Текст книги "Четверокнижие"

Автор книги: Янь Лянькэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Господи! – выдохнул Мальчик.

– Я умираю, сказал Богослов. – Четыре дня ничего не ел, сижу на одной воде. И сюда дошел кое-как, по стеночке.

– Я дам тебе лян муки, – сказал Мальчик. – Но не говори никому, что я насыпал тебе муки задаром. – Мальчик ушел в другую комнату, зачерпнул Богослову пригоршню муки и ссыпал в кулек, свернутый из книжной страницы. Богослов развернул кулек, вытряхнул муку себе прямо в рот. Закашлялся, Мальчик подал ему воды. От муки у Богослова появились силы, он положил кулек на край стола, облизнул губы, вытянул шею и сказал:

– Не задаром. – И вытащил из кармана образ Девы Марии – точно такой же, как тот, что изъял Мальчик, – разложил его на полу и бросился топтать. Топтать по лицу. Стараясь попасть носками по глазам, растереть глаза в труху. Ослепил Деву Марию. Вместо глаз оставил две дырки. Изорвав образ, он собрал клочки с пола, скатал в комок, словно мусор, упал на колени и отбил Мальчику земной поклон, а после взял со стола кулек и по стенке пробрался наружу.

Тут только Мальчик опомнился. Тут только понял, что сейчас случилось. Он оторопело разглядывал брошенный Богословом клочок с черной блестящей дырой на месте глаза Девы Марии. Перевел взгляд на Богослова. Богослов вышел за дверь. Падал снег, густые белые хлопья опускались на землю, Мальчик хотел закрыть дверь, но увидел, что на пороге сидит Писатель. Писатель заметил кулек в руках Богослова, просиял глазами, но когда попытался встать, в глазах у него потемнело, Писатель осел на корточки и так заполз в дом Мальчика, притворил дверь, вскинул голову и еле слышно проговорил:

– Если не дашь мне умереть, я снова начну писать «Историю преступных деяний». Зимой буду записывать все, что вижу и слышу на участке, а весной переберусь обратно на песчаный курган и выращу тебе пшеницу с колосьями больше чумизных. Я узнавал, там на самом деле похоронен древний император, я посажу пшеницу прямо на императорской гробнице, буду поливать ее венозной кровью, и ручаюсь, каждый колос вырастет величиной с кукурузный початок, а пшеничные зерна будут больше семян арахиса. Ты срежешь колосья и поедешь в Пекин, погостишь в Чжуннаньхае, а мне никаких звезд больше не надо, я всю жизнь буду здесь, с тобой. Всю жизнь буду делать, что ты скажешь. Только помоги мне пережить эту зиму.

И растроганный Мальчик отдал Писателю над кусанную лепешку. И пока он ел, Мальчик сходил во внутреннюю комнату и вынес оттуда полный стаканчик муки, цзинь и два ляна. На лице Писателя застыла желтая улыбка, перед глазами разлился ясный свет.

– Наверху сказали, именно в такое время, – заметил Мальчик, – и надо знать, что у людей на уме, о чем они говорят и что делают. Я не дам тебе голодать, но ты должен записывать все, что видишь и слышишь, а на будущий год вырастишь мне пшеницу с колосьями больше чумизных.

Писатель кивнул и в тот же день снова взялся за книгу под названием «История преступных деяний».

Глава четырнадцатая

1. «Старое русло», с. 425–431

Снежный буран утих, и мир по берегам Хуанхэ покрылся бескрайней холодной белизной. Прошлой зимой в самое снежное время люди выплавляли сталь, работы было столько, что двумя ногами и двумя руками не управиться. Теперь снова шел снег, но обитатели девяносто девятого участка сидели по казармам, укрывшись одеялами, берегли силы, не двигались и не разговаривали, чтобы не будить голод. Только Ученый ходил по стенке из комнаты в комнату – подойдет к койке, тряхнет человека под одеялом: «Живой?» Увидит, что человек пошевелился или открыл глаза, скажет: «Держись, надо держаться, наверху не дадут нам помереть с голода. Если все ученые люди перемрут с голода, то и страна долго не протянет». Слушал его человек или не слушал, хотел слушать или не хотел, Ученый говорил свое и брел к следующей койке, откидывал грязное одеяло, смотрел на человека с закрытыми глазами, подносил руку к его носу, а после тряс за плечо: «Просыпайся! Ты живой? Надо жить».

И брел дальше. «Ты живой? Держись, будем живы – увидим, как наверху раскаиваются, что отправили нас на перевоспитание».

Ученый будто сделался начальством девяносто девятого участка, ходил по казармам, призывал товарищей держаться – во что бы то ни стало. Не знаю, были ли на участке люди образованнее Ученого или выше по должности, но годами он точно был не самый старший. Никто не выдвигал его наверх, не давал поручения обходить казармы, не ставил начальством на девяносто девятом участке, он сам ходил от койки к койке, от двери к двери, от казармы к казарме. Все знали, что раньше Ученый сочинял философские речи для пекинских вождей на самом верху, что он переводил и редактировал самую важную книгу, поэтому слушали Ученого, как слушали Мальчика.

Вглядывались в лицо Ученого, спрашивали недоверчиво:

– Наверху про нас не забыли?

– Не забыли, – говорил Ученый. – И двух недель не пройдет, как приедет начальство сверху.

А потом брел в женскую казарму, спрашивал: «Все живы?» Дождавшись, когда женщины повернутся на койках и поднимут на него глаза, доставал из кармана пригоршню бумажных кульков. «Семена полевых трав, подмешайте в мучную похлебку». И раздавал женщинам кульки, а в конце подходил к Пианистке, опускал кулек на подушку, гладил ее по щеке, сжимал руку, наклонялся и шептал ей на ухо: «Встань, поешь. У тебя в кульке мука и пшеничные зерна». И брел по стенке к двери, громко повторяя: «Держитесь! Наверху про нас не забыли! Скоро дорога оттает, и начальство привезет нам паек. Как ни крути, а стране без ученых людей не выжить!»

И люди верили Ученому, люди замешивали тесто из черной муки, полевых трав, сухих листьев и глинистого ила с солончаков, выпекали из теста лепешку, съедали в два укуса, запивали кипятком или холодной водой. После таких лепешек люди не могли опростаться, тогда Ученый велел разбиться на пары и помогать друг другу: пока один справляет нужду, другой садится сзади и выковыривает кал столовыми палочками, и так по очереди. И женщины тоже. На улице держался холод, Ученый боялся, что кто-нибудь пойдет по нужде, упадет во дворе и замерзнет насмерть, поэтому разрешил людям справлять нужду прямо в казармах: мочиться за порогом, а если у кого остались лишние чашки или плошки, справлять нужду туда, а после выливать во двор. И люди стали справлять нужду в казармах, как велел Ученый, и скоро казармы затопило едкой вонью испражнений. Так прошло еще десять дней, наконец снег растаял, дорога подсохла, и действительно приехало начальство сверху. Заключенные грелись на солнце у казарм, давили вшей. Некоторые женщины чинили мужчинам одежду. Время шло к полудню, солнце пригревало, и даже без ватной куртки было не холодно, и вдруг кто-то крикнул, тыча пальцем в пустую дорогу за воротами: «Смотрите! Смотрите!» И мы увидели джип, он мчался по широкой равнине, покрытой россыпью белых и серых чешуек, точно лодка, что плывет по бурным волнам. Джип подъехал к воротам девяносто девятого участка, и оттуда вылезло несколько людей из начальства, первым шел рослый худой человек в сером френче, его седые волосы лежали на косой пробор, лицо было узким и костистым, а белые зубы слегка выступали над нижней губой[15]15
  Имеется в виду Лю Шаоци (1898–1969), с 1959 по 1968 г. занимавший пост Председателя КНР. Лю Шаоци изначально поддерживал политику «Большого скачка», но в 1962 г. на совещании руководства партии назвал «битву за сталь» мыльным пузырем и обвинил в голоде, бушевавшем в стране последние три года, недальновидность государственных руководителей. Вскоре после начала «культурной революции» в 1966 г. Лю Шаоци был подвергнут репрессиям, а затем убит.


[Закрыть]. Он проследовал к дому Мальчика, толкнул дверь и скрылся внутри.

Люди не видели Мальчика целую неделю – думали, Мальчик снова уехал в поселок посидеть на собрании и подкормиться на штабной кухне, не знали, что все это время Мальчик был у себя. Начальство провело в доме Мальчика полчаса, а спустя полчаса вышло наружу и медленно направилось к солнечному пятачку, где сидели и грелись заключенные. Мальчик шел следом за начальством, как ягненок идет за вожаками, вот они подошли к площадке у первой казармы, и воодушевление, которым горели глаза худого человека во френче, померкло: едва увидев раздутые голодом лица и опухшие блестящие ноги, он разом посерел, но ничего не сказал, только обернулся и посмотрел на своего подручного. Подручный придвинулся к его уху, зашептал, и у худого покраснели глаза. Начальство велело Мальчику объявить сбор на площадке у первой казармы. И Мальчик побежал по казармам, закричал: «Сбор! Начальство приехало вас проведать!» Мальчик почти задыхался от крика, когда заключенные наконец выползли во двор, держась кто за стены, кто друг за друга, и поковыляли к площадке у первой казармы. Щедрый солнечный свет прозрачным золотом растекался по земле. Опухшие сияющие лица под зимним солнцем напоминали парящие в воздухе пакеты с водой. Стояла зима, но день был безветренный, и полуденное тепло мягко струилось по лагерному двору. Нерастаявший снег в полях за стеной ослепительно сверкал. От голода у людей кружилась голова, в глазах плясали мушки, и вдаль никто не смотрел, все смотрели в сырой серый песок у себя под ногами и видели, что у самого главного из всего начальства ноги обуты в самодельные туфли, верх у туфель черный, толстая стеганая подошва – белая, точно снег, а приставшие к ее краям красные песчинки похожи на брызги крови от раздавленных вшей. Брюки у него были из серого сукна, с ровными стрелками, словно проведенными по линейке. Люди стояли перед начальством молчаливой толпой. Начальство глядело на людей, и люди глядели на начальство. Мы с Ученым и Пианисткой были впереди всех, мы понимали, что на участок приехало большое начальство, но не знали, из округа оно приехало или из провинциального центра, стояли перед ним и смотрели. Было тихо, в ушах звенело от голода, у одних погромче, у других потише. И слышалось, как солнечные лучи чиркают, наталкиваясь на песок, а еще – как трутся друг о друга взгляды людей и начальства. Люди слушали неподвижную тишину, разбавленную еле слышными шорохами, и ждали, когда начальство заговорит, но вдруг у самого главного начальства потекли слезы, он грохнулся перед нами на колени и сказал точно те слова, которые говорил нам Ученый: «Вы нужны стране, если вы умрете от голода, то и страна долго не протянет! Держитесь, во что бы то ни стало держитесь!» Сказав так, он отбил нам три земных поклона и добавил: «Страна перед вами в долгу!» Поднялся на ноги, вытер слезы, вновь оглядел строй раздутых блестящих лиц, похожих на пакеты с водой, развернулся и пошагал к воротам.

И остальное начальство пошагало за ним. Процессия двинулась к воротам следом за худым человеком из начальства, выгрузила из джипа два мешка муки, худой похлопал Мальчика по плечу, Мальчик оттащил мешки в дом, потом начальство еще что-то сказало Мальчику, делегация забралась в джип, машина покашляла, заревела и помчалась к следующему участку. Снег растаял совсем недавно, и из-под колес летели брызги грязной снежной каши. После отъезда начальства щеки у людей покраснели от возбуждения – все видели, что два мешка муки исчезли за дверью Мальчика, все собрались у его дома, встали перед Мальчиком большой толпой. И пока Мальчик раздавал муку, Ученый, словно опомнившись, стал протискиваться в толпу с радостным криком:

– А вы знаете, кто это был? Я его вспомнил, он из самого Пекина приехал нас проведать!

И люди обернулись к Ученому, сгрудились вокруг Ученого и ждали, что он скажет дальше.

– Один из главных руководителей! Всеми государственными делами заведует!

Люди оторопели и смотрели на Ученого недоверчиво. Но столичная профессура вдруг будто прозрела, люди вспомнили, что худой человек в сером френче и матерчатых туфлях действительно был пекинским руководителем с самого верха и заведовал всеми государственными делами. И что он стоял на самом верху, выше него почти и не было никого. И все снова обернулись к воротам и посмотрели на дорогу, уходившую к большому миру. Но дорога была пуста, только следы шин среди снежной каши напоминали об уехавшем автомобиле, только радость и сожаление на лицах, и тогда люди обернулись к Мальчику и увидели, что Мальчик с мерным стаканом в руках сердито причитает, не сводя глаз с Ученого:

– Если ты знал, что это начальство из Пекина, почему не попросил для меня грамоту и красный цветок? Почему не попросил начальство приколоть мне на грудь красный цветок?

Расстроенный Мальчик стоял посреди двора, и слезы обиды кипучими ручьями катились по грязным щекам.

2. «Старое русло», с. 431–438

Думали, теперь, когда зону перевоспитания посетил руководитель с самого верха, все беды останутся позади, начальство потянет за ниточку и мигом распутает весь клубок. По крайней мере, люди перестанут голодать, лагерю вернут прежнюю норму пайка. Но начальство уехало, оставив Мальчику два мешка с мукой (сто цзиней пшеничной муки и сто кукурузной), а больше ничего не изменилось, словно никто и не приезжал. И опять до самого горизонта расстелились белое отчаяние и обреченность.

Снег почти сошел, только в болотистых низинах и в тени у холмов виднелись белые островки на промерзшей домертва земле. Из двухсот цзиней муки каждый заключенный получил по стаканчику меньше двух лянов, спустя несколько дней мука закончилась, и на участке снова воцарился голод. А что еще хуже, заключенных лишили даже ляна бататной муки в день. Наверху сказали, народ голодает, теперь не до зоны перевоспитания. И люди остались вовсе без пайка, людям приходилось самим искать себе пропитание. В начале двенадцатого месяца от голода умер первый заключенный: еще вчера соседи видели, как он ворочается под одеялом, и вдруг смотрят – лежит на койке мерт-вехонький. Покойник был научным сотрудником в провинциальном отделении Академии сельскохозяйственных наук, изучал новые сорта злаковых культур, руководил посевной на опытном поле, с которого участок обязался снять десять тысяч цзиней пшеницы, но сам первым умер от голода – судьба, жестокая судьба. Ученый собрал людей копать могилу на пустоши за лагерной стеной, там и похоронили нашего Агронома, а когда разбирали вещи, нашли под подушкой конверт с целой пригоршней красных цветков, заработанных после пожара, посчитали – семьдесят штук. Целых три звезды, если обменивать.

Соседи Агронома сожгли конверт с цветками на его могиле. Кто-то сказал: жалко, что сгорят, но Ученый окинул его сердитым взглядом, и цветки сожгли, отправили следом за Агрономом в иной мир. Вот и на девяносто девятом участке случился первый покойник – само собой, теперь люди места себе не находили от тревоги, соседи Агронома перебрались с вещами в другие комнаты. Ученый снова пошел по казармам, держась за стены: «Не спите, не ждите голодной смерти, идите в поля копать коренья». И люди, пошатываясь, медленно разбредались по полям, копали коренья, искали кукурузные стебли, которые не успели перегнить с осени, ныряли в заросли сорной травы и терпеливо перебирали травинки, пытаясь отыскать в зарослях сухие ягоды или семена. Утреннее солнце согревало землю, и люди плелись за ворота. Кто-то не мог идти и выползал за ворота на карачках, как собака. В полях люди садились на корточки, вставали на колени, чтобы легче было искать ягоды и копать коренья, и напоминали стадо овец на выпасе. Когда солнце клонилось к закату, возвращались в лагерь – кто пешком, а кто на карачках, словно овцы, что смирно возвращаются с выпаса в свой загон. Но тем вечером, когда люди пешком или ползком возвращались к лагерным воротам, кто-то заметил, что могила Агронома разрыта, одеяло, в котором он лежал, развернуто, а бедра и живот покойника зияют дырами, словно земля, в которой поковыряли лопатой.

Люди начали тайком есть человечину.

Закат прогонял с земли зыбкое дневное тепло, алое зарево пряталось за хмурыми облаками, северный ветер с визгом и стрекотом метался по серой равнине. Не знаю, кто первым увидел разрытую могилу, но когда Ученый с Богословом протолкались вперед, остальные закл юченные с побелевшими от страха лицами уже стояли вокруг, будто посетители анатомического музея. Люди не могли поверить, что один из них съел человечье мясо. Пианистка, Докторша и другие женщины, увидев разрытую могилу и зияющий проединами труп, упали на корточки и скорчились в рвотных судорогах. Ученый, опираясь на палку, протолкался вперед, глаза в запавших глазницах почернели, он глянул на могилу, швырнул палку о землю, и лицо его сделалось красным и сизым от прилившей крови. «Ученые люди, мать твою в душу, а жрут человечину!» – он обернулся, обвел глазами толпу, словно хотел отыскать того, кто раскопал могилу и отъел куски от Агронома. Под взглядом Ученого люди испуганно вжали головы в плечи, а он вдруг отвел глаза и широким шагом двинулся к воротам участка, и воздух под его ногами так свистел, будто он вовсе не голодает. Но, сделав несколько шагов, Ученый схватился за серую лагерную стену и встал, чтобы перевести дух и утереть с лица сверкающий бисер испарины.

Остальные заключенные во главе с Богословом брели к воротам следом за Ученым – одни быстрее, другие медленнее. На четвереньках больше никто не полз, все поднялись на ноги. Словно поняли, что сейчас случится, и в ногах появились силы, и люди шагали следом за Ученым и Богословом, стараясь не отставать, чтобы увидеть все с начала до конца.

Отдышавшись, Ученый завернул за угол, миновал ворота, еще раз передохнул и двинулся прямиком к последней казарме. Все оказалось именно так, как он представлял: добравшись до последней казармы, Ученый толкнул дверь, и люди разом застыли у порога. Двое заключенных из первого отряда утром не пошли вместе со всеми копать коренья и искать ягоды, а остались в казарме. Один возглавлял отдел культуры в провинциальной управе, второй занимал пост замминистра просвещения. Вообще-то они сами были начальством и отдавали распоряжения, но пока они были начальством и отдавали распоряжения, кто-то отдал распоряжение отправить их на перевоспитание, и они сделались преступниками. Утолив голод человечиной, преступники достаточно окрепли, чтобы перекинуть веревку через поперечную балку и повеситься на разных ее концах. Аккуратно одетые и причесанные, они висели под потолком, таращась на застывших в дверях солагерников. У окна на очаге из камней стоял ржавый щербатый тазик с мясным бульоном, и зола в очаге еще не остыла.

Ученый шагнул внутрь, пнул тазик, увидел на столе у окна конверт, развернул его и нашел внутри несколько десятков малых цветков, две большие пятиконечные звезды и лист белой бумаги, на котором простым карандашом было написано:

«Простите, это мы съели Агронома. Голод отступил, а у нас появились силы первыми отправиться в путь. Жизнь угаснет, как огонь в лампе, и больше нам не придется проходить перевоспитание. Хотите прожить подольше, съешьте и нас тоже. Одна просьба, когда нас съедите, закопайте где-нибудь наши кости и дайте знать родным, чтобы кости потом увезли домой.

Спасибо, товарищи, цветки и звезды оставьте себе».

Пока Ученый читал письмо кадровых работников, сизый багрянец на его лице бледнел. Он тихо стоял на месте, затем Богослов спросил: «Что они написали?» Ученый протянул ему записку. Богослов пробежал бумагу глазами и передал дальше. Записка перекочевала во двор, кто-то из прочитавших сказал: «Надо их снять». И мы сняли своих товарищей, наевшихся перед смертью человечины.

– Пусть Мальчик на них посмотрит, – сказал я Ученому, когда люди собрались идти копать могилу. – Иначе подумает, что они сбежали.

Поколебавшись, Ученый оставил кадровых работников лежать на своих койках и отправился с новостями к Мальчику. Солнце почти скрылось, последние красные отсветы напоминали пятна крови, впитавшиеся в землю. И Ученый, покачиваясь, ступал по кровавым пятнам, словно голодный мотылек, что порхает над кровавой лужей. В кишках его клокотало от голода, казалось, будто мощный поток уносит с собой все внутренности. И хуже голода была боль, крутившая кишки. Он прижал руки к животу и с силой надавил вниз, чтобы токи перетекли от живота к ногам и можно было двигаться дальше. В песке у Мальчиковой двери копался воробей, и Ученый решил на него поохотиться. Он сглотнул, подобрал с земли камень размером с грецкий орех, встал поровнее и запустил в воробья, но камень упал, далеко не долетев до цели. У Ученого не осталось сил даже бросить камень. Воробей покосился на него, насмешливо чирикнул, вспорхнул и улетел. Добредя наконец до места, где сидел воробей, Ученый заметил в раскопанном песке два катышка сухого воробьиного помета. Он подобрал катышки, каждый не больше рисинки, и не раздумывая отправил в рот. Не знаю, каким на вкус оказался воробьиный помет, но Ученый сморщился, вытянул шею и сглотнул.

– Съедобно? – спросили его доплетшиеся следом Богослов, Докторша и Пианистка.

– Еще как, – отвечал Ученый. – Воробьи зимой клюют одни семена, семена чистые.

И они подошли к дому Мальчика, сначала припали к окну, прислушались, но ничего не услышали, и Ученый постучал, а когда дом отозвался смутным шорохом, толкнул дверь и вошел. И точно так же, как получасом раньше, когда распахнулась дверь в казарму с повешенными кадровыми работниками, Ученый, Богослов и Пианистка резко застыли на пороге. Но застыли не с ощущением холода на спине, как бывает, если видишь покойника, а застыли, ослепленные багряным светом. Мальчик не умирал от голода, у Мальчика запали глаза, но лицо источало свет. И вся комната Мальчика источала свет. В последних закатных лучах, пробивавшихся сквозь оконную бумагу, люди увидели, что Мальчик лежит на кровати. А кровать, стена у кровати и стул в изголовье утопают в грамотах и наградных цветках, которые начальство выдало Мальчику взамен сгоревших. Стена над кроватью Мальчика была оклеена ровными рядами блестящих прямоугольных грамот, а красные цветки из шелка, тафты и бумаги, цветки средние, большие и малые, крепились к шпагату. Шпагат тянулся кругом всей кровати, опутывая стул у изголовья, и даже ножки кровати скрывались за красными цветками. Кровать Мальчика тонула в багрянце, в красный цвет были покрашены и простыни, и даже одеяло было красным с пурпурным отливом; Мальчика со всех сторон окружала краснота, и казалось, будто постель его объята огнем. Мальчик был похож на святого младенца, рожденного из пламени. Он полулежал среди красных цветков и красного сияния, укрытый одеялом, на стуле у изголовья стояла чашка с калеными соевыми бобами и чашка с кипятком. Из-за голода аромат каленых бобов казался еще резче, он свивался в кольца, расплывался по комнате. Мальчик сидел в постели, устроив на коленях книжку с картинками, одной рукой перелистывал страницы, другой таскал из чашки каленые бобы, а когда от бобов в горле становилось сухо, отпивал горячей воды из другой чашки. Вот так Мальчик сидел в постели, разглядывал картинки и жевал бобы, когда в комнату вошли Ученый с Богословом и Пианисткой, сначала глаза вошедших обожгло багрянцем, а после все взгляды устремились к чашке с калеными бобами.

– Еще двое умерли от голода, – сказал Ученый. – А перед смертью человечины наелись.

Мальчик отложил книгу, сел в кровати:

– Я недавно был наверху. Наверху сказали, у нас на девяносто девятом участке меньше всего голодных смертей, наградили меня калеными бобами.

– Угощайтесь. – И Мальчик повел глазами на чашку с бобами.

– Люди тайком едят человечину, – повторил Ученый.

– Наверху сказали, – Мальчик перевел взгляд налицо Богослова, – главное, чтобы все оставались на своих участках.

– Без пайка мы скоро околеем от голода.

– Знаю, наверняка будут попытки сбежать. Но куда вам бежать? Наверху сказали, сейчас весь мир голодает, а у нас земли много, людей мало, затянем пояса потуже, переживем голодную зиму.

Ученый вперил глаза в лицо Мальчика:

– Разве можно, чтобы люди ели людей?

Мальчик перелистнул страницу книги:

– В былые времена тоже случился великий голод, много народу перемерло. И великий потоп, когда почти все утонули. Выжил только Ной и его семейство.

Ученый хотел еще что-то сказать, но вместо этого молча постоял в комнате, залитой багрянцем, и вышел вон, словно на ходулях. На пороге обернулся и кивнул нам с Богословом и Пианисткой, чтобы шли за ним.

И мы пошли за ним.

Но у самой двери Богослов замешкался, пропустил Пианистку вперед, а сам вдруг шагнул к кровати Мальчика, косясь на чашку с бобами, вдохнул поглубже бобовый аромат, взглянул на книжку с картинками, узнав свои «Библейские истории», натужно засмеялся, порылся за пазухой и достал оттуда пухлый конверт, вытащил из конверта ело-женный вчетверо листок, развернул – и новый образ Девы Марии вспыхнул среди багрянца.

– Это последняя, – неловко усмехнулся Богослов. – Честное слово, больше нет. Дай мне пригоршню бобов, и я растопчу Деву Марию, выколю ей глаза, лицо порву на клочки и проглочу, чтобы оно превратилось в дерьмо, а еще сделаю, как ты велел, и помочусь на образ.

Косясь на Мальчика, Богослов взялся правой рукой выковыривать сверкающий глаз Девы Марии и в самом деле проделал на месте глаза дырку, и вырванный глаз Девы Марии упал клочком на пол. Но когда Богослов принялся за второй глаз, желтый отсвет багрянца на лице Мальчика сменился сизой чернотой, Мальчик бросился к миске, зачерпнул пригоршню бобов и швырнул в Богослова. Не успел Богослов разделаться со вторым глазом, как дробь каленых бобов ударила его по лицу и груди, рассыпалась по комнате.

Мальчик молчал и свирепо буравил глазами руки Богослова.

Вздрогнув, Богослов оставил в покое второй глаз, покосился на Мальчика, секунду помешкал и бросился собирать с пола каленые бобы, собирать и заталкивать в рот, и зубы Богослова, перемалывая каленые бобы, стучали, будто молотки по каменным плитам.