Текст книги "Четверокнижие"

Автор книги: Янь Лянькэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Глава вторая

1. «Старое русло», с. 1–2

И я начал писать – как лодка начинает плыть по течению.

У меня появились перо, бумага, синие чернила. И наверху мое произведение метко озаглавили «Историей преступных деяний» – я должен записывать подробные наблюдения за заключенными на девяносто девятом участке и передавать записи наверх. Мне страстно хочется написать книгу, только не «Историю преступных деяний». В ту минуту, когда Мальчик положил передо мной бумагу, перо и чернила, я ощутил в руках слабую дрожь. Мне пятьдесят лет, я написал пять романов, больше двадцати повестей, сотню рассказов, несколько сборников эссе. Мои книги выходили на английском, русском, немецком, французском, итальянском, корейском и вьетнамском языках. Кинофильм, поставленный по моему роману, показывали на всех экранах страны, он был удостоен крупнейшей международной премии. И перед дипломатическими визитами наших руководителей за границу мне не раз случалось подписывать экземпляры самого известного моего романа, чтобы его поднесли в дар иностранным вождям и президентам. Но, несмотря на все мои заслуги, наша писательская организация не выполнила спущенный сверху план по перевоспитанию, и мне пришлось собрать самых известных писателей и критиков провинции для демократического обсуждения. Обсуждение началось в восемь часов утра, но и к полудню не заканчивалось. Выбрать реакционера, подлежащего перевоспитанию, оказалось труднее, чем президента в ином государстве. Обсуждение длилось три дня, и усталость затапливала Зал, точно вода после проливного дождя. На третий день обсуждения, когда с обеденного времени прошел целый час, люди воззвали ко мне, бурля голодными животами и облизывая пересохшие губы: ты известный писатель, председатель союза писателей, кого назовешь, тот и будет реакционером; какую кандидатуру выдвинешь, за ту и проголосуем.

Я сознавал, что ситуация оказалась щекотливой, действовать следовало осмотрительно – конечно, нельзя просто взять и назначить реакционером одного из критиков или писателей.

Я раздал людям бумагу и объявил выборы посредством тайного голосования, предложил каждому присутствующему написать на бумаге имя человека, которого он считает самым опасным реакционером. И выдумал особую демократическую хитрость: если боитесь, что вас узнают по почерку, возьмите перо в левую руку или пишите не как привыкли, а можно взять перо в левую руку и писать с закрытыми глазами. Словом, впишите в бюллетень имя реакционера таким образом, чтобы ваш почерк невозможно было распознать.

И участники собрания заполнили бюллетени самым оригинальным и демократическим образом. Разумеется, после сбора бюллетеней и подсчета голосов реакционером следовало назначить члена писательской организации, за которого проголосовало большинство присутствующих. Но оказалось, что почти во все бюллетени вписано мое имя.

За меня было подано подавляющее число голосов.

По этому поводу я написал письмо одному из руководителей государства, перечислил свои произведения и достижения на ниве народной культуры, написал о верности родной стране и выразил надежду, что наверху вмешаются и вычеркнут мое имя из списка реакционеров. Наверху не медлят с принятием решений, и скоро я получил ответ: «Столь заслуженному автору прямая дорога в зону перевоспитания, вы должны создать для народа произведение настоящей революционной литературы».

В день отъезда из провинциального центра проводить меня пришли все товарищи по цеху, которые за меня голосовали; говорили, что я единственный человек, которому достанет заслуг и авторитета противостоять перековке, а пока я буду там, обещали заботиться о моих родных и близких.

2. «Старое русло», с. 7–10

Девяносто девятый участок расположен на просторах Центральной равнины, в сорока километрах к югу от Хуанхэ. И все сорок километров, что отделяют участок от реки, состоят из песчаных отмелей старого русла Хуанхэ, которая постоянно меняла свое течение. За последние тысячи лет река так часто выходила из берегов и земли здесь так отощали, что крестьяне давно перебрались в другие края, и, кроме редких деревушек, здесь остались только пески, сорные травы да бескрайнее запустение – лучше места для ссыльных и заключенных и представить нельзя. Поэтому тюрьмы здесь процветали со времен эпохи Мин и до самого Освобождения, число преступников неуклонно росло и в лучшие годы превышало тридцать пять тысяч человек, в тюрьмах содержались и смертники, и обычные заключенные. После укрепления дамбы основная повинность состояла в перекапывании старого русла – заключенные поднимали землю из-под песка и превращали песчаные отмели в плодородные поля. Когда же на месте бесконечных пустых песков раскинулись тучные пашни, старый режим приказал долго жить, ему на смену пришло молодое государство, и тюрьма для смертников, совмещенная с местом исполнения наказаний, превратилась в сельскохозяйственный исправительный лагерь. Большой лагерь, где осужденные проходили трудовое перевоспитание, выращивали зерно и хлопок. А после основания Народной Республики исправительный лагерь был преобразован в зону перевоспитания по типу госхоза.

Участки зоны перевоспитания разбиты вокруг бывших тюремных казарм, разбросанных по старому руслу. Главный штаб находится в поселке. Одни участки занимают тысячу му земли, другие – десять тысяч му, а сколько здесь всего земли и сколько заключенных, подлежащих перевоспитанию, никому доподлинно не известно. Одни говорят – восемнадцать тысяч семьсот человек, другие – двадцать три тысячи триста. Но девять десятых всего контингента зоны перевоспитания составляют профессора, ученые, педагоги, писатели и прочие интеллигенты. Оставшиеся десять процентов – высокопоставленные чиновники и ответственные работники. В девяносто девятом участке на перевоспитании состоит всего сто двадцать семь человек, и девяносто пять процентов заключенных – книжные люди.

Девяносто девятый участок находится дальше всего от штаба и ближе всего к берегу Хуанхэ, северной границе зоны. С таким расположением можно не опасаться побегов. Иди хоть налево, хоть направо, хоть прямо, прошагаешь по пустоши два десятка ли[5]5
  Ли – мера длины, около 0,5 км.


[Закрыть] и не встретишь ни человека, ни зверя, разве что попадется навстречу заключенный из другого участка. Пройдешь два десятка ли, оставишь позади пустоши с редкими деревцами, потянутся вдоль тропы распаханные и засеянные поля, подумаешь, что добрался наконец до деревни, а это еще один участок зоны перевоспитания, и поля здесь возделывают вовсе не крестьяне, а заключенные. Такие же заключенные на перевоспитании. А согласно правилам зоны перевоспитания, за донос на солагерника, замыслившего побег, положен отпуск на целый месяц, за поимку беглого получаешь три месяца отпуска. Поймаешь трех беглых, можешь возвращаться в родной город, устраиваться обратно в свое учреждение. Каждый заключенный зоны перевоспитания ждет случая изобличить другого. Ждет случая поймать беглого и выслужить отпуск. Конечно, можно бежать на север, перейти через Хуанхэ и скрыться в деревнях на северном берегу. Вот только, миновав Ганьсу и Шэньси, к средней части Хэнани река успевает набраться силы и в дождливый сезон разливается так, что мутные валы поднимаются до самого неба, и переходить вброд такую реку никто не отважится. Зимой Хуанхэ затягивает льдом, по которому можно перебраться на тот берег, но из-за быстрого течения на середине реки остается полынья в несколько десятков чжанов[6]6
  Чжан – мера длины, равная 3,2 м.


[Закрыть] шириной, и переплыть через ледяную воду пока никому не удавалось. Хуанхэ – естественный рубеж зоны перевоспитания, все равно как государственная граница, пересечение которой карается смертью. Вот и выходит, что девяносто девятый участок с одной стороны охраняет река, а с другой стороны – люди. Один заключенный пытался бежать, но его быстро привел назад бдительный сосед по участку, – беглецу наказание ужесточили, а поймавший перевоспитался, сделался новым человеком и отправился на побывку домой. Другой беглец надеялся, что в конце осени воды в реке будет немного, попытался перейти реку вброд, но утонул неподалеку от берега – его тело нашли на отмели в двадцати ли ниже по течению. А третьему в самом деле удалось бежать, но когда он вернулся домой, жена с дочерью то ли от страха, то ли от сознательности доставили его обратно в зону перевоспитания. Беднягу отправили в тюрьму, а его жена, которая работала в городе учительницей, пересела в кресло директора школы – считай, из главы отделения шагнула в начальники управления.

С тех пор о побеге больше никто не помышлял.

Да и потом, жизнь на перевоспитании куда лучше, чем в тюрьме. Ни от голода не страдаешь, ни от холода, воздух здесь влажный и душистый, будто свежий персик или груша в середине лета. И распорядок свободный: зимой греешься на солнышке, летом отдыхаешь на ветерке – конечно, в страду приходится поработать, зато между страдами живешь точно на каникулах. К примеру, я здесь могу гулять, дышать свежим воздухом, беседовать, играть в карты, спать и даже писать книгу. И если бы люди не твердили, что с одного му нельзя собрать шестьсот цзиней пшеницы, каждый смог бы читать то, что ему нравится. Думать, о чем нравится думать.

Но мы допустили ошибку. Повторяли друг за другом, что с одного му не собрать шестьсот цзиней пшеницы. И с тех пор все переменилось, мы посеяли такие перемены, от которых песчинка превратилась в камень, а легкий ветерок – в грозовой вихрь.

3. «История преступных деяний», с. 9 (приводится в сокращении)

Видимое спокойствие вечера двадцать шестого декабря наполнено скрытым противостоянием и явной классовой борьбой между буржуазией и пролетариатом: на первый взгляд мажет показаться, что все заключенные следуют заданному курсу, занимаются трудовым перевоспитанием, но на деле под маской спокойствия буржуазия проклинает пролетариат и строит всевозможные козни. Взять, к примеру, молодую красавицу Пианистку: я заметил, что на полевые работы она проносит в кармане книгу «Дама с камелиями». Гимн падшим женщинам, реакционнейший роман, написанный в капиталистической Франции. Мало того что Пианистка не проявила сознательности и утаила контрреволюционную книгу, она смеет брать ее на полевые работы, в минуты отдыха скрывается от коллектива и с упоением читает буржуазный романчик, едва сдерживая слезы, да еще подолгу разглядывает иллюстрации с разряженной в пух и прах проституткой Маргаритой, – отсюда видно, насколько аморальным и идейно разложившимся элементом является Пианистка. Чтобы соблазнять мужчин, проститутка Маргарита украшала свои наряды цветами камелии. И в результате от нее всегда исходил аромат камелий, а от Пианистки всегда пахнет кольдкремом, запах которого ничем не уступает аромату камелий. Кудри Маргариты ниспадали на плечи пышным водопадом, и волосы Пианистки всегда распущены по плечам, совсем как водопад, а что это означает?

По моему мнению, наверху следует обратить особое внимание на поведение и поступки Пианистки, свидетельствующие о ее прогнившей буржуазной натуре. Недаром говорят, муравьиный ход может обрушить огромную дамбу. Нельзя допустить, чтобы подобные женщины, пропитанные мелкобуржуазным духом, разлагали коллектив зоны перевоспитания.

4. «Старое русло», с. 17–22

Наверху потребовали, чтобы я писал «Историю преступных деяний», чтобы стал глазами и ушами начальства на девяносто девятом участке, а взамен пообещали, что скоро я перекуюсь и отправлюсь домой. И я записываю все, что вижу и слышу, одни записи оставляю в столе, другие передаю наверх. Наверх я передаю свидетельства своей верности зоне перевоспитания, а себе оставляю материалы и заметки для книги, которую напишу, когда стану новым человеком. Не знаю, что для меня важнее, как не знаю, что важнее – жизнь писателя или жизнь его произведений. Во всяком случае, теперь я могу писать. Пока у других заключенных нет ни чернил, ни бумаги, я могу делать вид, что сочиняю революционный роман, а на самом деле писать «Историю преступных деяний», и пока наверху думают, что я пишу «Историю преступных деяний», я собираю материал и записываю наблюдения для будущего романа. На девяносто девятом участке я у Мальчика самый доверенный человек, Мальчик верит мне, как верит своим глазам, ушам и рукам.

Началась посевная.

Больше никто не повторяет, что с одного му земли не собрать шестьсот цзиней зерна. Больше никто не открывает свой поганый ученый рот, не вякает про дезинформацию, очковтирательство и лженаучность. Все говорят: «Наука – куча дерьма. Не хочешь измазаться в дерьме – закопай его поглубже».

Землю разделили между отрядами, по семь му на человека, каждому отряду досталось около двухсот му земли, состоящей из глины, песка и ила. Одни поля занимают не больше пяти му, другие раскинулись на несколько десятков, а то и на сотню му; рельеф здесь низинный, земля разделена водостоями, болотами, озерцами и мертвыми белыми солончаками. И пашни теснятся между болотами, озерами и солончаками, и бывает, что на двадцать ли вокруг не встретишь ни единой живой души. Чтобы управиться с посевной за неделю, четыре отряда девяносто девятого участка разделились на звенья по семь и по восемь человек, кто умел управляться с деревянной сеялкой, правил сеялкой, остальные вставали впереди и тянули сеялку за веревки. Раньше с одного му земли на девяносто девятом участке собирали двести цзиней пшеницы, а чтобы засеять один му, уходило сорок цзиней зерна, то есть примерно половина мешка. Сейчас урожай пшеницы должен составить шестьсот цзиней с одного му. Стало быть, и засевать землю надо гуще, теперь на один му уходит большой мешок в полторы сотни цзиней. Летняя жара с равнины отступила, но осенний холод пока не пришел ей на смену, с Хуанхэ летел шершавый ветер с щелочным привкусом глины и соли, и лица людей овевало прохладой, но впряженные в сеялку тела оставались горячими и мокрыми от пота, словно люди только что помылись и натянули одежду, забыв вытереться.

Наш отряд засевал поле в южном конце участка, треугольное поле в полсотни му посреди пустоши, сразу за солончаковым болотом окружностью в три ли. Поле вскопали, свежая земля сверкала на солнце красноватой желтизной, кругом раскинулись серые соленые пески, поросшие пырейником, и люди сеяли зерно, шаг за шагом тащили сеялку из одного конца поля в другой, а потом обратно, снова и снова, без остановки и отдыха переставляли ноги, но будто вовсе не двигались, а стояли на месте, как стая птиц, какая то ли летит по небу, а то ли висит неподвижно посреди бескрайнего простора. Я правил сеялкой – крестьяне говорят, для этого дела нужна сноровка. Но править сеялкой ничуть не труднее, чем писать книгу, следишь только, чтобы все четыре зубца уходили в землю на глубину двух цуней[7]7
  Цунь – мера длины, равная 3,33 см.


[Закрыть], а оглобли смотрели наверх под углом в тридцать градусов, и пока люди впереди тянут сеялку за веревки, мерно потряхиваешь ручками, и семена сыплются по зубьям прямиком в землю. Прошли до конца поля, засеяли одну полосу. На четвертой полосе я правил сеялкой довольно уверенно, на восьмой появилась сноровка. Глядел на людей, шагавших впереди с накинутыми на плечи веревками, словно передо мной ослы, которые с шорами на глазах вращают мельничные жернова.

И погонщик спросил ослов:

– Устали?

А они ответили:

– Выходит, если с полсотни цзиней посевного зерна мы собирали двести цзиней пшеницы, то полторы сотни дадут шестьсот цзиней?

И погонщик сказал:

– Если пить хотите, остановимся у края поля.

А они сказали:

– Книги у нас забрали, давайте вечерами хоть в карты играть.

И погонщик сказал:

– Мальчик у нас хороший, не все книги сжег.

А они сказали:

– Говорят, пару дней назад на другом участке какой-то профессор придумал бежать, его поймали, натянули штаны на голову, выпустили в поле и велели считать звезды через штанины.

Мы засевали землю непрестанно с полудня и до самого вечера, под конец обмякли от усталости, словно тряпичные лоскуты, уселись отдыхать прямо на поле, разулись, вытряхнули из туфель землю. Вытряхнули землю вперемешку с кашей из раздавленных насекомых. Рассматривали друг у друга мозоли от веревок на плечах, прокалывали волдыри терновыми колючками, выпускали кровь, посылали небу сизые и красные стоны.

Паренек, который вызвался помогать Мальчику разыскивать книги в казармах, работал лаборантом на некой кафедре, его научного руководителя определили на перевоспитание, но тот сказал: я человек пожилой, мне на перевоспитание нельзя, ты мой ученик, вот и поезжай вместо меня. И Лаборант со слезами на глазах отправился к университетскому начальству. Ты уверен, что готов поехать на перевоспитание вместо своего профессора, спросили наверху. Лаборант кивнул: наставник – все равно что отец, как иначе его отблагодарить. И Лаборанта привезли на девяносто девятый участок, приписали к нашему отряду. Во время перерыва он пошел справить нужду к зарослям терновника на дальнем конце поля, устроил себе настоящее путешествие, но у самых зарослей вдруг замер на месте.

Вдруг пригнулся, нырнул в кусты.

И побежал обратно – тяжело дыша, точно скачущий олень. Прибежал, схватил меня за руку и снова понесся к зарослям терновника в восьми сотнях метров.

Я спросил:

– Что случилось?

– Увидишь, – ответил Лаборант. И лицо его багряно светилось, точно солнце, что клонится к горизонту. Для пущей резвости он разулся и держал обувь в руках, словно бежал запускать игрушечные кораблики, потом, запнувшись, выронил один башмак, бросил к нему второй и полетел дальше, будто сам превратился в башмак, который зашвырнули на край поля.

Не понимая, что произошло, люди побежали следом за Лаборантом, словно базарная толпа за вором. Вдруг Лаборант остановился, словно о чем-то вспомнил, и уставился на меня:

– Донесу на солагерника – получу месяц отпуска?

Я кивнул:

– Кто-то сбежал?

Лаборант осклабился:

– Хуже. – Потом обернулся и предупредил остальных: – Я первый увидел! Это моя заслуга, все слышали?

Договорив, он сделал жест, чтобы люди смолкли, и покрался дальше. Было начало осени, белые акации, вязы и кусты терновника посреди пустынной равнины напоминали клубы дыма, вдруг показавшегося из земли. Иссиня-черные, с приходом осени они вылиняли и пожухли, густая черненая зелень терновых кустов спадала, и плотные колючие заросли становились бледнее и реже. К густому аромату дикой зелени примешивался жухлый запах упадка. Терновые кусты в один и два человеческих роста высотой теснились, словно толпа на собрании. Люди старались не отставать от Лаборанта, следовали за ним, дружно прибавляя и замедляя шаг, и когда до кустов осталось совсем немного, Лаборант тихо остановился и задрал ногу, давая понять, что надо разуться. И люди разулись, подхватили свои башмаки и пошли босиком к терновым кустам.

Подобрались вплотную.

По-кошачьи обогнули кусты, которые места занимали не больше, чем наша казарма. Но за кустами ничего не увидели, кроме примятой травы. Кроме целой охапки сорванной травы, что лежала на земле, будто перина с отпечатками человеческих тел, да травянистого запашка, повисшего между кустами. Лаборант стоял над примятой травой, и лицо его затягивало тоскливой пустотой, перемешанной с густой, пышной досадой. Он наподдал травяной подстилке и выругался:

– Твою мать!

Профессора, преподаватели и прочие ученые люди выругались вслед за ним:

Твою мать!

И обратили взгляды вдаль, и увидели две сеялки и два звена заключенных из соседних отрядов – в лучах закатного солнца они засевали поле пшеницей, напоминая два стада ослов или быков, которые бредут по полю сначала туда, а потом обратно.

5. «Старое русло», с. 22–32 (приводится в сокращении)

До самой темноты Лаборант никак не мог успокоиться, досада оттого, что он упустил любовников, лежала на его лице, точно кирпич из городской стены. Весь оставшийся день Лаборант был чернее тучи, с понурой головой тащил рывками свою веревку, и сеялка тряслась от этих толчков, будто сейчас подпрыгнет.

На другой день во время работы Лаборант то и дело убегал справить нужду к тем самым кустам. На подступах к терновнику он вставал на цыпочки и осторожно подкрадывался, надеясь снова застать там виденную накануне сцену.

Убегал полный надежды, а возвращался разочарованным.

– Да что же ты там увидел? – спросил его наконец один профессор средних лет.

Лаборант не ответил.

– Думаешь, не знаю? – обиделся профессор. – Там парочка кувыркалась, вот и вся история!

– Я первым увидел! – вытаращился на него Лаборант.

– И где они? Хочешь доказать развратные действия – сперва поймай преступников с поличным! Какие у тебя доказательства? – Профессор холодно усмехнулся. – Ты их заметил в одних кустах, другой заметит в соседних.

Договорив, профессор открыто и без всякого стеснения направился к кустам у восточного края поля, на ходу обернулся и крикнул:

– Если поймаю развратников, Новый год буду встречать вместе с семьей[8]8
  Здесь и далее имеется в виду Новый год по китайскому календарю, традиционный Праздник весны.


[Закрыть]!

И вдруг люди бросили работу и побежали в разные стороны. Я остался один с сеялкой и мешком, никто больше не хотел тянуть веревки, все ушли обыскивать окрестные кусты, ложбины и канавы – вроде как отправились по нужде, но на самом деле каждый хотел поймать любовников. Надеялся застать в укромном месте мужчину и женщину из другого отряда, чтобы те лежали голые в траве или сидели в обнимку. А он нарисуется перед ними и потрясенно воскликнет: «Батюшки, нас здесь собрали для перевоспитания, а вы среди бела дня предаетесь похоти и разврату!» А потом прикажет любовникам одеваться и следовать за ним. И сдаст бледных, перепуганных нарушителей Мальчику.

Получит в награду отпуск.

И поедет встречать Новый год домой, к жене и детям.

Вот люди и разошлись кто куда, одни топтались у кустов, другие осматривали ложбину, третьи отправились к соседнему полю, которое засевал другой отряд. Ушли и битый час где-то пропадали; только когда солнце поднялось в зенит, стали по очереди возвращаться, не допытывались другу друга, кто что увидел, только улыбались разочарованно и смущенно.

– Облегчился? – неловко спросил один профессор второго.

– Что-то живот сегодня крутит, – хмыкнул второй.

А третий объявил во всеуслышание:

– Я воды нынче перепил, все время бегать приходится.

Договорив, они молча впряглись в веревки и снова потащили сеялку по полю, больше никто не отлынивал, по сторонам не глазел, все работали в полную силу.

Прошло пять дней, никому так и не удалось застать любовников на месте преступления, а две с половиной сотни му, которые выделили нашему отряду, мы засеяли даже быстрее, чем остальные. Под конец шестого дня люди от усталости лежали на земле, будто комья грязи, а добравшись до казармы, повалились на свои койки и уже не вставали. И я чувствовал себя не лучше: пока правишь сеялкой, приходится постоянно качать ее из стороны в сторону и следить, чтобы зубья не выскакивали из земли, от усталости руки у меня под вечер были как две палки. Я даже ущипнул себя за предплечье и ничего не почувствовал, пальцы будто схватились за свиной окорок или за собачью лапу. И вот я уснул мертвым сном, но среди ночи проснулся оттого, что Лаборант тряс меня за плечо и шептал на ухо, захлебываясь от нетерпения:

– Вставай скорее, я заметил, что пять женщин из четвертого отряда вечером не вернулись в казарму.

Вздрогнув, я сел в постели, при свете луны из окна сунул ноги в туфли, мы вышли наружу, встали под деревом неподалеку от ворот, и Лаборант рассказал, что каждый вечер, когда заключенные возвращались в столовую после работы, он наблюдал, кто из женщин садится ужинать рядом с одними и теми же мужчинами и у кого из них установились особенно нежные отношения. И насчитал по меньшей мере десять парочек, которые постоянно ужинают за одним столом или садятся рядом на корточках, мужчина подкладывает женщине кусочки повкуснее, а женщина оставляет мужчине недоеденную пампушку. И чтобы доказать особую близость десяти примеченных парочек, Лаборант, оставив свой ужин, спрятался за углом женской казармы и стал считать, сколько женщин не вернулись из столовой или вернулись, а потом снова ушли.

– И насчитал целых пять, – шептал Лаборант. – Сейчас полночь, из двадцати семи женщин в казарме спят всего двадцать две.

Ночь была глубокая, как пересохший колодец. Холодная луна висела у нас над головой, словно кусок льда, застывший посреди неба. Из казармы доносился усталый храп – вязкий, желтый, похожий на грязь с размытой проселочной дороги. И среди темноты я вглядывался в лицо Лаборанта, словно в нечеткие контуры картины, которую не успели завершить.

– И почему ты один не идешь?

– Ночь на дворе, а вдруг они начнут отпираться, скажут – он все выдумал? Пойдем со мной, будешь свидетелем.

Я спросил, поразмыслив:

– И кому награда достанется?

– Я все продумал, – сказал Лаборант. – Поймаем одну парочку, награда будет общая. Две пары – разделим награду поровну. Три пары – разделим шесть к четырем. Тебе четыре части, мне шесть – все-таки моя заслуга больше.

Он рассуждал справедливо. Я подумал немного и решительно последовал за ним к воротам участка. По дороге мы заметили, что в комнате Мальчика горел свет, а из-за двери его дома доносился скрежет пилы по дереву – Мальчик что-то мастерил. Конечно, мы не стали его тревожить. На цыпочках прокрались мимо его двери, мимо окна.

И у восточной стены участка увидели две прижавшиеся друг к другу тени – мы осторожно подошли, посветили фонарем, но оказалось, это двое заключенных из нашего отряда, тоже укрылись в засаде и охотятся на любовников. Мы пошли дальше, заметили, что под стеной шевелится чья-то тень, посветили, но вместо любовников увидели в траве заключенного из третьего отряда, спрашиваем: ты чего тут делаешь? Говорит, слышал, на участке завелась парочка голубков, хотел поймать их на месте преступления, отпуск выслужить. Мы втроем направились к рощице неподалеку от ограды, не успели дойти до края рощицы, а нас встречают четыре фонаря и голоса хором:

– Что ты будешь делать, опять мужики.

Той ночью мы бродили по лагерю почти до самого рассвета, пока луна не зашла, звезды не поредели, а мы не начали замерзать. В конце концов с пустыми руками поплелись в казарму и увидели, что на поиски любовников ходило целых шесть десятков заключенных – больше половины всего контингента девяносто девятого участка, самому старшему было шестьдесят два года, самому молодому – немного за двадцать, и когда мы собрались вместе, получилась длинная колонна, похожая на дракона, бредущего по ночному простору.