Текст книги "Четверокнижие"

Автор книги: Янь Лянькэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

7. «Старое русло», с. 487–493

Предчувствие Ученого не обмануло: беды в тот день накатывали одна за другой, как волны.

В сумерках Ученый вел меня от кладбища к лагерным воротам. Но, завернув за угол, мы увидели, что все наши товарищи сидят у северо-восточной стены и что-то варят каждый в своем котелке. От костров поднимались дымки, дымки вились над песками поодаль друг от друга, и не сыскать было на пустоши двух очагов, которые горели бы рядом, словно никто не хотел показывать соседям, что варится в его котелке.

Мы с Ученым удивленно застыли возле лагерной стены, разглядывая дымки и сидевших под дымками заключенных, но потом Ученый опомнился и кинулся к ближнему дымку, бросив меня стоять у стены. Там, пригнувшись к земле, раздувал огонь профессор лет пятидесяти, Ученый еще не успел ничего сказать, как профессор глянул на него снизу вверх, перевел взгляд на меня, ковылявшего следом, и вдруг накрыл ладонью крышку своей эмалированной кружки, словно боялся, что мы сорвем ее и заглянем внутрь.

Мы устремились дальше, в двадцати шагах от профессора разжигал костер молодой школьный учитель; увидев нас, он грудью закрыл свой умывальный тазик и недовольно пробормотал: «Как будто я один такой».

Мы кинулись к следующей солончаковой ложбине и увидели там Докторшу, она складывала очаг из камней. Керамическая миска, в которой Докторша всегда варила семена и коренья, стояла рядом, накрытая круглой картонкой, а посередине картонки Докторша продела шнурок, чтобы не обжечься, когда снимаешь ее с миски. Увидев нас с Ученым, она не спеша сунула между камней очага зажженную связку прутьев, уселась рядом, бесстрастно оглядела нас и спросила с достоинством:

– Хотите посмотреть, что у меня варится?

Мы молчали, пристыв взглядами к картонной крышке на миске Докторши. Некоторые заключенные поодаль уже гасили огонь, садились на корточки с миской или чашкой в руках и принимались за еду. Звонкое хлюпанье летело над песками, похожее на прерывистое журчание текущей воды. Докторша оглянулась через плечо и спокойно проговорила:

– Все едят человечину. За семь дней остатки травы на старом русле засыпало песком и пылью, ни корешка не найти, ни зернышка.

Она подложила в очаг прутьев, поставила миску на огонь и больше на нас не смотрела, припала к земле и принялась раздувать огонь, словно нас вовсе не было. Последние закатные отсветы заливали пески старого русла бурым цветом соевой подливы, желтый простор алел, словно вымоченный в краске; стоя на песке у лагерной стены девяносто девятого участка, я смутно слышал тихий шелест заходящего солнца – так шелестит вода, пропитывая песчаную отмель. С северо-восточной стороны стены, в укрытой от ветра котловине, над вереницей дымящихся огоньков в мреющем безмолвии качались сухие хлопки, и казалось, это не дымки вьются в воздухе, а шелковые знамена полощутся на ветру. По воздуху плыл сероватый запах дыма и алый дух свежего мяса. Люди молчали, люди сидели поодаль друг от друга, будто никто не знал, что на девяносто девятом участке варят человечину, будто никто не видел чужого злодейства. Я глядел на вьющиеся к небу дымки, на костерки с человечиной, потом обернулся и посмотрел в лицо Ученому. Ученый стоял у костра Докторши без всякого удивления и испуга на лице. Черты его одеревенели, лицо сделалось серым и землистым, как у покойника. Я окинул взглядом рассыпанные под стеной огоньки и только было открыл рот, чтобы заговорить, как Ученый опередил меня и сказал:

– Идем в лагерь!

И мы пошли.

В доме Мальчика горел свет, окно сочилось бледной желтизной. У ворот мы оба подняли глаза на дверь, замедлили шаг, я хотел сказать Ученому, что надо позвать Мальчика, пусть посмотрит, как люди у стены варят на огне человечину. Но Ученый глянул на дверь и пошел дальше. Он шагал прямиком к мертвецкой первой казармы, словно кладовщик, который увидел сбитый замок на дверях склада; он спешил туда, едва переводя дыхание, а оказавшись у порога, со стуком распахнул дверь и медленно вошел. Последние мазки заката давали не больше света, чем гладь озера в ночи. Мы постояли немного у порога мертвецкой, вскоре глаза привыкли к темноте, и я смог различить контуры предметов и очертания комнаты. Несколько дней назад мы внесли сюда труп Богослова. Уложили его на койку рядом с семью другими трупами, словно убрали мешок с зерном в житницу, но спустя всего несколько дней на койку свалили еще несколько трупов, и они лежали горой, будто груда мороженого мяса. На койке у входа места больше не осталось, поэтому трупы бросали на соседние койки, они лежали тут и там, точно снопы или вязанки соломы на осеннем поле, одни завернуты в циновки, другие укрыты одеялами, третьи брошены как были, в той же самой одежде, как при жизни. В мертвецкой было холодно, колючая стыл ость мертвых тел пролезала в каждую пору, забиралась в щели между костями. Я зашел в мертвецкую следом за Ученым, и по телу волнами побежала дрожь, суставы белоснежно затрещали, словно в костях зазвенела тысяча колокольчиков, и я снова остановился, успокоил сердце, успокоил трясущиеся ноги и вслед за Ученым шагнул к ближней койке.

Койки под трупами стояли так же, как и раньше: четыре двухъярусные койки, две у входа, две за окном, посередине к стене приставлен стол. Табуреток в мертвецкой не осталось, все пошли на дрова. Два стола тоже порубили на дрова, и на месте верхних коек белели пеньки – целыми в мертвецкой остались четыре нижние койки и один стол. На ближней от входа койке было навалено сразу шесть трупов, – чтобы далеко не ходить, трупы чаще бросали туда, одни лежали к двери головой, другие ногами. А на дальней от входа койке мертвецов было всего двое, они покоились там, словно важные особы, которым после смерти воздавали особую честь. Стол у окна занимали еще три трупа в ватных куртках и ватных штанах, двое лежали головами к окну, и мертвые лица отливали темным пурпуром и льдистой синевой, а всклокоченные волосы напоминали птичьи гнезда. Топчась у входа, где стояла койка с шестью трупами, я сразу узнал одного покойника на столе. Это был Лингвист, который однажды на пару минут опоздал к началу собрания в своем институте. Начальство поинтересовалось, почему Лингвист опоздал, Лингвист ответил, что у него по дороге вдруг разболелись ноги. Начальство оглядело ноги Лингвиста и увидело, что левый его ботинок надет на правую ногу, а правый – на левую. Начальство посмеялось и отправило Лингвиста на перевоспитание. На девяносто девятый участок. Лингвисту было шестьдесят восемь лет, долгие годы он руководил составлением всех словарей, которые выходили в нашей стране. А теперь лежал на столе бессловесным трупом. Ученый жил с Лингвистом в одной комнате, а потому, осмотрев трупы у входа, сдернув одеяла, развернув циновки, задрав куртки, чтобы проверить, у кого сколько отрезали, выскребли и съели, возле стола с Лингвистом ненадолго задержался. Он хотел почтить молчанием память Лингвиста, но тут заметил на столе у головы Лингвиста какую-то штуковину вроде кружка вяленого батата. Ученый тронул кружок пальцем и мигом отдернул руку, на секунду застыл в оцепенении, а потом повернул голову Лингвиста, и мы увидели, что на голове не хватает одного уха. Кружок батата на самом деле был левым ухом Лингвиста. Кто-то резал на куски заледеневший труп и случайно оторвал ему ухо.

Я попятился от стола с Лингвистом на середину мертвецкой и сказал: «Довольно». Поколебавшись, Ученый шагнул к дальней койке. Я пошел за ним и вдруг понял, что те два трупа, которые вольготно разлеглись на одной койке, принадлежат Богослову и молодому Доценту. Богослова мы укладывали на другую койку, но теперь он почему-то оказался здесь. С недобрым предчувствием я отдернул одеяло, и в следующую секунду к горлу подкатила нестерпимая тошнота. У Богослова не было рук и ног, он лежал под одеялом, словно обрубок, словно сгнивший труп, который вынули из могилы спустя много лет после погребения. Я поспешно укрыл его одеялом, превозмогая боль, быстро вышел из мертвецкой, упал на корточки у входа и скорчился в сухой рвоте, словно горло мне забили пучком гнилой травы.

– Что с Богословом? – спросил Ученый, выйдя следом за мной.

Я обернулся:

– Что можно было съесть, все съели.

Ученый немного помолчал и пошел осматривать другие мертвецкие. Кто-то уже возвращался с песков за стеной, нес в руках котелок или плошку, где недавно варилось мясо. Закат догорел, последние крапины света впитались в землю. Во дворе висела зыбкая тишина, какая бывает, если солнечный свет померк, а темнота еще не пришла ему на смену. Я сидел на корточках и рассматривал людей, никто больше не возвращался в лагерь ползком, обессилев от голода. Все шли сами, и ноги поднимались выше прежнего, и сил в ногах было больше. Раньше люди ходили, волоча ступни по земле, сминая шаги в неразборчивый шелест, а теперь каждый шаг был как шаг, ноги опускались на землю с расстановкой, подчиняясь плавному ритму. И снова двор затопило волной шагов, и люди шагали вместе, будто возвращались с полей, где искали семена и коренья. Они двигались в глубь двора, а Ученый направлялся от дальней мертвецкой к воротам; не знаю, сказали ли они что-то друг другу, посмотрели ли друг на друга, знаю только, что, когда Ученый возвращался от дальней мертвецкой, шаги его сделались такими же сильными и звучными, как у мех остальных. Он остановился передо мной, постоял немного и проговорил тихо, но внятно:

– Будешь доедать бобы Пианистки?

Я медленно поднялся с корточек:

– Она оставила их тебе.

– Тогда раздели на всех поровну. – В сумерках Ученый повернул размытое лицо к воротам, глянул на дорогу и проговорил бесцветным голосом: – Итого пятьдесят два трупа, и ни одного целого. Ступай в казарму, а я схожу на девяносто восьмой участок, поговорю с тем военным. Он знает больше Мальчика, он скажет, сколько продлится голод, сколько еще провинций голодает.

И Ученый отправился к девяносто восьмому участку, отправился искать человека, увешанного медалями и орденами. Вернулся Ученый поздно ночью. Но не пошел в казарму, а пошел стучать в дверь Мальчика.

Глава пятнадцатая

1. «Мальчик небесный», с. 416–419

Мальчик сидел, будто восковое изваяние. Сидел на середине кровати. Кровать утопала в красных цветках, красных звездах, красных грамотах, красных бумажных фонарях, которые Мальчик недавно привез из поселка. И потолок, и тростниковый полог, и жерди, на которых держался полог, были унизаны красными цветками, красными фонарями и красными лентами в форме ласточкиных хвостов. Комната и мир пламенели красным. Посередине комнаты стояла жаровня, в жаровне горели книги, целиком, вместе с обложками. Английская книга «Джен Эйр», старая немецкая книга «Фауст». Жар огня рвался к потолку, качал красные цветы. На тумбочке стояла чашка с водой для Мальчика. И другая чашка – с горсткой каленых бобов на дне. Мальчик сидел ровно, обложив себя одеялом, скрестив ноги, прикрыв глаза. Опухшее блестящее лицо лучилось ясным светом, словно восковой лик божественного отрока в кумирне.

Дверь затворилась. Ученый сказал, что пришел к Мальчику.

И что должен говорить с Мальчиком.

Ученый сказал Мальчику важные слова:

– Восемнадцать пшеничных колосьев, которые выросли на крови больше чумизных, по сей день целы и сохранны, я не съел ни зернышка. Отдам тебе все до последнего. Возьми кровяные колосья, несколько зерен съешь, а остальное отвези в Пекин. Привезешь в Пекин восемнадцать пшеничных колосьев, которые выросли на крови больше чумизных, вровень с кукурузными початками, и тебя отведут прямиком в Чжуннаньхай, на самый верх, и ты расскажешь там, что у нас творится. Об одном прошу, вместе с колосьями отдай начальству мою недописанную книгу. Начальство увидит колосья, прочтет книгу, которую я написал до половины и теперь едва ли когда закончу, и поймет, что творится в Поднебесной, поймет, до чего дошли люди.

Мальчик смотрел на Ученого не мигая. Прикрытые глаза его лучились светом.

– Я принесу колосья и рукопись. Об одном прошу, никому не говори, что я дал тебе колосья.

И вот, Ученый ушел. Долго не возвращался, но затем принес восемнадцать пшеничных колосьев в тряпице, обернутой промасленной бумагой, которая оберегала колосья от дождя и сырости. Ночь была тиха и бездонна. Звезды усеяли небо. И высь голубела. Когда Ученый вернулся, Мальчик дремал. Дверь скрипнула, и Мальчик открыл глаза. При свете фонаря глотнул воды из чашки, остатки плеснул на ладонь и потер лицо. Ясные глаза Мальчика лучились светом. Ученый заметил, что бобы со дна второй чашки исчезли, чашка стояла пустая, блестящая, обездоленная. Он положил сверток с колосьями на постель, осторожно развернул, и комната медленно наполнилась ароматом крови – прохладным, чистым, пьянящим.

Мальчик втянул ноздрями густой светлый запах пшеничных зерен, а с ним белый, летний, сухой запах соломы и половы. Восемнадцать пшеничных колосьев Ученый связал в сноп, и самый большой колос истинно был величиной с кукурузный початок, а если прибавить три цуня ости, колос выходил даже длиннее кукурузного початка. Длиной больше одного чи. А самый маленький колос был величиной с чумизный. Неизвестно, где Ученый так хранил колосья, что ни один не испортился и каждое зернышко сидело в своем гнезде. Бордовые зерна едва не лопались от разбухшего крахмала. Одно зернышко выкатилось из колоса, Мальчик взял его на ладонь, поднес к фонарю и увидел, что темно-красное, бледно-желтое брюшко исчерчено бороздками, словно дерево – тонкой резьбой.

Каждое зернышко было размером с горошину. Размером с арахис.

Мальчик просиял глазами. Улыбнулся. Улыбка распустилась на лице его, словно большой пунцовый цветок.

– И ты ни одного зернышка не съел?

Ученый кивнул.

– Можешь съесть один колос. Будет тебе в награду.

Ученый покачал головой.

– Что еще хочешь сказать? – Мальчик убрал колосья, положил на тумбочку, лицо его сияло.

Ученый достал незаконченную рукопись, запер нутую в тряпицу. В воздухе повис фиолетовый запах аптеки. Ученый отдал рукопись и серьезно проговорил:

– Я писал эту книгу шесть лет, отнеси ее на самый верх. Если ты принесешь столичному начальству самый большой колос и самые большие зерна, оно непременно устроит тебе прием в Чжуннаньхае. И тогда передай ему мою рукопись.

Мальчик взял рукопись:

– Он распорядится, чтобы мне устроили экскурсию по Пекину?

– Он своими руками приколет к твоей груди большой красный цветок. С двумя ленточками. А на ленточках своими руками напишет стихи, которые сочинит специально для тебя. С таким цветком ты сможешь гулять по всему Пекину. Хочешь, поднимайся на Великую стену, хочешь – иди в Запретный город, хочешь – в Летний дворец, хочешь – на улицу Ванфуцзин, хочешь – в зоопарк. И всюду тебя пропустят без билета. Хочешь – живи в Императорском дворце. И все будут тебе почтительно улыбаться, будут аплодировать, будут кричать: «Ура!>

Мальчик положил рукопись на тумбочку, опухшее от голода лицо его светилось ярче прежнего. И стало так. Той ночью Мальчик не ложился – до самого утра разглядывал восемнадцать пшеничных колосьев. Думал о Пекине. Думал о том, каким будет цветок, который начальство приколет ему на грудь. С восходом солнца, когда заключенные еще спали в своих постелях, Мальчик обошел по очереди все казармы, сказал прощальные слова:

– Я еду в Пекин. Поговорю с начальством на самом верху, и вам дадут паек. И больше не придется голодать.

Люди спали, люди не понимали, о чем толкует Мальчик. Мальчик дошел до казармы, где жили Писатель и Ученый, повторил прощальные слова и поклонился койке Ученого. Сунул Писателю бумажный сверток, вышел из казармы и тронулся в путь.

И стало так.

Солнце светило ярко.

Небо затопило белым светом.

Облака парили в небе, похожие на танцующих ангелов. Погода в то утро стояла по-весеннему теплая, поднимешь глаза – видно на тысячу, на десять тысяч ли. Хуанхэ со всеми отмелями своими лежала вдали безмолвно, словно не река, а озеро, словно шелковое полотно, что стелется вдоль земли. А посмотришь под ноги – видно персть и песок, припавшие к земной тверди. Ставшие земной твердью. Дорога тянулась перед Мальчиком словно бледная, блестящая лента. Мальчик твердо ступал по дороге, Мальчик нес колосья в узелке из трех слоев красного шелка. Красный узелок подпрыгивал, полыхал у Мальчика на плече, словно огненный шар. Мальчика провожали. Первыми вышли проводить Ученый и Писатель. Писатель держал в руке алые пшеничные зерна, что дал ему Мальчик, и каждое зерно было размером с боб, размером с арахис.

Ученый помахал Мальчику рукой.

Мальчик обернулся и помахал в ответ. И пошел дальше, и скоро исчез в светлой прозрачной дымке.

2. «Мальчик небесный», с. 423-427

Спустя несколько дней после ухода Мальчика на пригретой земле у подветренной стены лагеря выползла на свет боязливая травинка. Женщина справляла нужду, моча ее проделала в песке воронку. И показалась травинка – желтая, нежная, прозрачная, словно стеклышко. Бросив справлять нужду, женщина вырвала травинку, подняла на свет и увидела в травинкиных прожилках тонкие струйки сока. И застыла на месте, а очнувшись, подняла повыше желтую прозрачную травинку, сорвалась с места и побежала по лагерю, крича:

– Весна пришла! Мы спасены!

– Весна пришла! У нас появилась еда!

Кричала Докторша. Бежала и кричала, потом вдруг споткнулась, упала и больше не поднялась. И когда люди подошли ей помочь, то увидели, что Докторша испустила дух. Она лучше всех знала, что живому главное – дотянуть до весны, когда природа сама себя питает. Но погибла от крика. Разволновалась, пустила на крик последние силы, и жизнь ее истратилась. Люди высыпали во двор, разошлись копать землю на подветренных солнечных пятачках и в самом деле нашли корешки с зелеными ростками. И даже если ростки не успели проклюнуться, корешки были мягкие и нежные, полные влаги, таяли травянистой сладостью на языке.

И люди бросились искать молодые побеги. А наевшись побегов, исходили поносом и умирали. И вот кто-то вспомнил, что Мальчик две недели как уехал в Пекин, и до сих пор от него ни слуху ни духу, а ведь до Пекина не пешком добираться, туда ходят автобусы и поезда, на дорогу нужно три дня, самое большее – пять дней, на прием у начальства положим еще несколько минут, в оставшееся время он мог все пекинские улицы шагами измерить. Мальчику пора было возвращаться. Но Мальчик не возвращался. И люди каждый день выходили смотреть на дорогу.

Мальчик не возвращался, и люди решили, что Мальчик умер. Уходил он опухшим от голода. И ноги были опухшие. И все остальное.

Один заключенный сказал:

– Раз Мальчика больше нет, можно возвращаться домой.

Другие откликнулись: пора уходить. Ученый встал перед ними, сказал: если Мальчик передаст рукопись на самый верх, в Поднебесную вернется порядок, крестьяне буд ут обрабатывать землю, рабочие встанут за станки, преподаватели займут свои кафедры. А знающие люди и философы снова будут писать и философствовать.

И все принялись ждать, но Мальчик не возвращался.

Пришла весна, тепло рождало в земле жизнь. На земной тверди воскресла трава, распустились цветы. Вернулись невесть откуда пичуги, снова закружили в небе, защебетали. И вот, голод отступил, люди питались травами и кореньями. На отмелях Хуанхэ полно цветной капусты, бодяка, красной щирицы, начнешь собирать – не заметишь, как нарвешь целую охапку. Появились травы – у людей появились силы. А как появились силы, появился умысел сбежать из зоны перевоспитания, пока Мальчик не вернулся.

– Подождите еще три дня и тогда бегите, – взывал Ученый. – У беглых одна дорога, думаете, вас так легко отпустят?

Кто-то все равно сбежал. Ушел и не вернулся. Взял с собой пригоршню малых цветков, сто двадцать пять штук. Взял у погибших от голода товарищей. Запасся цветками, набрался сил от диких трав и ушел. С вещами ушел – ни на койке, ни в сундуке вещей не осталось. Ученого никто больше не слушал. Мальчик покинул лагерь двадцать восемь дней назад, за это время можно было два раза в Пекин съездить.

На другой день со двора послышался голос:

– Кто хочет уходить, собирайте вещи, пойдем вместе!

Люди зашумели, собрались с вещами у ворот, встали толпой, пересчитались – вышло пятьдесят два человека, и стало ясно, что голод с болезнями унес семьдесят три души, больше половины заключенных девяносто девятого участка. Наступила весна, у людей появились силы, Мальчик не возвращался, и люди замыслили побег.

– Что будем делать? – спросил Ученый Писателя.

– Я пойду с ними, – сказал Писатель. – Я подговорил их бежать. О каждом из них есть запись в «Истории преступных деяний», пришло время искупить вину и вывести их отсюда. – Ученый растерянно смотрел, как Писатель собирает пожитки.

Писатель поймал его взгляд, Писатель надеялся, что Ученый пойдет с ними. Но тот посмотрел на толпу во дворе, воодушевленную и полную решимости, покачал головой и сказал, глядя в глаза Писателю:

– По дороге к поселку всюду расставлены КПП, как вы пройдете?

– Здесь оставаться – тоже смерть, – твердо ответил Писатель.

И стало так.

Ученый с Писателем простились и вышли из казармы. Солнце забралось на середину неба, и раздался голос:

– Зайдем к Мальчику, вдруг у него дома найдется что годное.

– Это воровство! – заорал Писатель. – Ученые люди, а туда же!

И толпа прошла мимо дома Мальчика. Несколько десятков человек. Одни несли свои узлы в руках, другие на коромысле, третьи – закинув за спину; люди шагали за Писателем, разбредясь нестройной толпой по дороге, уходили прочь от песков Хуанхэ. Ученый стоял в воротах лагеря, и глаза его смотрели растерянно. Он не пошел со всеми, он верил, что Мальчик вернется. Верил, что Мальчик передал начальству рукопись. Ученый смотрел вслед толпе солагерников, пока последние силуэты не разотка-лись в весеннем мареве.