Текст книги "Четверокнижие"

Автор книги: Янь Лянькэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

4. «Старое русло», с. 199–210 (приводится в сокращении)

От участка до берега Хуанхэ больше восьмидесяти ли.

Больше восьмидесяти ли, летом затянутых болотами, а зимой – сухими замерзшими солончаками. Поднялись мы до зари, но тронулись в путь через солончаковую равнину только после рассвета. Густое солнце разливалось над восточным горизонтом, словно жидкое золото, что склеивает небесную и земную твердь. Над песками стелились холодные сизые птичьи крики. Сначала закричала одна птица, следом другая, но стоило зимнему небу вспыхнуть в ответ ослепительным светом, и одинокие крики слились в длинную лазурную гряду.

И солнце изливало свет.

И пески сливались белизной с солончаками.

И лица людей, спины людей обливались потом.

Навьючившись скатками с постелью, дорожными мешками, котелками и чашками, разложив по телегам рис, муку и другие продукты, профессура выступила в поход к берегу Хуанхэ. Мальчик легкокрылой пташкой летел впереди, вел людей той дорогой, которой прошел с Лаборантом, и мы все время шагали строго на север, огибая пересохшие по зиме солончаки. Посреди голых песков местами торчали кочки, поросшие осокой, из которой выпархивали воробьи и другие птахи, летели над землей или взмывали к самому небу, и звонкий лазурный щебет напоминал визг женщины, откусившей острого перца.

Люди шагали по бескрайнему дикому простору, вытянувшись длинным клином, словно стая диких гусей, что одиноко плывет по безбрежному поднебесью. Белый гнилостный запах осоки, едкий запах соли и щелочи, древесный запах тополей, вязов и терновых кустов, запах утренней земли, согретой теплым светом, и морозный запах зимнего воздуха рождали ни на что не похожий желтый, белый, щелочной, сернистый дух дикой пустоши, клубившийся в воздухе невидимо, но густо.

Впереди катилась телега с красным знаменем, и знамя гордо реяло, звонко плескалось на ветру, так что казалось, будто где-то рядом шумит река. Люди растянулись в длинные извилистые шеренги, назад то и дело летели крики «Догоняй!», «Живее!», «Отставшим штраф – красный цветок». Последними шли Ученый и Богослов. Ученый опирался на палку и волочил по земле больную ногу, будто мешок с песком, а Богослова отрядили помогать, присматривать, чтобы Ученый не отставал от строя и обязательно шел дальше.

– Ты человек образованный, даже «Капитал» редактировал, – говорил Богослов. – Знаешь, сколько тягот обрушилось на народ Израиля, когда Моисей повел их из Египта?

Ученый ничего не говорил, молча ковылял дальше.

– Бог весть сколько народу умерло по дороге от голода и усталости, люди шли дни и ночи напролет, год за годом шли и никак не могли выйти из Египта, не могли добраться до Земли обетованной. А нам… – Богослов перекинул дорожный мешок с левого плеча на правое, взял у Ученого зеленую брезентовую сумку, – идти всего восемьдесят ли; если поторопимся, засветло будем у берега Хуанхэ.

И никто не отставал от строя. К полудню среди песков завиднелось небольшое озеро. Вода была затянута льдом, разросшийся летом камыш торчал изо льда сухими неряшливыми пучками, словно растрепанные волосы, никогда не знавшие расчески. И люди расселись на берегу отдохнуть, наломали шутя, согрели воды, съели паек и двинулись дальше на север. Кто больше не мог идти, садился в телегу с продуктами, но взамен отдавал заключенному, толкавшему телегу, один или два красных цветка.

Весь день люди шли почти без отдыха и к середине пути набили себе мозоли. Стали выбрасывать из дорожных мешков ненужные вещи. Докторша достала стетоскоп и тонометр, которые до сей поры прятала в сумке, и повесила на придорожный терновник, – если кто надумает умирать, стетоскоп все равно не поможет.

К наступлению сумерек оставшаяся позади дорога была усеяна башмаками, носками, старыми шапками, черенками от лопат, рукоятями от молотков, среди прочего лежали и новые женские брюки. Отряды больше не могли идти, но я не слышал, чтобы отставшие стонали и жаловались. Профессор рядом со мной в отчаянии опустился на землю у дороги, когда по передним рядам пролетела весть:

– Вон она! Дамба! Серая полоса над землей, где солнце садится!

Весть передавали назад, и в конце она звучала так:

– Первых наградят пятью малыми цветками, последних оштрафуют на пять цветков. А кто придет самым последним, будет разводить костер и варить на всех ужин.

И люди вдруг снова зашагали быстрее, а молодые постепенно перешли с шага на бег и понеслись к дамбе Хуанхэ, озаренной закатным светом, словно бегуны на финишной прямой. В уши вонзалась трескотня веток и сухой травы. Размахивая красными знаменами, люди бежали вперед, выкрикивали лозунги, распевали песни, и знамена сгустками пламени реяли над головами. В конце даже Богослов опустил сумку Ученого на песок, обронил на бегу: «Не обессудь!» – и посеменил догонять остальных. Мужчины и женщины, юноши и старики, преподаватели и профессора мчались вперед, точно табун лошадей, к неминуемой победе, смех и гиканье волна за волной катились по пескам, сминая под собой тысячелетнее безмолвие берега Хуанхэ. И берег Хуанхэ пришел в кипение. Кто-то из молодых преподавателей первым добежал до берега, остановился у плавильной печи, которую сложили Мальчик с Лаборантом, и стал размахивать знаменем над головой, и крик его был таким краснопламенным, что даже заходящее солнце казалось бледным и безжизненным, будто дым, что стелется над далекой сигнальной башней. А Ученый, ковылявший последним, поднял с песка свою брезентовую сумку, посмотрел на людей, которые со всех ног неслись вперед с лозунгами, гиканьем и красными знаменами, оцепенело пожевал губами, и лицо его затянуло оторопью, как солончаки затягивает зимним туманом.

Я нарочно отстал и, подхватив сумку Ученого, сказал:

– Почти пришли, можно не торопиться. Ученый посмотрел на меня, улыбнулся и растроганно пробормотал: «Спасибо!» Я не услышал в его голосе презрения или насмешки. Ведь они с Пианисткой пока не знают, что попались начальству из-за моей «Истории преступных деяний».

5. «Мальчик небесный», с. 200–205 (приводится в сокращении)

И стало так.

Сначала Бог сотворил небо и землю. Отделил день от ночи. И сказал Мальчик: «Вы будете жить здесь, а женщины – там». Отделил мужчин от женщин. У низинного озерца нарезали сухой травы и тростника, нарубили веток и сучьев, построили хижины из того, что было, и стали бараки. Натянули палатку, которую принесли из лагеря, и у Мальчика стало жилье. Сложили каменный очаг, развели огонь, и стала кухня. Провели магнитами по песку, и стал железный песок. Согласно правилам, копать котлован под плавильную печь следовало впятером, и люди разбились на пятерки. Плавильную печь следовало складывать вдесятером, и люди разбились на десятки.

Люди ходили по земле, и твердь земная несла поступь, люди искали черный песок. Искали отмели, на которых река оставила змеящиеся черные полосы. Подносили к песку магниты, и черные песчинки вприпрыжку бежали на зов. Ссыпали черный песок в рубахи, завязывали узлом и несли к печам. И вот, через несколько дней из печи выкатилась чугунная лепешка.

И сказал Бог, вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между вами и между всякою душою живою, которая с вами. Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между твердью земной. И свет был подобен радуге. И огонь был подобен свету.

Огонь в печах пылал без малейшей устали, и если одна печь затухала, сразу загоралась другая, они пылали днями и ночами напролет, согревая пустынный, холодный мир и земную твердь. Освещали сумрак и стылость ночи. Чугунные лепешки, синие и черные, плоские и округлые, громоздились у палатки Мальчика высокой горой. Днем запах чугуна был бледно-красным. С приходом ночи становился лунно-синим и звездно-белым, стелился вдоль Хуанхэ, окружал палатку Мальчика, словно озерный туман, на котором качается лодка.

Палатка Мальчика стояла в низине поодаль от печей.

В низине росли деревья. Палатку натянули, привязали к деревьям и валунам. Прижали края камнями и бревнами. Землю в палатке застелили толстым слоем травы. И у Мальчика стало жилище, чтобы согреться и укрыться от ветра. Под крышей палатки повесили керосиновый фонарь. Дул ветер, свистел над крышей. Фонарь качался. И свет его напоминал воду, согретую солнцем. Писатель зашел в палатку сдать новые страницы «Истории преступных деяний». Разлинованная бумага, аккуратные иероглифы. Красная линовка. Синие иероглифы. Принес страницы, положил на полку.

– Садись, – велел Мальчик. Писатель уселся под фонарем, и тень его свернулась на полу, точно чугунная куча, чернеющая под лунным небом.

– Говори, – сказал Мальчик, листая книгу. Сказал, и рука его остановилась на раскрытой странице.

– В первый день снова видел Пианистку рядом с Ученым, помогала ему нести вещи.

Идобавил:

– А еще Пианистка отдала Ученому квашеный острый перец, неизвестно где раздобытый.

– И можешь себе представить, – сказал Писатель, глядя в лицо Мальчика, – Богослов с виду такой правильный, но читает – ни за что не поверишь – тот самый «Капитал», который Ученый переводил и редактировал в соответствии с указаниями сверху, большущий том, – Писатель показал руками и возвысил голос, – но в этом самом «Капитале» он вырезал окошечко, чтобы прятать Библию. Все думают, в свободное время Богослов изучает книгу из разрешенного списка, а на самом деле он украдкой Библию читает.

Мальчик глядел изумленно.

– Книга лежит в его скатке с одеялом.

Мальчик глядел изумленно.

– А Докторша нечиста на руку. Только отвернешься, она запускает руку в твой мешок с черным песком и к себе сыплет.

Мальчик глядел изумленно.

– В «Истории преступных деяний» все подробно описано, – сказал Писатель.

– Сколько цветков хочешь в награду? – опомнившись, спросил Мальчик.

– Как решишь, – смутился Писатель.

И Мальчик шагнул к изголовью кровати, достал из деревянного сундука коробку. Отсчитал три малых цветка. Писатель протянул руку. И цветки распустились на ладони его. И Мальчик выдал Писателю новую стопку бумаги и пузырек с синими чернилами.

И вот, с наградой в руках Писатель вышел из палатки.

И Мальчик вышел из палатки. И стало так. Мальчик договорился с заключенными, что дневная норма по черному песку составит десять чашек на человека. Что из каждой печи раз в пять дней должна выходить чушка весом триста цзиней и размером с большую ивовую корзину. Что дровосеки будут поспевать с дровами, не допускать простоев. Мальчик вышел и встал перед своей палаткой. Дул холодный ветер. Горело пламя в печах. С дамбы летел неумолчный шум Хуанхэ. Время было после отбоя, люди спали в бараках своих. Слышалось, как печи пламенеют алым огнем, освещая половину небесной тверди и целого мира. Мальчик забрался на груду выплавленных лепешек, молча обвел глазами бараки, и скоро оттуда вышел Богослов, вышел и встал на свету у чугунных лепешек, чтобы Мальчик говорил с ним.

– А ты смельчак!

Богослов смотрел испуганно.

– Сказал, будто все книги сдал, а сам маленькую книжицу спрятал в большой. И читаешь ее каждый день. Думал, я не знаю?

Богослов, трясясь всем телом, бухнулся перед Мальчиком на колени, хотел что-то сказать, но не смог.

– Иди и принеси ее сюда. – Договорив, Мальчик вернулся в палатку.

Вернулся в палатку, потянулся и уселся на стул. Богослов явился во мгновение. Явился, съежился в шаге от Мальчика, трепеща от страха, готовый снова упасть на колени. Протянул Мальчику чернокрасную книгу в твердом переплете, большую и толстую, словно кирпич. На обложке было написано слово «Капитал», над ним тянулось длинное имя автора. В спущенных сверху бумагах эта книга значилась как обязательная к прочтению, с ней надлежало ознакомить всех без исключения. Мальчик знал эту книгу, как знают свою рисовую чашку. Но никогда ее не читал, как за столом никто не ест своей рисовой чашки. Он полистал книгу и на тридцатой странице действительно увидел окошко в два цуня шириной, три цуня длиной и один цунь глубиной. Внутри была аккуратно уложена маленькая Библия. Без обложки, только голая сердцевина. Иероглифы на сердцевине были мельче мушиного дерьма, ровные строчки тянулись, словно ряды черных песчинок, что дружно маршируют к магниту. Мальчик захлопнул книгу и презрительно оглядел Богослова. Богослов поспешно опустился на колени. Кто-то прошел снаружи. И громко сказал: «Третья печь! Подкинуть дров!» Голос оборвался, и снова воцарилась тишина. Слышался только треск огня, далекий шум воды, а остальные звуки смолкли.

– За тобой два преступления, – сказал Мальчик, – тайное чтение Библии – тяжелый проступок, порча священной книги – еще один тяжелый проступок. Если сдать тебя в штаб, там за такое накажут строже, чем за разврат, могут и расстрелять. – Мальчик замолчал, словно задумался над судьбой Богослова, руки его снова принялись листать книгу. Большие страницы тянули за собой маленькие, Мальчик перевернул несколько страниц и захлопнул книгу. – Принимая во внимание, что до сих пор ты вел себя примерно, я не буду отправлять тебя в штаб для искупления вины. Выбери сам, какое наказание тебе назначить.

– Любое, – Богослов мелко тряс головой, словно заключенный, который радуется амнистии. – Какое сочтешь нужным.

Мальчик достал маленькую книжицу из окошка:

– Встань.

Богослов поднялся. Мальчик бросил книжицу на пол.

– Помочись на нее. Больше ничего от тебя не надо.

Богослов снова замер на месте и побелел как полотно.

– Можешь меня расстрелять, только книгу не трогай, я тебя умоляю. На всю страну один экземпляр. Остальные после сорок девятого года изъяли и сожгли. Я ее достал в хранилище редких книг Национальной библиотеки, все связи пустил в ход, последние деньги потратил. Один экземпляр на всю страну. – Губы у Богослова дрожали, словно листья на ветру. Ночь была холодной, но лицо его блестело от нота.

Мальчик глянул на Богослова, хмыкнул:

– Отказываешься? Тогда неси свои красные цветки, у тебя их больше пятидесяти накопилось? Не хочешь мочиться на книгу, сейчас же сдаешь мне все цветки,. а завтра пойдешь со мной в штаб, потащишь телегу с чугуном.

Мальчик велел Богослову выбрать себе наказание. Или помочиться на книгу, или сдать заработанные цветки и на другой день гужевым ослом впрячься в телегу, чтобы тащить чугунные лепешки в поселок, подносить лепешки начальству. Дорога в оба конца – триста ли, даже на лошади без отдыха понадобится три дня, чтобы добраться туда и обратно, да к тому же телега будет не пустая, а груженная чугуном, который потянет на пятьсот, а то и на все шестьсот цзиней.

Но Богослов выбрал тащить телегу.

6. «Мальчик небесный», с. 209–214

Мальчик взял с собой пять человек, чтобы поднести начальству лепешки из черного песка. Разложили лепешки по трем телегам, одну телегу всю дорогу тащил Богослов. Остальные четверо менялись. Богослов был наказан, потому и тащил свою телегу один, на подъемах в гору или если приходилось катить телегу через рытвины, Мальчик помогал ему. День провели в дороге, на другой день пришли в поселок и тогда узнали, что черные лепешки, которые девяносто девятый участок привез в дар штабному начальству, штабное начальство повезет в дар начальству уездному, уездное – окружному, окружное – начальству провинции, а начальство провин пни – столичному.

Лепешки поедут в столицу на выставку.

И стало так. Еще грандиознее, чем замышлялось. Плавка черного песка оказалась даже не новым начинанием, а мощнейшим ответным ударом, объявлением войны всем реакционным странам, мировому лагерю контрреволюции. С технологией песочной плавки государству больше не придется покупать сталь за рубежом.

Мальчика не было в лагере пять дней, и ветер носил по берегу Хуанхэ разные слухи. Говорили, что наверху объявили чугунные лепешки атомной бомбой против остального мира, и девяносто девятый участок притих от испуга. Еще говорили, будто Мальчик привезет из штаба награду, ворох красных цветков и большую подводу муки и мяса. И еще говорили, что, как только черные лепешки доставят в Пекин, на девяносто девятом участке появится целая группа новых людей, которые выйдут на свободу и вернутся домой, как вернулся домой Лаборант. Обычные слухи, но люди собирали песок, рубили дрова и топили печи, словно одержимые, и никто их не подгонял, каждый сделался одержимым сам по себе. Стояла зима, люди поднимались затемно, умывались в ближнем озерце, дежурные присматривали за печами, а остальные уходили к дамбе собирать черный песок.

И Мальчик прибыл в поселок. Поселок стоял в полутора сотнях ли от берега Хуанхэ. Не поселок даже, а деревня на несколько десятков дворов, одна главная улица, на главной улице лавка. В начале главной улицы – штаб зоны перевоспитания. Большой двор, окруженный красными одноэтажными казармами с фабричной черепицей. На стенах – таблички с надписями. Таков был штаб.

Двор штаба завален чугунными чушками. Прямоугольными, квадратными, овальными, синими, серыми, иссиня-черными, исчерна-серыми. И специальный человек взвешивает чушки, которые доставляют в штаб из участков, записывает результаты. А грузчики бросают чушки в грузовик. Звонкий стук оглашает главную улицу.

Оглашает весь мир.

Спросит кто-нибудь:

– И куда его дальше повезут?

Грузчик скажет:

– На сталелитейный завод.

– А на кой он там?

– Темнота, твою мать! Разве не знаешь, что на сталелитейном из чугуна выплавляют арматуру и стальные трубы?

И тогда всем людям на свете ясно, в чем польза такого чугуна. Сначала чугунные груды высились во дворе, будто горные вершины, и каждый день их вывозили в город двумя грузовиками. Теперь чугуна убавилось, потому что в зоне перевоспитания закончился материал для переплавки. Последние две недели грузовик простаивал во дворе по несколько дней и все равно не мог наполниться.

Источник чугуна иссяк.

В деревнях исчез запах железа. Только стояли вдоль дорог и у околиц пустые глинобитные печи, покрасневшие от долгой работы.

И в это самое время Лаборант с Мальчиком нашли черный железный песок. И нашли технологию песочной плавки. Лаборант изучал физику – физику металлов. Он открыл, как плавить песок, получил пять больших красных звезд и отправился домой. А Мальчик выплавил на берегу Хуанхэ первую партию чугуна из песка и спустя два дня пути привез его в штаб. Начальство погладило песочные чушки, погладило Мальчика по голове, налилось румянцем. Начальство выдало Мальчику почетную грамоту и зачитало текст грамоты перед собранием: «Грамота, – эти иероглифы начальство читало очень медленно, а все остальные быстрее. – Настоящая грамота выдана Мальчику в качестве поощрения за активное участие в государственном строительстве и значительный вклад в развитие сталелитейной отрасли».

Дальше начальство зачитало название главного штаба и дату.

Под гром аплодисментов Мальчик вышел получать грамоту. Получать большой красный цветок.

Теперь Мальчик сделался большой знаменитостью в штабе и во всей зоне перевоспитания. Вечером начальство пригласило Мальчика на банкет, подавали вареный рис, белые пампушки, свинину с овощами, тушеную курятину и вино. И сказал Мальчик:

– Позовем моих заключенных, которые телеги тащили?

С краю поставили еще один стол, вынесли заключенным вареного риса, белых пампушек и свинины с овощами, а тушеную курятину с вином выносить не стали.

На банкете начальство спросило Мальчика:

– Ты в провинциальном центре еще не бывал?

Мальчик покачал головой.

Начальство задумчиво помолчало и сказало Мальчику так:

– Ты сегодня привез на трех телегах тонну чугуна. Если до конца года успеешь выплавить сто тонн, сначала отправим тебя на торжественную церемонию в окружной центр, а там поедешь в провинциальный центр и в столицу.

И стало в точности так. И лицо Мальчика запылало красным румянцем:

– За каждую тонну пообещайте мне грамоту, мешок муки и два больших красных цветка. Выплавлю сотню тонн чугуна – поеду в провинциальный центр на торжественную церемонию.

Мальчик никогда не был в провинциальном центре. Никогда не был и всегда мечтал побывать. В поселке всего одна улица. В уездном центре три. В окружном центре улиц и переулков по меньшей мере три десятка. А сколько улиц в провинциальном центре?

Мальчик видел поселок, уездный центр и окружной центр, а провинциального центра еще не видел.

Не видел и мечтал увидеть.

Мальчик думал, выплавим сотню тонн чугуна, заработаем сто почетных грамот, двести больших красных цветков, и я поеду встречать Новый год в провинцию. На обратном пути к берегу Хуанхэ Мальчик сидел в телеге, которую тащил Богослов. Мальчик долго размышлял, разглядывая небесную твердь, и наконец заговорил:

– Помоги мне сосчитать: из ста пятидесяти цзиней черного песка получается сто цзиней чугуна. Сколько нужно песка, чтобы выплавить сто тонн чугуна? У нас всего двадцать печей, одни побольше, другие поменьше, выплавка занимает около пяти дней; сколько времени нужно, чтобы получить сотню тонн чугуна?

Богослов остановился, взял палку и стал чертить по земной тверди, чертить и бормотать: сто цзиней чугуна – это сто пятьдесят цзиней песка. Тысяча цзиней чугуна – это полторы тысячи цзиней песка. Стало быть, тонна чугуна – это три тысячи цзиней песка. У нас двадцать печей, в среднем одна печь выдает триста цзиней чугуна, значит, двадцать печей выдадут шесть тысяч цзиней чугуна. Выходит, чтобы выплавить сто пять тонн чугуна, каждая печь должна пройти тридцать пять циклов. Если один цикл занимает пять суток, тридцать пять циклов это сто семьдесят пять суток, то есть почти полгода.

Договорив и досчитав, Богослов встал на ноги, а земная твердь осталась лежать у дороги, исписанная и исчерченная. Казалось, будто на тверди земной подрались два краба. И твердь земная подставила себя лицу Мальчика. Растерянному и огорченному.

– А если сократить цикл на два или три дня, если каждая печь будет выдавать пятьсот или восемьсот цзиней чугуна, если построить еще несколько печей, тогда мы успеем к Новому году выплавить сотню тонн чугуна?

Мальчик спросил, и по лицу его снова разлился румянец.

И по тверди земной разлился алый свет.

И стало так. Солнце поднялось. Другие телеги маячили вдали, дожидались Мальчика с Богословом. И они тронулись в путь. Мальчик уселся на телегу, Богослов тащил телегу по тверди земной. На обращенном к солнцу лице Мальчика играла светлая улыбка:

– Я не буду сжигать твою Библию, только оштрафую тебя на пять малых цветков, и заставлять на нее мочиться тоже не буду, – сказал Мальчик. – В конце года я поеду в провинцию. Вернешься в лагерь – скажи людям, что к Новому году надо выплавить сто тонн чугуна, тогда тридцать пять заключенных отправятся домой, совсем как Лаборант.

Богослов изумленно оглянулся.

– Сорок, пятьдесят заключенных отправятся домой, – говорил Мальчик. – В твоей книге написано: сказал Бог, да будет свет, и стал свет, сказал Бог, да будет вода, и стала вода.

И Богослов пустился бежать, таща за собой телегу, подобно ослу, и солнце лилось ему на голову. И твердь земную осиял свет.