочет. Вон, мальчишки старшие все знают. Стёпа с Лёнчиком, – кивает на парней, играющих с баскетбольным мячом на площадке.
– Тебя как зовут?
– Любаша! – улыбается.
– Держи... – шепчу, отдавая Васины вкусняшки.
Подхожу к парням, с любопытством на меня глядя, разворачиваются. Один стучит лениво мячом об асфальт.
– Здравствуйте, – неуверенно здороваюсь. – У меня Васю Заботкина увезли. Не говорят, куда. Любаша, – оглядываюсь, – сказала к "Свинарям".
– К фермерам, да.
– А вы адреса случайно не знаете?
Переглядываются.
– Можем узнать... – лукаво намекая на вознаграждение.
Раскрываю решительно сумку. А там... пусто.
– У меня сейчас нет. Но я найду! Сколько?
– Ладно, чо ты... – пихает один второго, в бок. – Если узнаем, так скажем.
– Спасибо... – вздыхаю я.
Я оставляю им свой номер телефона.
Тот, который без мяча, крутит сигарету в пальцах.
– Да не парьтесь вы так. Васька ваш спетляет оттуда по-любому. Он борзый. Главное, чтобы доехал без приключений. Это где-то неблизко.
В ужасе мое лицо перекашивает. Как он один-то, если сбежит?!
– Ну, или сами привезут, – ржут они. – Он же в "семье" все переломал, засранец. Вчера надыбал отвёртку, засунул в наш комп, в вентилятор. Ну и... все, нет теперь компа в группе.
Вася такой!
– Получит там пару раз пиздя... эм... В общем, огребет. Там сильно лупят. И жрать не дают за косяки. Свалит по-любому. Куда пойдет, к вам?
Киваю.
– Ну, ловите! А если со Свинарями не уживется, его Шкура в наказание отправит в санаторий для дебилов. Там всякие... – крутит рукой у головы. – Там процедуры всякие фашистские.
Просто без слов!
– А вообще Север за него бегал, просил, – переглядываются опять.
– Север?.. Дозоров?? – настороженно уточняю я.
Приходил сюда, просил за Васю?
– Знаете, да, его? Наша Шкура на него слюни пускает.
Сука чистокровная! – зло нарекаю ее.
– Так, может, отдаст Заботкина.
– Понятно... – шокированно хлопаю глазами. – А когда Север приходил?
– Мм... В среду был.
Пятница.
– Должен был еще сегодня утром. Но не приехал. Ждем его.
Не приехал...
Вот это он, обалдеть, конечно, тут связи с детьми навёл.
Надеюсь, Вася не пойдет на конфликт с этими Свинарями! Будет терпеть. От мысли, что над ним будут издеваться – волосы дыбом. Он же вредный у меня...
До Натальи Антоновны не могу дозвониться. Звоню просто в опеку. И в лёгкой истерике рассказываю женщине на том конце провода все, что рассказали мне дети.
– Бред не несите! Они вам насочиняют страшилок. А то, что детей к посильному труду приучают, так это плюс. Радуйтесь. А про приёмные наши семьи такого больше нигде не говорите. Вы в курсе, что за клевету есть статья?
– Понятно.
Скидываю вызов.
За консультацию с юристом отдаю последние деньги с карты. Ничего быстрого сделать нельзя.
Пройдясь еще по нескольким инстанциям, бреду по городу в полном упадке духа.
Деньги... везде деньги нужны.
Но ничего-ничего, Ирина Алексеевна! Мы не сдадимся.
Присев в центральном сквере, открываю интернет. Ищу подработку.
Я уже практически на грани звонка Сергею Анатольевичу из мэрии. Но Север его так нахально отшил, что звонить очень неловко. А еще мне кажется, что Север психанет, если я туда позвоню.
Ну да, жену привезёт и как начнет от ревности к моим кавалерам психовать! – скептически иронизирую над собой.
Север, где ты! Появись, пожалуйста. Я как в болоте, ни одной опоры. Если ты не моя опора, тогда я хочу знать хотя бы об этом от тебя! И спасаться уже всеми средствами, не оглядываясь, не надеясь.
В городских вакансиях есть новое.
"Педагог по театральному искусству для детей". Оо... я хочу!
Опять ты, Ирина Алексеевна, неденежные варианты выбираешь. А денежные какие? В эскорт??
Как врезала бы сейчас этому эскортнику, честное слово! – злюсь на Севера.
Это бесчеловечно, Дозоров!
Звоню по номеру.
– Слушаю вас, – отвечает женский голос.
– Я по вакансии.
Представляемся. Богдана.
– Я несколько вопросов сразу задам, хорошо, чтобы вас зря не гонять? Образование есть в этой области?
– Закончила "Кит", Питер.
– Отлично.
– Работаю в Тюзе.
– Очень хорошо.
– С детьми лажу, подрабатываю аниматором, – опережаю ее вопросы. – Очень бы хотела в этом направлении... развиваться.
– Ожидаемая зарплата.
Вздыхаю.
– Не могу сказать. Мне, главное, с театром совместить. Зарплата не главное, – сам собой говорит мой рот.
Главное! Главное!! – пытается вклиниться разум.
– Я просто... хочу племянника усыновить. И если есть возможность получать по белому... Там это очень важно.
– Есть. Ждем вас завтра, Ирина! – с энтузиазмом. – На собеседование.
Я не очень-то радуюсь. А вдруг завтра все снова пойдет не по плану в фарватере моей черной полосы? Например, предпочтут другого кандидата. Нельзя заранее радоваться.
К дому подхожу уже по темноте. Сердце сжимается. Приехал? Проходя мимо его машины, внимательно разглядываю панель. Не поменялось ли что-нибудь.
В его окнах свет.
Как страшно...
Захожу к себе не дыша. И превращаюсь в слух, пытаясь уловить знакомый тембр через стены.
Но голоса женские...
Голодный Андрюша бежит ко мне навстречу. Я оставляла ему немного мягкого корма в миске. Все вылизано подчистую!
– Сейчас, малыш...
Сделав над собой огромное усилие, чтобы не забиться в самый дальний угол от этих женских голосов, иду на кухню. Не включая свет, только подсветку над столешницей, тихо делаю свои дела.
– Ты мне это прекрати! Квартиру чтобы вылизала. Наготовила всего мужику. Первое, второе, пироги! Отнесла. Шторы купи, повесь, цветочки купи в горшках, расставь. Пледик хоть какой-то. Уют чтобы был!
– Готовить то, что ты не ешь – эксплуатация и пережитки! – обиженный новенький голос.
– Глупая какая. Молчи мне лучше! – дрожащим от возмущения голосом.
Это он жену привез, да?!
А сам-то где? – зло щелкаю ножницами, отрезая от пакета молока кончик.
"Выходи, подлый трус!".
– Это все бесполезно. Был же Саркис. Я не знаю, что делать теперь.
– Там был, тут тоже была... Не святые оба. Закрыть глаза надо! Забыть эти подстилки. У вас дочь.
Шлепаю ладонью по выключателю. И намеренно гремлю посудой.
Голоса замолкают, начинают шептаться.
На кухню заглядывает грустная Алиса.
– Можно, я у тебя порисую Васиными карандашами? – шепчет.
Киваю. Голос мой пропал от всего этого.
Отдаю ей соску для Андрюши. Она любит его кормить.
– Мама приехала, да? – шепчу.
– Угу... ругаются с бабой.
– А папа?
– Не приехал, – вздыхает тяжко.
Ничего не понятно!
Алиса убегает. Я, замерев, стою, не зная, что тут делаю.
– А-а-ах! Скотина, ты такая! – со слезами в голосе и возмущением. – Это же Фурла! Ма-а-ам, он мне кожаную сумку пометил! Иди сюда! – голос приближается.
Задерживаю дыхание...
Иваныч, сиганув мимо меня, пролетает, газуя по полу, на мою половину.
Следом выскакивает женщина с полотенцем наперевес.
И мы глаза в глаза встречаемся с НЕЙ.
Я даже сначала не вижу ничего. Просто в груди больно и, одновременно, тошно.
Стоим, смотрим друг на друга.
Очень красивая... Глянцево красивая. Как куколка. Губы бантиком, ресницы, идеальный макияж. Тонкая, звонкая, фигуристая. Высокая! Не то, что я недоросль. А парфюм какой!
Господи... ну за что?! Зачем мне знать, как выглядит его жена?? И понимать, что я и рядом не стояла. Мне что, мало бед?
С презрением смотрит на меня.
Верхняя губа дергается в брезгливом оскале.
Да, я не Моника Белуччи...
Неуверенно поправляю волосы. В животе судорога. И лицо горит.
– Да что ж за тварь такая пакостная? – выходит и бабка эта.
И смотрит на меня так, словно это я неправильно воспитала Иваныча. А может, это и вообще про меня – "тварь"?
– Верните кота, – требует его жена холодно. – Это наш кот.
Ага, а ты его вышвырнешь!
– Нет. Только Северу.
– Но он же пакостит! – бабка.
А мне он не пакостит.
– Скажите спасибо, что не летает и не ядовитый, – цежу я.
Не обязана я с его женщинами церемониться, раз я "подстилка"!
Ухожу к себе, прихватив печенье. Сил нет там с ними находиться.
Сажусь напротив Алисы. Закрыв ладонями уши, она смотрит вперед.
– Всё будет хорошо, малыш, – шепчу, гладя ее по волосам. – Папа приедет и всем даст.
Вижу, что точила карандаши, прямо на мой раскрытый блокнот. Но она так расстроенна, что язык не поворачивается ругать. Просто аккуратно смахиваю, нечаянно размазывая графит по толстому листу.
– Ой... – подтягиваю ближе.
Размазанным графитом прорисовывается вразнобой несколько выдавленных... слов?
"мент"
"уроду"
"бабушк"
"хозяйка"
"разбил"
"яновых"
"люб"
– Хм! Что это?..
Глава 47 –
Грязь
Я сплю с этими странными словами на бумаге, с детским суеверием в голове, что если положить нечто такое под подушку, то должен присниться смысл.
Но смысл упорно не снится. Потому что, я не могу заснуть. Внутри все отчаянно ноет.
Эти две женщины за стеной...
Мне от них тошно.
Как ты мог, Север, организовать мне это??
Я раз за разом подхожу к зеркалу, пытаясь сравнивать себя с Александрой. И я совсем не каноническая. Черты мои далеки от идеала. Я... хорошенькая. А она красавица.
Это так больно...
Помимо этого, спать мне не дает еще парочка рассмотренных слов на этом листочке: "...евер" и "...ня не буде...".
Под "урод" рисуется мне почему то Заботкин. Хотя откуда бы ему там быть?
Под "Евер" – Север.
Ну и "...ня не буде..." – это же наверняка меня не будет.
И как все это понимать?
Север оставлял мне записку? Разглядываю буквы. Почерк похож скорее на мужской, чем на женский. Буквы отрывисты и написаны скорее печатно, чем слитно. Это точно не почерк Васи или Алисы.
И только-только меня отключает, кажется, только закрылись глаза...
Я подпрыгиваю на кровати от женского истошного визга и причитаний!
Прямо в пижаме вылетаю на кухню.
– Брось! Брось! Скорее брось! Господи-боже. На улицу брось, в окно.
В их дверях между комнатой и кухней – Алиса. Растерянно сжимает в кулаке мышонка.
– Я ненавижу этого кота! – начинает плакать Александра, стоящая в красивом белье.
– Что вы орёте? – заходит с улицы бабка.
– Мама, этот кот притащил мышь! Прямо Алисе на кровать.
– Потому что это маленький мышонок! И его надо спасти! – прижимает к груди Алиса кулачок.
Мышонок, ни жив, ни мертв, замер.
– Брось заразу эту! – берет веник бабка.
– А я не брошу! Мы никого не бросаем! Папа так говорит.
"А меня бросил", – вздыхаю я.
– Уберите это... – плачет истерично Саша.
"Чего рыдать-то и орать так?" – пожимаю плечами. Подумаешь, мышонок.
Приношу пустую картонную коробку, подставляю Алисе.
– Давай его сюда, а то сердце разорвется у него.
Иваныч бдительно следит за нашими руками. И уходит следом за мной, за коробкой. Мышонок совсем крошечный. Кладу ему кусок морковки из холодильника и крупы.
– Ну мыша-то зачем? – тихо разговариваю с Ивановичем. Он сверху следит, как мышонок нюхает еду.
– У вас с Севером уже алиментов... – закатываю глаза. – Не расчитаетесь. Ты еще воробья принеси! Их не надо спасать. Они сами выживут.
Визг повторяется. Вздрогнув, снова бегу на кухню. В этот раз в мою сторону бежит неповоротливый Андрюша.
Александра опять рыдает.
– Мама...
– Ну что ты рыдаешь!
– Он мои вещи испортил.
– Новые купишь.
– На что?! Это бренд!
– Замолчи.
– Нервы уже не выдерживают, – жалобно признается Саша. – Ты знаешь, что мне пришлось вынести??
– Андрюша спал в мамином чемодане, – заглядывая, шепчет мне Алиса.
Испуганно.
– Не отдавай их! – смотрит на живность. – А то выкинут.
– Не отдам, – шепчу в ответ.
Я сердита на Севера. Очень. За вот это все.
Но Алиса и животинки наши не виноваты.
– Ненавижу... ненавижу это всё. Я хочу жить в квартире. В Москве! Я только из этой грязи вылезла. Ну за что мне это все, мам??
Это у нас-то грязь? У нас чисто...
– Не верещи. Пожила уже в своей Москве. Много хорошего нажила?
– Да я все понимаю, что перегнула, но жить тут??
– Потом уговоришь его. Север хороший, добрый. Квпртира у вас есть там. Сейчас надо во всем слушаться. Обиделся. Надо так. Я всё узнала, разведала...– слышу их шептания. – Можно принести кое-что.
Выхожу к ним.
– Север оставлял мне записку. Где она?
Только эта бабка могла ее похитить.
Смотрит на меня хмуро.
– Постыдилась бы.
– Где записка? – сурово требую я.
– Знать не знаю, где твои записки.
Саша с ненавистью и презрением смотрит мне в глаза.
– "Ваши". Не тыкайте мне. Верните записку.
– Ненормальная какая-то... – ворчит бабка, принимаясь перемывать мои чистые чашки.
– Это мои, не трогайте.
Забираю у нее из рук. Уношу к себе.
Если бы было куда уйти, я бы ушла. Но мне некуда.
Шепчутся, ничего не слышно.
На кухню не зайти, все поверхности заняты. И духовка и плита. Запахи витают очень вкусные. И я опять комплексую. Готовлю я так себе... Севера после Саши точно не впечатлю.
Прекрати ныть о своем Севере! У тебя Вася...
У меня Вася, да.
Наталья Антоновна велела ждать ее возвращения. А я не могу ждать. А вдруг его бьют?
Ломая себя, пишу Сергею Анатольевичу. Может, хоть скажет что-то...
Это ощущается как гадость. Как гадость, которую надо проглотить. Но что же делать?
– Мамочка, мама, давай запишем тренд!
– Элис... – отмахиваясь интонацией. – Я готовлю папе.
Мы словно живём не в разных квартирах, а в одной!
– Ну пожалуйста. Я спрячусь за твоей спиной, ты откроешь чупа-чупс, вот так назад рукой его, и меня как рыбку на него поймаешь. И вытянешь в кадр из-за плеча. Сейчас такой тренд!
– Элис... – устало.
– Мам...
– Элис!
– Я Алиса! – обиженно. – Хочу к па-а-а-пе...
Ах, я тоже хочу к папе Алисы. Но он так и не приехал.
– Где папа?
– Он скоро вернется.
Встречу с лопатой!
– Я сегодня к нему схожу, передам от тебя привет. Нарисуй ему что-нибудь.
– Что?
– Нас! Маму, папу и себя.
– И Ириску?
– Нет! Нет, детка, – расстроенно. – Семья это мы втроём. А она... она хочет, чтобы наш папочка был не с нами, а с ней. Она нам не друг! Она против нас. Понимаешь?
Алиса замолкает.
И это тоже очень больно.
Схожу... а куда это она к нему сходит, а??
В голову приходит только одна мысль, которая может в моих глазах отчасти спасти репутацию Севера. И я хвастаюсь за нее как за соломинку.
Ты попал в больницу? С чем-то серьёзным?! Что даже не можешь позвонить??
Ахнув, натягиваю джинсы и футболку. И как есть бегу в нашу центральную. Ибо сердце мое не доверяет телефонным звонкам. Мало ли что они там скажут? Надо лично.
Но ни в одном из отделений Дозорова Севера нет и не было. Обзваниваю другие больницы. Там тоже его нет.
Сижу в больничном сквере. Без сил... Даже не позавтракав, а время уже к ужину.
Господи, ну за что? Что я сделала плохого?
Пытаюсь припомнить все свои прегрешения. И вспоминаю только одно серьёзное. Светозар тот, который с Севером приезжал... он сказал – помощь надо отработать как волонтер. И дал мне визитку. А я так и не сходила.
Это серьёзное прегрешение!
Ищу в рюкзаке ту визитку.
Вот, на проспекте в центре тот волонтерский центр. Завтра обязательно пойду. Дома все равно невыносимо.
Собеседование мое в медиа-центре перенесли на завтра. Сергей Анатольевич мое сообщение не читает.
И я, унылая, плетусь домой.
Все у меня не эдак!
Иваныча забираю с улицы к себе. Завидев меня, спускается с сарая. Хорошо, что умный, и им в руки не дается. Увезут еще куда-нибудь.
На кухне висят шторы, стоит новый цветок и развешаны новые полотенца. На стене – натюрморт. Моя скатерть исчезла, вместо нее новая. И стильная вазочка. В вазе цветок. С моей клумбы у забора! Я его в лицо знаю.
И да, стало уютнее.
Я устало сажусь за стол. Сил готовить нет, скандалить тоже. Жую крекеры, запиваю водой.
Алиса ко мне больше не выбегает.
Выходит бабка...
– Ирина Алексеевна вас зовут? – миролюбиво.
– Угу...
– Я вот что подумала, Ирина Алексеевна. Жить же так невозможно будет. Ни семье их, ни вам. Ну нехорошо... согласитесь? Не по-людски. Мало ли, что там мужчина нагулял во время ссоры с женой. И вас я понимаю, на уши навешал, что свободный. Все понятно. Но жить-то дальше как-то надо?
– Как-то надо... – смотрю мимо нее в одну точку.
– А я вот квартиру в Кемерово продаю. Мы бы с моим дедом вашу половину бы выкупили, чтобы с детьми жить. И вам хорошо, и нам. А то... не по-людски будет.
– Я подумаю... – хмурясь, не смотрю ей в глаза.
Если все так, как она говорит, жить я здесь не смогу. Это можно будет сразу же умереть, представляя эту Сашеньку с Севером в постели за стеной. Умереть от разрыва сердца.
– А что ж тут думать? Давайте договариваться. Денег у нас немного. Но и у вас не хоромы.
– Я подумаю. Север приедет, и я скажу тогда, – упрямо цежу я.
Бабка цокает с осуждением.
– Ну зачем грязь эта... разборки... у них семья, ребёнок... неужто полезете? Вы же девушка приличная, сразу видно.
Угу, да...
– Я подумаю.
– А может, мы пока у вас снимем? А вы бы в другом месте пока, м?
– Нет.
– Ирина Алексеевна, ну, напряжение такое... тяжело так жить. Ну как ей, законный жене, вас терпеть на одной территории? Давайте ускорим?
– Записку верните. Я прочитаю, и ускорим.
Цокнув, отворачивается, начиная натирать столешницу.
– Непорядочно!
– Воровать чужие письма непорядочно!
– А вы меня не осуждайте! Не доросли еще. Я ради внучки на всё готова. Даже вашу грязь разгребать. Вот свои будут, и вспомните тогда!..
Ухожу из кухни.
Я очень зла на Севера! Лопата стоит в углу, у двери. И коль его нет в больнице, не гарантирую, что после возвращения туда не попадёт.
Глава 48 –
Спасатель
На прогулке в очередной раз подхожу к уже другому конвойному, стоящему у решётки.
В праве на звонок мне отказано. В самом начале разрешили позвонить со своего. Но мой разбит.
Уверен, это сыграла взятка болезного. Пакостный какой язвенник!
Упрямо ему объясняю, что у меня там ребенок остался. И что держат меня незаконно. И я даже не в курсе, насколько я здесь. Решения суда не было, как и самого суда. Он смотрит мимо меня, словно не слышит.
Мудак...
Добрыня, ты чо там?? Где ты, брат?
Ира не могла не сообщить ему. У нее есть Верин контакт.
И где сама Ира? Нет, я понимаю, что не пустят. Но просто... элементарно чай, кофе, сахар, сигареты можно же принести, да?
Злюсь на нее. Где моя "заботушка"?
А потом переживаю, вдруг что-то случилось.
А потом опять злюсь
Это все от беспомощности и неизвестности.
– Братан, есть сигарета?
Две последние.
Со вздохом отдаю одну сокамернику.
– Чо, последние?
– Угу...
– Надолго ты тут?
Пожимаю плечами.
– Мне не озвучили.
Объясняю как залетел. Намеренно при конвойном.
– Нарушаем, гражданин начальник? – ухмыляется он конвойному. – Взятки берём?
– Закройся, Епифанов. Или режим ужесточим.
– Права не имеете. По мою душу скоро подпол приедет. Я ему настучу, – нахально.
– А ты как сюда? – тихо спрашиваю у него.
– Врачу втащил. Пятнадцать суток.
– За что?
– Жена рожала, он вел себя как гондон с ней. Она рыдает уже какой день, а я что должен сделать, когда его вся больница покрывает. Выйду, опять втащу.
– А подпол чего?
– А... я там свидетель по одной уголовке.
– Север, – тяну ему руку.
– Витёк.
– Разошлись, – цедит конвойный.
– Ты пассатри, какой ревнивый! – выпускает в его сторону дым Витёк. – Нет такого закона, запрещающего заключенным мирно беседовать на прогулке.
– Ты довыебываешься... – беззвучно шевелит губами.
– Не надо, – одергиваю Витка. – У тебя там жена и ребёнок.
– Дозоров, на выход.
– С вещами?
– Без.
Ну наконец-то Добрый явился!
Явился бы Ник, было бы "с вещами", уверен.
Свидания здесь запрещены по режиму, только с адвокатом. Но свидание можно "купить" неофициально.
Меня ведут по тусклым коридорам, выводят в комнату разделенную на секции.
Рецидивистов тут в приёмнике нет, так, мелкое хулиганство в основном. Поэтому конвой расслабленный. И меры безопасности с заключенными особенно не соблюдает.
Никто не хочет тут задержаться или переехать в места поотдаленнее и ведут себя нормально.
Меня выводят в комнату с голубыми стенами. Тут четыре стола по углам. За одним мент досматривает пакеты, у дверей конвой. За вторым общается кто-то...
Один пустой. За третьим...
– Саша?!
Зависаю, скрепя шестеренками. Это как вообще?
В ахуе присаживаюсь напротив нее, как указали.
– Привет... – растерянно хмурюсь я.
– Ты как? – прикасается к моей руке, лежащей на столе, сжимает.
– Как-то так. А ты как здесь? – медленно вытягиваю кисть.
Вся волнуется, прикладывая ладони к горящим щекам. Без макияжа. Губы немного отекшие. Или, может, просто еще подколола? Глаза, мне кажется, заплаканные.
Я замечаю у нее на безымянном обручалку, которую дарил. Через несколько лет брака она попросила поменять простенький золотой ободок на кольцо посолиднее. Я купил... И то, новое кольцо, Саша не сняла после развода. А просто переодела на другой палец. Теперь того, нового, нет вовсе. А на безымянном старенькое, простое.
Зависнув, смотрю на ее пальцы, с каким-то тревожным неприятным ощущением внутри. Словно меня сейчас будут подписывать под какую-то херню. А кольцо – точка давления.
– А я тебе вот... – кивает на стол ментов. – Принесла разного. Сигареты там, чай твой любимый. Запеканку сделала, котлеты. Завтра еще передам.
– М. Понятно. А почему ты?
– А кто? – голос неровно просаживается. – Мама сказала, что у тебя неприятности, и я... сорвалась к тебе.
– Зачем?..
– Поняла, что... люблю только тебя, – шепчет, опуская взгляд.
– Мм. Поня-я-ятно... – вздыхаю я. – Так. Подожди. Я не понял, а ты где остановилась?
Подозреваю я что-то неладное.
– Как где? – неуверенная улыбка. – С ребенком я!
– Я не это спросил, Саша!
– Ты лучше скажи, чем я могу тебе помочь, Север?
Злясь, барабаню пальцами по столу. Они чо там, совсем двинулись с Марией Ивановной?!
В голове разворачивается картина целиком, как они делят быт с Ириской на общей кухне. И первый раз за все наше знакомства с Сашей мне хочется ей втащить. Хотя бы леща.
– Ты можешь мне помочь, Саша, – встаю я. – Прямо сегодня съехать из моего дома. Вместе с Марией Ивановной.
– Нет... Там мой ребенок прописан! Я имею право там находиться! – обиженно.
– Прямо сегодня.
– Север... – слезы льются по щекам. – Не разрушай, пожалуйста, все. Я очень виновата, знаю. Я такая дура... прости меня! – закрывает лицо руками, тихо рыдая.
– Мне очень жаль, Саш. Но прямо сегодня. Алису завези, пожалуйста, к Саяновым.
– Ну что ты такое говоришь? Ребенок рыдает второй день! Я ее к каким-то родственникам повезу?!
– Почему рыдает?
– Потому что она хочет маму и папу!
– У меня не рыдала. Вполне себе наслаждалась жизнью. Что ты ей ляпнула??
– Причем тут я?
– А кто?
– Никто. Просто она вдруг поняла, что мамы с папой в ее жизни вместе больше не будет. И у нее истерика. Не будет, если так... решит папа.
– Ты свои недоразвитые манипуляции оставь для Саркиза, Саша! Решила ты! Своим гнилым поведением, – взрываюсь я.
– Прости меня... Ты прав! Ты прав, конечно. Я – нет. Все будет так отныне, как решишь ты. Клянусь. Обещаю. Поверь мне! Ты самый замечательный мужчина на свете!
– А когда они трахались, он представлял ее умной, а она его богатым? – фыркаю я. – Саш, окстись, я такую нишевую женщину не потяну. У меня другая.
– Никакая!! – оскаливается. – Мне все равно. Я сама виновата. Я тебе докажу, что...
– Дозоров, свидание закончено, – лениво и равнодушно звучит за спиной.
– Прямо сегодня! – встаю я.
– О дочери подумай!
– Вот это я не возьму, верните женщине, – киваю на большой пакет, который мне протягивает мент.
Хотя курить от нервов хочется, жуть просто!
Не успеваю выйти из комнаты свиданий.
Навстречу Витёк. Бледный, согнутый. И словно меня не видит. И вообще не видит, куда идет, держась за грудную клетку. Губы синие...
Его придерживает конвойный.
Ошарашенно оборачиваюсь. Вот же живой был, бодрый! Развлекал меня полчаса назад.
– Епифанов, а ты чо грустный? Спать твёрдо? – стебет его какой-то мужик в пиджаке за столиком. Подпол тот, о котором он говорил?
Внезапно Витёк замирает и падает без сознания.
– Епифанов, ты чо мне тут? – поднимается растерянно подпол.
Дергаюсь рефлекторно в сторону Витька.
Мне мгновенно заламывают руку.
– Стоять!
– Сердце! Губы синие – это сердце! Я спасатель! МЧС. Пустите, надо качать, или может умереть.
– Скорую вызовем.
– Не дотянет!
– А ну-ка! Пусти этого мчсника, – распоряжается подпол.
Меня отпускают. Падаю на колени, начиная реанимацию. Пульса нет.
– Сломали ребра! – рявкаю я, добираясь до грудной клетки. – Конвой отпинал. Били через прокладку. Я уже видел такое. Гематомы внутренние, сверху не видно. Убили, короче, мудаки. Полчаса назад он был в порядке. Отвечаю.
– Ты это, спасатель, давай спасай! – скидывая пиджак, садится на колени рядом подполковник. – Чего делать, говори?
– Реанимацию немедленно! Долго не удержим.
Продолжаю качать, вдыхая в Витька кислород.
– Вы чо? – поднимает озверевший взгляд на растерянных конвойных подпол.
– Упал с лестницы, товарищ подполковник.
– Ну, блять, вы у меня тут всей сменой с лестницы упадете! Чо встали?!
Пока продавливаю грудную клетку, стараясь не порвать рёбрами ткани, подпол ловит мой взгляд.
– Дышит?
– Нет..
– Задышит?
– Не знаю. Работаем.
– Давай… давай… работай свою работу!
Напряженно качаю еще минут пять.
– Дышит! Застучал... Реанимация дальше.
Падаю рядом с ним утомленно на спину.
Улыбаюсь устало. Держу его за руку, щупаю пульс. Живой! Круто… Вот мой кайф.
– Ой, пиздец... – крутит в пальцах сигарету подпол. – Поседеешь с вами.
– Тихо, пульс слушаю. Может опять тормознуть.
Ждём скорую.
– Слышишь, спасатель, а ты чего тут чалишься?
– Я не в курсе... – вздыхаю я.
– Ну, это понятно. Все вы тут незаконно.
– Реально. Обвинения нет. Суда не было. Держат третьи сутки, ничего не говорят. Звонить не дают.
– Фамилия...
– Дозоров.
– Задержание подозреваемого по уголовной статье до избрания меры пресечения, Александр Михайлович, – комментирует мент. – Он человека ударил, тот в больничке.
– В каких обстоятельствах? – уточняет подполковник.
– Забрался ночью в мой дом. Да, я ударил. Но я же и вызвал скорую ему. Я не опасен, чтобы меня изолировать до избрания меры наказания.
– Суд разберётся.
– Близким хоть дайте сообщить!
– Близкие ваши, Дозоров, в курсе, вон передачи вам носят. А вы не берете.
– Это не близкие, – встаю с пола.
– Ладно, разберёмся, Дозоров, чо там у тебя за история, – обещает Александр Михайлович.
– У вас Саянов Никита работает, братишка мой. Сообщите ему, будьте добры, товарищ подполковник.
– Саянов?! Так это ж из моего отделения балбес. Ладно... будем спасать тебя, спасатель.
Ну неужели…
