Текст книги "Брак с гарантией (СИ)"
Автор книги: Янка Рам
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Глава 9 —
Травматичка и эскортник
Не агрессивно, но принципиально поругавшись несколько раз за вечер на почве бытовухи с соседкой, валяюсь с тихо включённым телеком.
Не слушая фильм, ворчу про себя на ее счет.
Вредная мадам, конечно. Огрызается на все, как та самая Моська. Отчаянно! Но... Если мы подадим сейчас в суд по поводу нашего вопроса, то у нее встанут документы на опеку Василия. Потому что тогда она никак не входит в минималку по квадратным метрам.
И у меня рука не поворачивается иск подавать. Хотя я ляпнул, что буду.
Она не просит отложить дело, просто по каждому поводу срывается на меня. А ведь могла бы просто попросить? Тяжело, что ли?
Ну, ты, к слову, тоже на нее по каждому поводу, не?
Столкнули нас просто! Агрессия на мошенников, а выплескиваем друг на друга. Вот и всё! Ты же дядька взрослый, Север, все понимаешь. Ладно, она сопливая еще.
Дергаюсь от истошного женского вопля.
Путаясь в одеяле, слетаю с дивана, и даже не раздумывая, бегу к ней на половину.
Ну, такие рефлексы! Женщина кричит, мне разрешения спрашивать? Не замечал раньше за ней такой бытовой привычки.
В комнате темно...
– Ира?!
– Я... я... я... – пытается что-то сказать, заикаясь где-то в темноте. И начинает плакать.
Запинаюсь об ножку какой-то мебели и, тихо матюкнувшись, шарю руками по стене в поисках выключателя.
– Свет где?!
Сама включает ночник.
Захлебываясь в слезах, не может внятно ничего объяснить.
Хмурясь, осматриваю ее лицо, голову, кисти. Может, ее током от зарядки во сне шибануло, откуда я знаю? Убираю провод с подушки.
– Ну чего ты? Паук?
Кое-что я все же знаю о "девочках".
Отрицательно крутит головой.
– Поранилась?
– Н-н-нет...
– Испугалась кого-то?
– Мнм... – отрицательно мычит.
– Сон плохой приснился?
– Д-д-а-а...
– Ну, ёмое! Ирина Алексевна, так и до инфаркта довести можно!
Иду на кухню, возвращаясь со стаканами воды. Протягиваю.
– Чо снилось-то?
Не отвечая, плачет, зарываясь лицом в подушку.
– Ну, сейчас-то чего ревешь?
Заикаясь и захлебываясь, объясняет, что плакать она не умеет, а если во сне, то случается и остановиться потом не может.
– Не смотрите на меня, пожалуйста... – жалобно. – Мне очень с-с-стыдно.
– Ой, ладно.
Захожу по-хозяйски к ней в ванную. На батарее хлопковые трусики. Самые обычные. Ни намека на кружево или атлас. Намочив полотенце в холодной воде, отдаю ей.
Уже отходя и стуча зубами, опускает взгляд на меня ниже пояса.
– Вы в т-т-трусах.
– Ну, извини. Скажи спасибо, что вообще не голый. Может, тебя тут резали, не до штанов было.
– А у вас есть с-с-сигарета?..
– Пойдём... покурим.
Забираю с холодильника свою пачку сигарет, выхожу с ней на крыльцо.
Соседка, закутанная в плед, сидит на ступеньке. Судорожно вздыхает.
Прикурививаю ей и себе.
Иваныч, видимо почуяв, что такую бестолковую можно и украсть в качестве детеныша, залезает к ней на руки.
Разложив его на коленях, пузом кверху, прячется лицом в мохнатый живот.
– Денжер, Ирина Алексевна, – отбираю кота. – Газанёт сейчас задними лапами по лицу, всю красоту испортит.
– А и пусть... нужна она... эта красота...
– Жертва, что ли? – подозрительно кошусь на нее.
Потому что девчонка-то хорошенькая, при другом оформлении, можно сказать, даже красавица.
– А вы чо – психолог? – тоже подозрительно.
– Нет.
Просто курсы по переговорам с желающими выпилиться проходил. Периодически же снимаем с мостов и крыш. И там – типажи. Красивые девушки, пытающиеся и испортить свою внеху всякой дичью, типа татухи, пирсинг, модинг и нелепая одежда, нелепые причёски, лысые стрижки, асексуальный стиль, инфантильные прикиды – это жертвы насилия, как правило. А если еще утяжеляется саморазрушающими привычками, типа сигареты, алкашка, наркота, адреналин...
– А тебе нужен психолог?
– Нет...
– Мужчина у тебя есть?
– А что? – с ноткой защитной агрессии.
– Я просто только из эскорта прекрасных барышень уволился. И планирую длительный отпуск. Поэтому очень рассчитываю, что у тебя есть годный эскорт для твоей кукухи. Так как у меня ресурса на это точно нет. А кукуха твоя по всей видимости нуждается.
– С чего вы взяли?
– Колись, татуха есть?
– Ну, допустим.
– И там какая-то нелепая ерунда, да? Не про секси татуха? Дай, угадаю... Губка Боб?
– Мелман... – вздыхает.
Картавый шизанутый жираф? Отлично подходит под диагноз. Они думают, что это позиционирует их как весёлых, но... это компенсация. Это попытка всем сказать, что я ценен не как сексуальный объект, я про другое! Смотрите на меня иначе.
– А вы эскортник?!
– Ха... – угораю. – А похож?
– О-о-очень! – рисует круги руками в направлении моего тела. – Осталось побрить все и намазать маслом.
– Нда... Так себе у тебя вкус.
– Это не мой! Это скорее вашей клиентки.
– Ка-а-акой еще клиентки?
– А приезжала днем одна на дорогой тачке. Такая... тётя с маникюром. Разглядывала. Я спросила кого ей нужно. Сказала, кого нужно, того сама найдет.
– Хм...
– А говорят, что эскортники без денег сексом не занимаются. Правда? – настороженно.
– Наверное, если твоя работа есть мороженое, то последнее, что ты хочешь есть после работы – мороженое, – задумчиво рассуждаю я.
– И как у вас с "мороженым"?
– У меня? У меня последнее время в мороженом было так много всякого дерьма, что вкус как-то... ассоциируется больше с дерьмом. В общем, отпуск, говорю же.
– Тоже, короче, травматик, да? – вздыхает. – Конечно... с такой-то работой. Тётки всякие хищные... Ужас.
Тихо смеюсь.
Анна Валерьевна, что ли, являлась?
– Иди-ка ты спать, Ирина Алексевна, – смотрю на звезды.
– Не пойду... все равно не усну. Посижу. Мангал зажгу. Буду... чай пить.
– Маршмеллоу принести тебе на углях поплавить? Стресс снять? Василию твоему купил. Но раз такое дело... Хочешь?
– Да, – шмыгает носом. – О-о-очень.
– Ну и славно.
Выношу ей пачку, оставляю пару сигарет. Проверяю, замкнута ли калитка.
– Ключ в дверях не оставляй, – вытащив, отдаю ей.
– Хорошей ночи.
Утром просыпаюсь, на столе мини оладьи. Испеченные в форме цветочков. И записка "Спасибо!".
Ну... так, глядишь, и подружимся.
Ем с чаем ее оладьи.
Собираюсь, выхожу. Калитка заперта, ключа нет. Обшариваю свои карманы. Я что, свой ей вчера отдал?! И она конечно же унесла.
– Ирина, млять...
Подтянув колоду, перемахиваю через забор.
Глава 10
Аншлаг
...Сидя с сигаретой на окне в общей гримерке, грущу…
Навалилось всё!
– Идионина! – орёт главный режиссёр в коридоре. – Где эта дура?
Мне хочется заплакать. И никогда больше не работать с ним. А работать со своей шикарной Аллой Борисовной, но она только по детским постановкам. А так я никогда из амплуа грибочка и снежинки не выйду! Мой максимум Пеппи Длинный чулок, и то в чужой истории, где она появляется только фоном.
А я, вообще-то, талант! Это мне мои учителя в Питере говорили.
Да только никому мой талант здесь не нужен. Здесь только связи. А уехать я не могу. У меня Васька и вечное безденежье.
Сил снимать грим и развоплощаться нет.
Забираю свой рюкзак, засовываю комом туда свои вещи. И бутылку ликера, которую мне дарили. Оглядываюсь, вроде все. Натягиваю свои массивные ботинки на шнуровке, и прямо в костюме Джульетты через пожарный выход ухожу отсюда.
В горле ком, в животе спазм.
Ничего не видя, на автопилоте иду домой.
Обессиленно опускаюсь на крыльце, у своей двери.
Скручиваю крышку с ликера и делаю глоток. Смотрю под ноги… Носы ботинок соприкасаются. Подол красивого средневекового платья лежит на них волной.
Цежу потихоньку пряную мятную сладость.
Подобрав садовые ножницы с крыльца и с открытой бутылкой в другой руке, читаю с выражением фрагмент:
– «Где склянка? Что, если не подействует питье? Тогда я, значит, выйду завтра замуж? Нет. Вот защита. Рядом ляг, кинжал!»…
Втыкаю с чувством ножницы в землю цветочного горшка.
– Обалдеть!.. – ухмыляясь, смотрит на меня Дозоров, замерев на входе во двор.
– "И ужас останавливает кровь.
Я их зову. Как мне без них тоскливо…", – бормочу, делая глоток.
– В психушке сегодня день открытых дверей? – улыбается.
– Это Шекспир!
– Где платье украла, Джульетта Алексеевна?
– Вот скажи, Север Гордеевич… Джульетте было тринадцать лет… – чуть заплетается мой язык. – Какой должен быть опыт, чтобы сыграть Джульетту? Пятнадцать лет на сцене? Двадцать?
– Эм… – присаживается рядом.
– Ее играет тридцатипятилетняя тётка с подколотыми губами и с прокуренный хрипотцой в голосе. Потому что спит с режиссером. А у меня «опыта недостаточно»! – возмущаюсь я. – Но если я не откажу режиссеру… то моего опыта сразу станет достаточно! Справедливо это⁈
– Нет, конечно, Джульетта Алексевна… – вздыхает. – Очень несправедливо.
– А я ему в морду дала, вот… – зажмуриваясь, делаю глоток. – Тоже мне, лысый Ромео… пусть зубы свои искусственные собирает сломанными пальцами.
Чувствую, как обиженно дрожат губы.
– В театре, что ли, работаешь?
– Работа-ЛА. Сейчас, конечно же, уволят.
– Не уволят… Ты меньше рассказывай, что ему в репу дала, мужчины сами такие вещи публичными не делают.
– Да? А… – пьяно машу рукой. – Пофиг. Все равно в основной состав не берут. Я – инженю. А на это амплуа в основном составе племянница директора. Бездарная и косноязычная, словно у нее орех за щекой, и ботоксом обколота, мимики ноль. Нет, я и трагическую героиню могу! Запросто. Но там наша стареющая прима, которая спит с режиссером. Я конечно, могу и субретку… Но это роли не переднего плана… А пока я только в детских постановках. С Аллой Борисовной. А в спектакли серьёзнее, только «через постель»! Короче, Джульетта мне светит, видимо, только после сорока, сразу как прокурю свой весенний инженю.
Ловлю огоньком зажигалки почему-то убегающий кончик сигареты.
– Станиславский бы бил их тростью. Была у него трость? Эх…
– Болотисто как-то, – достает бутылку коньяка.
Чокаемся.
– А другие театры?
– Другие… в других свои племянницы, любовницы, примы… А кое-где действительно сильный состав, там нет шанса.
– Не грусти, Ирина Алексевна. Просто день сегодня херовый.
– Что-то случилось? – смотрю, как пьёт коньяк.
– Нет… Все идет по плану. Просто план – говно. Дочка звонила… Плачет. Просится ко мне. Хоть бросай всё, и обратно в Москву.
– Ой, вам то чо бросать? Ваша профессия, в отличии от моей, в столице востребована!
– Ну ее нахер, эту столицу.
Снимает с моего платья паучка, рассматривает на пальцах. Забираю с его пальцев.
– «Я архитектор шёлковых сетей, мой мир – вибрация нити. Мои узоры – смерть для всех, но вы меня не троньте, отпустите…» – выпускаю.
Его кот, вставая передними лапами на мои колени, настойчиво, с сердитым взглядом пытается ткнуться носом мне в губы.
– Мятный ликер! – уворачиваюсь.
Но прихватив когтем за ворот, он снова делает это.
– Иваныч! Сейчас в морду получишь, барышня тренированная, – оттаскивает Север его от меня.
– А почему он Иваныч? А имя какое?
– Я не знаю. Это кот погибшего друга. Мы вместе работали, в одной смене. Друга звали Иван. А кота он при мне по имени не называл. Просто «кот». Поэтому, Иваныч.
– А как он погиб?
– На работе.
– Ужас… – делаю, не моргая, глоток, пытаясь представить обстоятельства.
Оказывается, опасное это дело – эскорт. Смены у них там…
– От сердечного приступа?
– Нет. Взрыв. Идиотка одна пьяная расстаралась на своем бентли.
– Офигеть… Бросали бы вы это дело.
– Не могу. Призвание.
Прокашливаясь, скашиваю на него скептический взгляд.
Но он задумчиво смотрит вперед, прикуривая тоже сигарету.
– Не курила бы ты, Джульетта Алексеевна, красивый же «весенний инженю».
– Вот как тут не курить?
– Тоже верно. Да и больше сама по наглым морда не бей, парню жалуйся своему, неадекватов много, могут и кулаком ответить.
– Нет… никаких парней. Ненавижу мужчин.
– За что ты так нас?
– Одни мне от вашего племени беды. Вот это вечное желание во всё присуну… ой! Грубо получается, а тут купола от церкви видны, – лепечу я пьяно. – Нельзя ругаться.
– Понимаю… Но в целом так устроено, Джульетта Алексевна. У монеты две стороны. Я вот женщин тоже, знаешь, не очень. За их двойное дно, манипуляции, качели, меркантильность, «жертву» это постоянную…
– Ну да. Так себе роль. Вообще, мне еще тётка говорила в детстве – хорошие мужики влюбляются в су… ой, опять грубо, да? А хорошие женщину в му… в общем, тяжело рядом с храмом жить. Как немая!
Смеется.
Опять чокаемся.
– А чо мы без закуски? Давай мангал разожжем. Люблю костёр.
– Аа… с закуской не трагично!
– К лешему трагедии, есть охота. Давай-ка что-нибудь сообразим на двоих. У меня бекон есть.
– А у меня помидорки.
– Неси, Джульетта Алексевна. Будем ужинать…
А потом я почти ничего не помню, только как читала ему монолог Куртизанки из кабаре, а он смеялся и говорил, что я великолепна!
Вот! Сразу видно, понимающий в искусстве человек.
Потом Сонечки Мармеладовой, Снежной королевы, потом, кажется, упала, и напоследок была Агафья Купердягина! Аншлаг, аплодисменты.
И все… Дальше как сплошная прямая на экране медицинского прибора в реанимации.
Его руки, полёт, крыльцо, кровать, отключка.
Глава 11 —
О приличных мужчинах
Разлепляю глаза.
Как же хреново...
– «Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась»... – лепечу, бросая свое тельце с живота на спину.
Корсет сдавливает грудную клетку. Ноги путаются в юбке.
Как это все произошло со мной?
Режиссёр... Все началось с того, что он решил облапать Джульетту со своими ценными предложениями. И память вдруг выдает калейдоскопом все, что было после.
Как я ему двинула, как прямо в костюме ушла из театра, ликер, Север, монолог...
– "Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколь-нибудь развязанное...", – лепечу на автомате, глядя в потолок.
А потом он нес меня на руках сюда...
– Нет! Пожалуйста, только не это, – зажмуриваюсь я. – Фу, какая гадость, Идионина!
Поспешно задираю юбку, проверяя, на месте ли кружевные панталоны Джульетты.
На месте.
Уф...
Поспешно подлетаю с кровати.
Но панталоны вещь ненадежная. Их в конце концов можно стянуть и натянуть, да?
Делаю несколько шагов, прислушиваясь к телу. Это отвратительное ощущение после мужчины ни с чем не перепутать.
И... его нет. Тошнота – есть. Головная боль – есть. А "этого" нет. Только очень хочется в душ.
Всё-таки Север порядочный человек, не смотря на то, что эскорт!
Покрутившись перед зеркалом, прихожу к выводу, что корсет мне самой не расшнуровать.
Услышав звук на кухне, плетусь туда.
Север заваривает чай.
– Мне о-о-очень стыдно... – плюхаюсь на стул. – Доброе утро.
– "Первое правило бойцовского клуба..."?
– Не упоминать о том, что было на пьянке, после пьянки?
– Бинго.
– Я вынуждена просить вас, уважаемый Север Гордеевич, расшнуровать мой корсет. Вы человек опытный, должны справиться.
Наливает чай себе и мне.
– Давай, только быстро, – делает глоток чая.
Прижимает телефон к уху плечом, разговаривая с кем-то, и развязывает на моей спине шнурки.
– Здорово, Светозар. Там у меня на утро две новых клиентки. Мхм... Да должен успеть.
Светозар – это типа сутенер, да? Или как там у них устроено?
Конечно, когда с утра две клиентки, мёртвое тельце Джульетты Алексеевны – это доп нагрузка, а не желанная добыча.
Расслабив корсет, делает еще пару глотков. И махнув мне рукой, уходит.
– Уф... – расслабляюсь.
Повезло с соседом всё-таки.
Начинаю чувствовать вкус чая. А чай у него!...
– Ммм...
Почистив костюм, развешиваю на кухне, возле приоткрытого окна. Голубая бархатная юбка уже прилично потерта... Новый мне, конечно, наша костюмерша и потрогать не даст. Ее потом наша припадочная примадонна живьем сожрёт. А этот, старый, на припадочную не налезает. Он ей на два размера меньше. А мне – в самый раз. Только грудь у меня едва ли похожа на подростковую. Но у припадочной и того больше. Тоже мне – Джульетта тринадцати лет.
Отмокнув в душе, собираюсь в интернат. Там сегодня будет Наталья Антоновна. Она курирует совет по опеке. И я очень хочу ее поймать.
У меня два "приличных" прикида, я их чередую. Сегодня узкая юбка ниже колен, блузка и туфли на каблучке.
В сам интернат без записи попасть невозможно, поэтому я ловлю Иштарову на входе.
– Наталья Антоновна! Подождите меня... Здравствуйте.
– Ирина, – узнает меня.
– Мне Васю не отдали, – жалуюсь я.
– Да, видела документы, – вздыхает. – Порадовать нечем.
– Что нам делать? – иду рядом с ней.
– Для начала понять, что просто повелением моей души вопрос никак не решается. Совет рассматривает нормативы и рекомендации. А что там у нас по ним?
Все по ним плохо!
– Доход пограничный. Тянешь только с детскими выплатами.
– Половина матерей живут с учётом алиментов и детских выплат! А у Васи два родителя в здравии, пусть платят алименты ребёнку.
– А вот так ты можешь говорить только мне, – шепотом. – Совет такие твои перлы может воспринять как корыстный мотив усыновления.
Обиженно затыкаюсь.
– Дальше. Жилплощадь... Тридцать метров при нормативе восемнадцать на человека.
– Двенадцать! Минимум – двенадцать.
– Совет очень не любит этот минимум. И это минимум при условии, что у ребёнка есть своё гнёздышко.
– Я сделала! Я купила ему такую кровать... знаете, где внизу парта и шкаф, а наверху спальное место. Мы там такое гнездо забахаем! А во дворе я ему сделаю спортивную площадку.
– Изъявительное наклонение при беседе с советом не применять! Или – уже сделала, или – в процессе и фото процесса.
– Поняла, – киваю поспешно.
И пока вы не узнали, что кухня не моя, а жилье в судебном споре... надо это как-то ускорить!
– Как это все поторопить бы?
– Что там у тебя с психологом?
Горестно рассказываю ей трагическую историю про коричневый и фиолетовый карандаш.
– О, Господи... Доколе? – закатывает она глаза.
– Она обещала к нам прийти.
– Потороплю ее. Проследи, чтобы в холодильнике был необходимый минимум – молоко, курица, яйца. И пару приготовленных блюд. Первое и второе. Несколько круп, макароны, корнеплоды. Консервы.
– Угу-угу... – запоминаю я.
– Что еще? Порядок, конечно. И шкаф с вещами ребёнка. На два сезона.
– Ну, он же растёт!
– Так надо, – разводит руками. – Возьми на вырост.
Легко сказать – возьми! На какие деньги взять?
– Ира, а может, ты замуж собираешься за хорошего человека чуть постарше? С постоянной работой? Шансы на опеку сразу возрастут.
– Нет... – вздыхаю я.
– Ну, наверняка же есть какой-нибудь порядочный мужчина. Ты такая красивая девушка...
Отрицательно качаю головой.
Нельзя же ей сказать, что единственный порядочный мужчина в моем окружении – эскортник?
Под шумок захожу вместе с Натальей Антоновной в интернат, общаемся. Идем по коридорам. Она на моей стороне. Но... Она не может отменить нормативы и правила.
– Я просто боюсь, что сразу после суда по лишению прав Васю передадут в какую-нибудь профессиональную приёмную семью. А ему нельзя к чужим, он очень шкодный. Его чтобы не прибить, надо очень любить, понимаете? Если его там кто-то тронет... Я не знаю тогда, ищите меня в тюрьме строгого режима потом. Потому что я приду с вилами!
– Ира, ну ты что, нельзя так. У нас хорошие профессиональные семьи.
– Нет! Только я хорошая. За себя я точно знаю.
– А напомни, что у Василия по родителям?
– Мама из семьи ушла. Оставила его с отцом.
– К другому мужчине? Новая семья?
– Да нет. Скорее из обиды, мести... Сказала – видеть Ваську не может. Потому что – копия отца.
– Господи... А отец? Социально неблагополучный?
– Отец у него ценитель "веществ". А так... у него бизнес в городе от родителей остался. Родители за границей. Деньги есть. Он не все время употребляет. Но иногда срывается. И Васька остается один или в опасных ситуациях. Последний раз Ваську вытащили из машины мчсники, здоровья им и счастья! Отец был под "котиками", разбил тачку и, забыв пристегнутого ребёнка в машине... ушёл.
– Ужас какой.
– Отдайте мне его, пожалуйста... У нас с ним больше никого вменяемого в родне.
– Ну все, давай, не расстраивайся, решение еще впереди, – стоим у кабинета директора.
Ни разу меня не приняла, гадина такая.
"Анна Валерьевна Шкурная. ИО директора", – читаю на табличке.
– Сейчас мы директора положительно настроим...
Дверь открыта, слышу, как отчитывает моего Ваську!
Он стоит возле вешалки на входе в кабинет.
– Это Вася... – шепчу Наталье Антоновне.
– Я знаю, что это сделал ты! – цедит директриса. – У тебя же все руки испачканы.
– Докажите! – борзо спорит Васька.
– Я тебе докажу!.. Ты у меня быстро в интернат на Северный полюс отправишься. Будешь там пингвинам чернилами одежду портить.
– Пингвины на ЮЖНОМ! – победоносно заявляет Вася. – А на полюс ехать – миллион надо! А у вас нет!
– У меня все есть!
– Потому что ворует у нас! Это все знают.
Ка-пец... настроили, так сказать, директора положительно.
– Здравствуйте! – стукнув риторически в открытую дверь, заходит Наталья Антоновна.
– Ой, здра-а-авствуйте! – не меняя злого взгляда, расплывается в улыбке... та самая "клиентка" Севера! Что приезжала и искала его.
"И эти люди запрещают мне ковыряться в носу?!"
– Иди пока... – машет мне незаметно Наталья Антоновна.
Да уж. Не самое подходящее время для знакомства.
– Так, Заботкин. Иди в... – замолкает, явно затрудняясь найти политкорректное направление при Иштаровой.
– ...в жопу? – не теряется Васька.
Стукнувшись об стену лбом, так и стою, в позе стена-лицо.
– Вот видите, Наталья Антоновна, с кем нам приходится иметь дело? Иди, Витя, иди...
– Я Вася.
– Иди, сказала! – выставляет его за дверь.
Перехватываю его.
– Вася, твою мать! – шепчу сердито. – Засунь свой язык...
– ...в жопу?
– Да, Вася, блин! Пойдем отсюда бегом. Я тебя пораньше заберу. Отпросимся у вашего дневного воспитателя.
По дороге выговариваю ему за его распущенный язык, и про то, что нельзя так говорить со взрослыми. И да, даже если они мудаки!
– Мудак – матерное слово? – задумчиво уточняю у него. – Или литературное?
– А оно от какого слова?
– Ыы... скорее матерное. Не говори так, короче.
И потом объясняю, что если он будет ссориться с директрисой, хрен нам, а не бутерброд с семгой.
– Вот что ты сделал ей?
– Пасту из ручки на плащ выдул.
– Вася!... – вскидываю руки к небу.
– Да она так быстрее меня отдаст! – заговорщицки.
– А если не мне?!
Объясняю ему про все, что нам нужно сегодня до вечера успеть. Потому что могут нагрянуть в любой момент.
Еще во дворе чувствую запах рыбы. Из окна?!
– О, нет!
Запах рыбы из бархата фиг вычистишь!
Скидывая туфли, бегу в кухню.
– Се-е-еве-е-ер! Нельзя рыбу в доме! Костю-ю-юм! – скользя ногами по залитому пеной полу, лечу прямо на плиту с раскаленной сковородой. – А-а-а-а!
Вижу только приближающееся пламя и увеличивающиеся глаза Севера, стоящего в стороне со шваброй.
Рывок!
Мы оба отлетаем к стене. И скользя ступнями по пене, обрушиваемся в обнимку на мокрый пол.
– Ыыы... – хриплю я.
– Ирина, блять...
