Текст книги "Четверокнижие"

Автор книги: Янь Лянькэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Глаза у Мальчика загорелись, и он увидел, что весь кабинет главы провинции осиян белым светом. Увидел сонм ангелов под потолком, услышал дивную музыку и песнопения.

Глава одиннадцатая

1. «Мальчик небесный», с. 305–311 (приводится в сокращении)

Небо сияло белым светом, и Мальчик возвращался в лучах его.

Договорились, что Богослов будет встречать Мальчика в уездном центре. Но Богослов не пришел. Мальчик битый час прождал его на станции и еще целый час искал Богослова, но Богослова нигде не было. Мальчик вознегодовал. Один прошагал из уездного центра до поселка, рассказал штабному начальству, что повидал в провинции. Рассказал, что встречался с главой провинции, но тот отправил в столицу на выставку иероглиф верность. Зато, когда Мальчик засеет опытный участок пшеницей и соберет десять тысяч цзиней с одного му, глава провинции не просто отправит Мальчика делегатом на торжественное собрание в Пекин, а еще поселит его в Чжуннаньхае. И самое главное государственное начальство, начальство из ЦК, выйдет поговорить с Мальчиком и сфотографироваться на память.

Мальчик пылал восторгом, но штабное начальство новостям не обрадовалось.

Никто не погладил Мальчика по голове. Не похлопал по плечу. Только спросили, будет ли Мальчик обедать. Мальчик покачал головой. Тогда начальство сказало, что пора инспектировать выплавку стали на других участках, а Мальчик может идти.

И Мальчик ушел.

Ушел восвояси омраченным.

Мальчик негодовал. Небо сияло белым светом. Договорились, что Богослов встретит Мальчика в поселке, если не успеет добраться до уездного центра, но Богослов Мальчика не встретил. Наверху раскинулось пустынное небо. Твердь земная несла поступь. Поездка в город заняла у Мальчика две недели вместе с дорогой туда и обратно. На автобусной станции в уездном центре лежали груды чугунных слитков, колобков и лепешек, которые не успевали вывозить. А штабной двор в поселке опустел – груды чугунных колобков и лепешек пропали, словно их и не было. Вдали еще виднелись дымки над плавильными печами. За окраиной поселка и на деревенских околицах печные дымы купались в белом свете. Сияли белым светом. Мальчик возвращался на девяносто девятый участок. Ни души вокруг, только безлюдная пустыня, и твердь земная несла поступь. От негодования земной простор казался Мальчику еще пустыннее. Все деревья вырубили, и мир сиял наготой. Свет падал с неба косыми лучами, словно его швыряли вниз. Стояла зима, но жарко было, как летом.

Снег давно растаял, гладкая безлюдная земная твердь сияла, как сияет золото и серебро.

Мальчик возвращался, и твердь земная несла поступь его.

Твердь земная расстилалась ровно и безвидно, осиянная белым и золотистым светом. Одинокая черная точка понемногу росла. Плавильные печи девяносто девятого участка со своими дымами неколебимо стояли на пустынной земле, отделяли землю от неба. Мальчик приближался, и твердь земная несла поступь. Прошло всего две недели, а казалось – целая вечность. Мальчик побывал в провинциальном центре, и там начальство гладило Мальчика по голове. И город стоял у Мальчика перед глазами. К полудню солнце скатилось с середины неба, стало жарить Мальчика по спине. Мальчик вспотел с головы до ног. Страшно хотелось пить, он нашел среди песков ложбину, где осталось немного снега. Утолил жажду и свернул на короткую тропу – вместо дорожного мешка Мальчик нес на плече сумку, которую получил в подарок на торжественном собрании, сумку из желтого брезента, точь-в-точь как у столичных профессоров и городских специалистов. Только на сумке Мальчика с одной стороны была нарисована блестящая пятиконечная звезда величиною с чашку. А с другой стороны полумесяцем изгибалась красная надпись: «Провинциальный съезд героев сталеварения», а внутри полумесяца был отпечатан большой красный иероглиф ВЕРНОСТЬ. Совпадение так совпадение – Мальчик выплавил для выставки достижений сталеварения красную пятиконечную звезду, а другой уезд выплавил иероглиф верность. Иероглиф верность отправился представлять провинцию на столичной выставке, а пятиконечная звезда осталась в мемориальном музее провинциального центра.

Дорожная сумка уносила мысли Мальчика в провинциальный центр.

Короткий путь привел Мальчика к тому самому чудному холму, который они с Богословом обнаружили две недели назад, когда решили срезать дорогу. Небо сияло белым светом, и в белизне таилось золото. Теплым белым светом, ни ветерка, только безмолвная духота на пустынной земной тверди. В безмолвной духоте Мальчик отдохнул на вершине чудного холма, а когда собрался идти дальше, белый свет пропал с неба. И смолкло пение ангелов – тихое, словно журчание горного ручья. Вечернее солнце клонилось к земле, когда Мальчик наконец добрался до берега Хуанхэ. Он издалека увидел свой девяносто девятый участок, строй печей вдоль дамбы и толпу людей рядом с печами. Белый свет померк, люди молча смотрели на возвращающегося Мальчика, и никто не говорил ни слова.

Никто не вышел встретить Мальчика, никто не махал Мальчику рукой.

Белый свет померк. Мальчик понял, что дело неладно, сердце его застучало быстрее, лик омрачился, Мальчик перебросил сумку из руки в руку и пошагал к молчаливой толпе.

И молчание рывком кинулось Мальчику навстречу.

2. «Старое русло», с. 340–347 (приводится в сокращении)

Девяносто девятый участок молчал, будто стоячая вода в пруду.

Палатка Мальчика сгорела. Пожар вспыхнул накануне, пламя громко трещало, пламя рвалось к самому небу, и люди побежали с ведрами к Хуанхэ. Но от палатки до берега и обратно бежать несколько сотен метров, и когда огонь проглотил первое ведро воды, палатка вместе со всеми красными цветками, красными звездами, почетными грамотами, коробкой, где хранились цветки и звезды, лежанкой и постелью сгорела дотла. Палатка была новенькая, брезентовая, – едва увидев огонь, она сплелась с ним в объятиях, словно встретила суженого, и ни за что не хотела разлучаться. От горящего брезента несло исчерна-желтым запахом смоли, постель Мальчика разила черным духом горящей ваты, а почетные грамоты, красные звезды и красные цветки мгновенно растаяли в огне, не оставив даже алого запаха сгоревшей бумаги.

Неведомо, отчего загорелась палатка. Или нарочно подожгли, или упал случайный окурок, отскочила искра, хворост на сухой траве загорелся, и огонь перекинулся на палатку. Мальчик со дня на день должен был вернуться из города и освободить целую партию заключенных – выдать отличникам, которые заработали сто десять или сто двадцать малых цветков, еще пригоршню цветков, чтобы набралось ровно сто двадцать пять. Пять малых цветков приравниваются к одному большому, пять больших цветков приравниваются к одной красной пятиконечной звезде размером с детскую ладошку, сто двадцать пять малых цветков обмениваются на пять больших пятиконечных звезд. Получаешь пять больших звезд – и ты свободен, перед тобой открыт весь мир. И заключенные, у которых едва набиралось сто малых цветков, которым до пяти больших звезд было еще далеко, тоже мечтали, что Мальчик возвратится в хорошем настроении и, празднуя предстоящую поездку на столичную выставку достижений сталеварения, раздаст заключенным по десять, по двадцать, а то и по тридцать малых цветков сразу, и тогда они тоже вернутся домой и встретят Новый год с родными. И перед ними откроется весь мир. Собираясь на выставку, Мальчик говорил, что заключенные, у которых наберется всего сто или девяносто малых цветков, в заветный список не попадут, но смогут отправиться домой на побывку, встретить Новый год в кругу семьи.

Людей переполняла надежда. Счастливчики, заработавшие сто двадцать цветков, после ухода Мальчика принялись укладывать дорожные мешки – собирались отправиться домой, как только он вернется. У кого было сто цветков или около того, тоже перебирали вещи, укладывали сундуки, готовились отметить дома Новый год. Люди не могли дождаться, когда Мальчик вернется из города, надеялись, что Мальчика, как он и мечтал, наградят поездкой в столицу, что весной он повезет стальную звезду на главную выставку достижений сталеварения, погуляет по Пекину, увидит большой мир. Но накануне возвращения Мальчика сгорела палатка.

Брезентовый тент, опорные столбы, почетные грамоты, красные цветки и все малые цветки заключенных, что сияли алым заревом на разграфленном скате палатки, в мгновение ока обратились в пепел. Огонь загорелся накануне под вечер. Без Мальчика девяносто девятый участок обленился, заключенные сидели по своим шалашам и баракам, одни целыми днями спали, другие играли в карты или шахматы. Третьи снова и снова перетряхивали дорожные мешки – вдруг забыли положить что-нибудь нужное, а вместо нужного положили что-нибудь ненужное. Сидели на нарах, развязывали мешки и снова завязывали, завязывали и снова развязывали. И когда закат окрасил небо над верховьем Хуанхэ красным заревом, с дамбы раздался крик:

– Пожар! Скорее, пожар!

Крик рвался с дамбы, словно ураган, налетевший на землю глубокой ночью. Люди разом выбежали из бараков и обмерли – палатка Мальчика была затянута густым дымом, дым охватывал палатку со всех сторон, закручиваясь спиралью, словно огромный шуруп. Красное пламя, затянутое дымной чернотой, выпрастывало языки то с левой, то с правой стороны дымной завесы, и люди с криками бросились искать ведра в бараках, побежали за ведрами к печам. Подхватив ведра, помчались к берегу Хуанхэ за водой. И когда толпа, расталкивая друг друга, принесла к палатке полные ведра, густой дым успел поредеть, зато огонь рвался к самому небу. Черные клубы дыма вокруг палатки обратились столбом алого пламени. Люди осторожно подступали к огню, плескали в огонь водой, визжали, голосили, суетились, бегали кругами – то к палатке, то к дамбе, то к дамбе, то к палатке. Спустя два часа огонь наконец потух, и на месте палатки образовалось черное, залитое водой пепелище, в котором плавали остатки брезента и опорных столбов, да еще две мокрые рубашки Мальчика и кеды защитного цвета. Все остальное обратилось в золу и черную жижу.

И тут люди с ужасом сообразили, что вместе с палаткой Мальчика в огне сгорели красные цветки и пятиконечные звезды, которые каждый клеил в свою графу. Люди смотрели на черную лужу, не говоря ни слова, и молчание стелилось кругом до самого окоема.

Тем вечером ужинать никто не стал. Повара, как обычно, напарили кукурузных лепешек, пожарили редьку, приготовили рисовый отвар, но ни один из заключенных, лишившихся сотни малых цветков, на ужин не пошел. У кого цветков было мало, хотели пойти, но побоялись, что остальные станут злобно на них смотреть и проклинать про себя, а потому спрятали подальше злорадство, сделали сочувственные лица и тоже не пошли ужинать. Ночью никто больше не играл в карты и шахматы, не разговаривал и не шумел. На девяносто девятом участке стояла такая тишина, будто он вымер. Все знали, что на следующий день Мальчик должен вернуться из города, и с самого утра вышли к дороге. Не увидев Мальчика, разбрелись по баракам, уселись на койки, сидели и смотрели в одну точку. Просидели так все утро и весь день, солнце начинало клониться к закату, наступил тот самый час, когда накануне загорелась палатка, но никто больше не кричал, не подавал голоса. Вытянув шею, дежурный стоял на дамбе и вглядывался в дорогу, что вела от сгоревшей палатки к большому миру, потом вдруг побежал вниз, сдавленно крича и указывая на дорогу: «Смотрите! Скорее, смотрите!», и все увидели, как к лагерю приближается силуэт – сначала маленькая точка, похожая на опавший листок, что летит над залитой солнцем землей, потом точка обрела человеческие очертания, и все поняли, что Мальчик вернулся.

Люди высыпали из бараков. Никто не объявлял сбор, но люди все равно узнали, что Мальчик вернулся, и не сговариваясь вышли наружу. Встали молчаливой толпой перед сгоревшей палаткой и смотрели, как Мальчик шагает к лагерю в лучах закатного солнца, все ближе и ближе, и молчание толпы становилось все тяжелее и тревожней. Лица заключенных покрывала желтая угрюмость и сухая белизна, в лучах закатного солнца они напоминали ворох серых, белых, желтых заиндевелых листьев, что кружат по осеннему небу.

– Вы чего встали? Хоть вещи у меня возьмите! – крикнул Мальчик, приближаясь к толпе, и в крике его слышалось волнение, негодование, растерянность и обида.

Ближе всех к Мальчику стояли Богослов, Ученый и Докторша. Богослов хотел подойти и взять у Мальчика сумку, но, увидев, что Ученый и остальные не сдвинулись с места, сделал пару шагов и тоже остановился. Неведомо почему никто не решился выступить вперед и взять у Мальчика вещи, поприветствовать Мальчика и доложить о пожаре, рассказать о сгоревшей палатке, все боялись, но не двигались с места и в мертвом молчании смотрели в лицо Мальчику, смотрели на ноги Мальчика, на сумку Мальчика, словно ждали, когда он обрушит на них свой гнев.

Мальчик понял, что дело неладно. Он замедлил шаг, разглядел за спинами людей черное пепелище, побелел лицом и вдруг бросился бежать, кинулся прямо на могильное молчание, словно хотел разбить его на осколки, а изо рта его рвался пронзительный, невнятный, потрясенный крик.

3. «Мальчик небесный», с. 312–320

И стало так.

В сумерках поставили Мальчику новую палатку.

Новую палатку поставили на прежнем месте, только сдвинули немного к дамбе. Пока луна ползла по небу, вбили колья, сняли брезент со столовской крыши, и новая палатка Мальчика предстала под лунным светом. Луна светила ясно, точно зеркало. Грязь и пепел на месте сгоревшей палатки разровняли и засыпали песком. И в палатке Мальчика воцарился новый мир.

И был лежак. И был фонарь. И потрескивали сухие дрова в печи. И Мальчик, осиянный светом фонаря, смотрел на людей, набившихся в палатку.

Стали записывать, кто сколько заработал цветков и звезд, чтобы одних выпустить на свободу, а другим разрешить побывку домой. Но Мальчик помнил, что на участке всего несколько человек успели заработать сто двадцать малых цветков, а стали записывать, и таких передовиков набралось полтора десятка. Помнил, что еще полтора десятка заключенных имели больше ста десяти цветков, а стали записывать, и таких заключенных набралось несколько десятков. Помнил, что было еще двадцать четыре человека, заработавших сотню цветков, но стали записывать, и оказалось, что целых сорок три заключенных имели сотню цветков или немногим больше.

Мальчик помнил только, сколько у него самого было красных цветков и почетных грамот, а сколько цветков получали заключенные, он не помнил. Помнил только, что скат с грамотами и большими цветками в его палатке переливался красным, точно красное море. А противоположный скат с малыми цветками пылал красным, точно хурмовая роща в конце осени. Но Мальчик не помнил, у кого было сто двадцать цветков, у кого сто десять, а у кого только девяносто.

Палатка сгорела, и после подсчета оказалось, что целых семьдесят восемь человек на участке имели больше сотни малых цветков. А раньше таких ударников едва набиралось три десятка. Мальчик сидел в палатке, грелся у огня. Рядом сидел Богослов, записывал числа, которые называли люди.

Люди называли числа. И каждый приписывал себе лишнее. Мальчик грелся у огня, наградная дорожная сумка из желтого брезента лежала у ног его. Мальчик сидел на постели, грелся у огня. И вот список составился. На губах Мальчика змеилась улыбка. Кривая, нехорошая улыбка. Мальчик медленно вышел из палатки. И все, кто пребывал с ним в палатке, вышли следом.

В палатке было тихо, а снаружи стоял настоящий гвалт. У кого имелось мало цветков, вышли послушать гомон, сгрудились под лунным светом у входа в палатку. Кто в самом деле получил больше ста цветков, на чем свет стоит бранили приписчиков. Бранили последними словами. Приписчики клялись и божились, что заявили свои цветки честно, а лишнего себе приписали другие. Все забыли, что накануне палатку Мальчика сожгли, чтобы цветки сгорели. Или никто ее не сжигал, палатка сгорела сама, но все про нее забыли. Лунный свет лился, словно вода. Ночь была тихой и глубокой. Близился Новый год, старая луна, сгорбив спину, ползла по небу сквозь облака. По обе стороны от дамбы и на другом берегу Хуанхэ пылало зарево плавильных печей. Слышался шум выплавки, долетали голоса. Мальчик посмотрел на небо, посмотрел на печное зарево, вернулся в палатку и положил список на стул. При свете фонаря он нежданно и негаданно, ни с того и ни с сего вытащил из дорожной сумки армейскую гимнастерку. Гимнастерка была старая, но Мальчик надел ее, застегнул на все пуговицы, расправил складки, и грозен стал вид его. Гимнастерка когда-то была зеленой, но со временем пожелтела, а пять больших темно-красных пуговиц остались темными и красными, сияли темным и красным светом. Приняв грозный вид, Мальчик вызвал следующего заключенного по списку и спросил:

– Ты себе лишнего не приписывал?

Заключенным оказался доцент, средних лет, автор удивительных сочинений. И лицо Доцента оставалось серьезным, как и его сочинения, Доцент подтвердил, что ровно столько цветков и заработал, и добавил с обидой:

– Каждый заработанный цветок я клеил в свою графу – любой на участке подтвердит.

И вышел. Следом зашел профессор, встал перед стулом, посмотрел на список, на цифры.

– Ты себе лишнего не приписывал? – спросил Мальчик.

– У меня было сто восемнадцать цветков, – чуть не плача, ответил профессор. – Все знают. Я хоть сейчас могу сесть и сказать, когда и за что получил свои цветки. Дай мне ручку с бумагой, я докажу, что у меня должно быть ровно сто восемнадцать цветков. – Профессор требовал ручку с бумагой, чтобы привести доказательства своей правоты. Он работал математиком в большом столичном университете и всю жизнь доказывал, что один плюс один должно равняться двум. Он использовал множество разных формул и теорем, пока в конце концов не доказал, что один плюс один не просто равняется двум, а равняется двум, и только двум. Когда его работу опубликовали, сверху пришла резолюция: «А не съездить ли ему на перевоспитание?»

Мальчик не дал Математику бумаги с ручкой.

Мальчик был хорош и кроток, поверил Математику на слово. Отпустил Математика.

Зашли еще двое. Потом еще двое. Последним зашел Ученый. Ученый ступал тяжело, отвердев лицом. И сизые струпья на замерзших волдырях Ученого тоже отвердели. И сизые ознобыши на щеках отливали чернотой. И все лицо его было черным и сизым, все лицо его было покрыто струпьями и нарывами. Войдя в палатку, Ученый окинул глазами новую обстановку, новый песок, насыпанный на полу, и остановил взгляд на старой, но грозной гимнастерке Мальчика. Ученый возвышался посреди палатки, и в глазах его читалось холодное достоинство. Будто не он стоял месяц назад на коленях у плавильной печи, в колпаке, исписанном бесчисленными преступлениями, кроткий и смиренный. Ученый посмотрел на Мальчика в упор и, не дожидаясь, когда Мальчик заговорит, произнес холодно и с достоинством:

– Только не спрашивай, в самом ли деле я заработал сто двадцать один цветок. Можешь не отпускать Пианистку на свободу, но сомневаться в том, что у меня был сто двадцать один цветок, я тебе не позволю.

Обстановка в палатке разом переменилась, воздух натянулся. Высокий Ученый стоял. Щупленький Мальчик сидел. Лицо Ученого оставалось сизым и твердым, словно каменная плита. И грозный вид, который придавала Мальчику гимнастерка, потускнел – резкое, уверенное, но вместе с тем наивное выражение сползло с лица Мальчика, как сползает на пол костюм, из которого вытащили вешалку. Мальчик покосился на Ученого и робко пробормотал:

– Тогда скажи, кто приписал себе лишние цветки?

Ученый молчал.

– Назовешь одного, получишь один малый цветок, – говорил Мальчик, – назовешь двух, получишь два цветка. Назовешь четырех и наберешь сто двадцать пять цветков. Выдам вам с Пианисткой пять звезд, и один из вас отправится на свободу. Завтра же поедет домой.

Ученый молчал.

– Говори!

И сказал Мальчик:

– Говори!

И сказал Мальчик: – Если знаешь, говори!

Ученый молчал.

Ученый стоял точно посередине новой палатки – из-за высокого роста ближе к скату ему пришлось бы наклонить голову. А он стоял точно посередине, и голова его была гордо поднята, а плечи расправлены. Ученый молчал, не говорил ни слова. Смотрел холодно и сурово. Ученый молчал, и его молчание вернуло Мальчику сознание своей правоты, и детское лицо Мальчика снова сковало упрямым холодом. И грудь Мальчика подалась вперед, и гимнастерка расправилась.

– Говори! – не отступал Мальчик. – Назовешь четырех, и я зачту тебе сто двадцать один цветок, дам еще четыре цветка, чтобы получилось сто двадцать пять малых цветков, пять больших пятиконечных звезд, и один из вас навсегда вернется домой.

И Ученый заговорил.

Сначала Ученый усмехнулся уголком рта. Одним уголком рта. После спрятал усмешку и спокойно произнес:

– Я знаю, кто приписал себе цветков, чтобы вышло больше сотни. Могу назвать по меньшей мере двадцать человек, но не буду.

– Не хочешь, чтобы Пианистка вернулась домой?

– Сгоревшие цветки остаются за мной? Ты знаешь, что я заработал сто двадцать один цветок, пусть они сгорели, ты должен их зачесть.

– Назовешь преступников, которые приписали себе лишних цветков, тогда зачту.

– А если не назову, не зачтешь? – Ученый сделал полшага вперед, навис над Мальчиком, словно опасный крутой утес, и спросил с холодной усмешкой: – Не боишься? Вчера отстающие одну палатку спалили, а завтра ударники тебя самого вместе с палаткой сожгут, когда ты спать ляжешь. – Ученый поглядел на Мальчика, и было непонятно, угрожает он или пытается предупредить об угрозе: – Не боишься, что спишешь у людей заработанные цветки, а завтра они откажутся выплавлять сталь?

– И ты? – спросил Мальчик. – Сожжешь меня вместе с палаткой?

– Я – нет, – процедил Ученый сквозь зубы. – Но если ты списываешь мои цветки, я лучше умру, лучше до самой смерти останусь в зоне перевоспитания, но сталь выплавлять больше не буду.

– Правда не будешь?

Ученый решительно кивнул.

Мальчик молчал. Безмолвствовал. Ни слова не говоря, смотрел на Ученого. Рядом сидел Богослов, составлял новый список с именами и числами. И Писатель тоже все время сидел рядом. Мальчик ничего не говорил, не отправлял их наружу, поэтому они сидели как сидели. Заходя в палатку, одни заключенные смотрели на Богослова и Писателя с горячей завистью. Другие окатывали Богослова и Писателя холодным презрением, словно они не люди, а собаки. Ученый посмотрел на Богослова и Писателя с жалостью, как на двух псов, что сидят у ног хозяина. Мальчик держался спокойно и невозмутимо, будто заранее знал, что произойдет дальше. Глядя на Ученого, он спросил: «Ты не выйдешь завтра собирать песок и выплавлять сталь?» Ученый покачал головой – решительно, твердо, непреклонно. Мальчик неспешно и невозмутимо подтащил к себе желтую дорожную сумку. Расстегнул молнию. Порылся внутри сумки. И вдруг нежданно и негаданно, устрашая небо и сотрясая землю, извлек оттуда вещь. Поразительную вещь. Устрашающую небо и сотрясающую землю. Не что-нибудь, а настоящий блестящий черный пистолет. Пистолет, подаренный ему главой провинции. Маузер, с которым глава провинции сражался за революцию. Никто не знал, почему глава провинции решил сделать Мальчику такой щедрый подарок. Мальчик просил у него ружье из универмага. Но глава провинции проявил невиданную щедрость и подарил ему свой старый маузер. И теперь, словно актер на сцене, Мальчик внезапно достал из сумки пистолет. Положил его на пустую лавку. Пистолет светился черным, лоснился черным блеском. Мальчик снова запустил руку в сумку. Пошуршал бумагой. И достал патрон. Золотистый, но такой затертый, что золото отливало серебром и свинцом. Мальчик положил патрон возле пистолета. И воздух в палатке натянулся, словно плотная невидимая сеть. Воздух задрожал. Печь прогорела, дрова лежали на песке, в воздухе скакали искры. Никто не думал, что у Мальчика есть пистолет. Теперь все поняли, почему Мальчик нежданно и негаданно оделся в гимнастерку, словно актер на сцене. Мальчик держался невозмутимо, он заранее все продумал. Отодвинув желтую дорожную сумку, Мальчик обернулся и посмотрел в лицо Ученого. Желтый патрон, маслянисто-черный пистолет. Патрон подкатился к дулу пистолета и замер. Лицо Ученого растерянно побелело, но ему удалось взять себя в руки, удалось наполнить глаза и лицо презрением.

– Все равно не пойду выплавлять сталь, хоть ты меня застрели, – сказал Ученый. – Или ты должен признать за мной сто двадцать один цветок.

Глаза Мальчика лучились добротой и лаской, говорил он тихо, и голос немного дрожал, словно Мальчик обращается к Ученому с мольбой:

– Ты отказываешься называть преступников, которые приписали себе цветки? И отказываешься выплавлять сталь? Тогда застрели меня из этого пистолета. Застрели меня, и тебе ни имена называть не придется, ни сталь выплавлять, ни зарабатывать новые цветки.

Мальчик взял пистолет, неумело достал магазин. Неумело засунул внутрь патрон. С трудом вставил магазин обратно. Положил пистолет рукоятью к Ученому, а дулом к себе и сказал:

– Выстрели в меня, и завтра не придется выплавлять сталь.

Сказал:

– Об одном прошу: стреляй в грудь, чтобы я упал вперед, а не назад.

Сказал:

– Считай, я тебя на коленях прошу, застрели меня – только сделай, чтобы пуля грудь пробила, больше тебя ни о чем не прошу.

– Умоляю, – вскинув голову, Мальчик нетерпеливо глядел на Ученого, как голодный младенец глядит на мать свою, – всего один выстрел, ты меня застрелишь и никогда больше не будешь выплавлять сталь, только стреляй в грудь, чтобы я вперед упал, больше тебя ни о чем не прошу.

Ученый никогда до этого не видел маузер вблизи. Когда Мальчик положил пистолет дулом к себе и пододвинул его Ученому, тот невольно отпрянул назад. И пока Мальчик ласково упрашивал Ученого, чтобы Ученый его застрелил, лицо Ученого побелело, он пробормотал что-то невнятное, попятился, сделал шаг назад и вышел из палатки.

И Мальчик снова стал запускать в палатку заключенных. И каждого просил об одном и том же. Протягивал человеку пистолет, говорил: «Патрон я уже вставил. Если не хочешь завтра выплавлять сталь, застрели меня прямо сейчас, очень тебя прошу, только постарайся стрелять в грудь, чтобы я упал вперед». Одни уходили, заходили следующие. «Завтра идете выплавлять сталь? Можете не ходить, пистолет заряжен, застрелите меня сейчас же – только стреляйте в грудь, чтобы я вперед упал, об одном прошу».

Все прошли через палатку Мальчика. Всем он говорил одно и то же. Начало светать, небо на востоке побелело, занялся новый день. Солнце родилось из нижнего течения Хуанхэ, небо осиял красный свет. Земная твердь проснулась, и речные воды забурлили навстречу восходящему солнцу. Заключенные девяносто девятого участка встали с постелей. Многие всю ночь не сомкнули глаз. Но взяли магниты, подхватили мешки и пошли на отмель собирать черный песок. Взяли топоры, подхватили пилы и пошли искать деревья.

Сталевары и металлурги, давно освоившие технологию песочной плавки, отправились приводить в порядок плавильные печи. Подготавливать печи к новому циклу.

И мир снова пришел в движение. Небо сияло светом, и сильные воды Хуанхэ ревели.