Текст книги "Четверокнижие"

Автор книги: Янь Лянькэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

«Извини, если кровяную пшеницу отвезут в Пекин, на будущий год всей стране придется поливать пшеницу кровью, как всей стране пришлось плавить чугун из черного песка».

И всё. Иероглифы на белом листе, вырванном из записной книжки, были начертаны небрежной скорописью, чтобы я не мог опознать почерк. Глядя на записку, на казненные пшеничные деревья, напоминавшие тростник или бамбук, я без сил осел на землю, словно из меня вынули все кости; вместо лиц Мальчика и заключенных передо мной маячили полтора десятка деревянных масок с гримасами ужаса, застывших под закатным солнцем. И теперь я рыдал так горько, что плач мой пробивал небо и раскалывал землю.

Глава тринадцатая

1. «Мальчик небесный», с. 340–350

И ничего не стало.

Мальчик рвал и метал, колотил посуду, разбил столовский котелок. Мальчик кричал:

– Кто вернет мне колосья, получит пять больших звезд!

Никто не вернул колосья. Мальчик схватил пистолет, приставил дуло к виску:

– Не вернете колосья – я застрелюсь! Вы будете виноваты!

Никто не вернул колосья.

Мальчик горько заплакал. И белый свет померк.

И лик Мальчика потемнел. После уборки пшеницы Мальчик снова отправился в поселок на собрание, но не получил ни грамот, ни красных цветков.

И тем более не смог выполнить заявленное в прошлом году обязательство и собрать пятнадцать тысяч цзиней пшеницы с му. Опытный участок площадью один му густо засеяли пшеницей, потратили больше тысячи цзиней посевного зерна – посчитали, если одно семя даст колос в тридцать зерен, урожай на опытном участке составит тридцать тысяч цзиней. Если одно семя даст колос в двадцать зерен, урожай составит двадцать тысяч цзиней. Если одно семя даст колос в десять зерен, урожай составит десять тысяч цзиней. Но где вы видели колос, в котором созрело только десять зерен? Даже если зерна будут мелковаты и в каждом колосе созреет всего два десятка зерен, все равно урожайность опытного участка превысит десять тысяч цзиней. Думали, собрать десять тысяч цзиней пшеницы на опытном участке – плевое дело. Пшеница взошла густо, травинка к травинке, но когда ростки вытянулись по колено высотой, случилось ненастье, дождь хлестал всю ночь до самого утра, пшеница дружно легла на землю побитая и больше никогда не оправилась.

Люди ведрами носили воду на поле, но побеги росли до того густо, что иголку было негде воткнуть, и вода не питала землю.

За три дня вся пшеница на опытном участке пожелтела и засохла на корню. Вся, без остатка.

Без красных цветков и красных грамот Мальчик восскорбел в сердце своем. Три дня ничего не ел. Исхудал, как пшеничные стебли на опытном поле. Побывал с делегацией на других участках и в окрестных деревнях – там люди убрали с полей ровно столько пшеницы, сколько заявили по осени: тысячу цзиней, две тысячи цзиней, пять тысяч цзиней, восемь тысяч цзиней с му. И у околицы каждой деревни, у каждого поля выстроились новенькие амбары, до самого потолка забитые холщовыми мешками с зерном. Начальство заходило в амбар, тыкало в мешок у входа заточенной бамбуковой трубочкой. И зерно с шорохом стекало по бамбуковой трубочке на пол. Но наверху – и в штабе, и в уезде, и в округе, и в провинции – делали главную ставку на девяносто девятый участок: девяносто девятый участок дал обязательство собрать пятнадцать тысяч цзиней пшеницы с одного му (для верности наверху обязательство снизили до десяти тысяч цзиней), девяносто девятый участок подарил миру технологию песочной плавки, отлил пятиконечную звезду из чистой стали, которая едва не отправилась на столичную выставку. И вот, начальственная делегация прибыла на девяносто девятый участок, на дальнюю окраину зоны перевоспитания.

Накануне в лагерь примчались люди из штаба, выселили заключенных из ближней к воротам казармы и устроили там амбар. Достали огромную стопку пустых мешков, засыпали в них песок. Сложили мешки с песком в казарме. До самого потолка. Тем же вечером привезли из других участков мешки с зерном. Мешки с зерном затолкали сверху на песок, сложили наружным штабелем до самого потолка, набросали возле дверей, у окон и под стрехой. И вот, приехало начальство. В маленькой машине сидело начальство окружного и провинциального верха. А в грузовик набилась делегация из других округов и уездов. Зашли в амбар, и при виде мешков с зерном, заполнивших казарму до самой потолочной балки, начальство даже рот разинуло от удивления. Проткнули бамбуковой трубочкой ближний к двери мешок, и оттуда с шорохом посыпалось зерно. Проткнули мешок у окна, и оттуда с шорохом посыпалось зерно. Забрались по мешкам до самой потолочной балки. Проткнули верхний мешок, и оттуда с шорохом посыпалось зерно.

И начальство воскликнуло:

– Ты смотри! Ты смотри!

Хвалило Мальчика. Хвалило девяносто девятый участок. И небо осиял свет.

Люди выстроились у входа в амбар. И пока из мешков сыпалось зерно, все дружно аплодировали. И неверующее начальство, спустившись с горы мешков, отбросило неверие свое и радостно воскликнуло:

– Вот это да! Вот это да!

И снова стало так.

Начальство отобедало на девяносто девятом участке мясом и гаоляновым вином, поздравило Мальчика с тем, что он собрал десять тысяч цзиней пшеницы с одного му, внес большой вклад в трудовые дела Родины. После обеда людей выстроили в три шеренги, и начальство провинциального и окружного верха объявило Мальчику благодарность, выдало Мальчику грамоту, прикололо ему к груди красный цветок. И Мальчик заулыбался. И небо осиял белый свет.

Награждение устроили сразу после обеда, день выдался жаркий, солнце раскалилось, словно плавильная печь.

Начальство стояло в тени под навесом. Люди выстроились на солнцепеке, лица блестели от пота.

– Жарко вам? – крикнуло начальство.

– Никак нет! Мы на ветерке, – срывая глотки, хором ответили люди.

– Добьемся урожайности в пятьдесят тысяч цзиней кукурузы с одного му?

Люди молчали.

– Добьемся или нет? – Начальство оглядело толпу. – Не хотите помочь своей Родине? Не хотите, чтобы наши кукурузные початки были величиной со стиральные вальки?

Люди посмотрели в лицо начальства. И увидели, что начальство округлило рот. Выкатило глаза. Посмотрели на Мальчика. И увидели на челе Мальчика горькую печаль. Один из заключенных повернулся и дернул соседа за рукав. Сигнал подхватили, и когда начальство вновь спросило, добьется ли девяносто девятый участок урожайности в пятьдесят тысяч цзиней кукурузы с одного му, вырастит ли такую кукурузу, чтобы каждый початок был размером со стиральный валек, а каждое зернышко налилось, точно красный финик, кто-то вскинул к небу правый кулак и закричал:

– Вырастим! Еще как вырастим!

И все закричали хором:

– Вырастим! Еще как вырастим!

Ученый, Богослов, Докторша, Пианистка – все трясли кулаками и кричали:

– Вырастим! Еще как вырастим!

Громкий крик спугнул птиц, отдыхавших на крыше.

И начальство блаженно улыбнулось.

И Мальчик блаженно улыбнулся.

И начальство прикололо к груди Мальчика красный шелковый цветок величиною с чашку. И расстелило на столе приготовленную загодя грамоту с красной печатью и набранными на машинке иероглифами. Достали кисть, тушь и стеклянную рамку, позвали профессора с самым красивым почерком, и он вывел на грамоте имя Мальчика. И под громкие аплодисменты, под солнечный свет и общее ликование провинциальное начальство прикололо Мальчику цветок и вручило большую грамоту в стеклянной рамке.

И начальство уехало.

И Мальчик снова улыбался.

Строй заключенных аплодисментами проводил начальство, начальство проследовало за ворота, а Мальчик метнулся в дом и выбежал оттуда с пучком пшеничных стеблей, каждый толщиной с тростниковый, и сухие пшеничные листья висели на стеблях совсем как тростниковые. И сказал Мальчик:

– Этим летом мы вырастили пшеницу с колосьями больше чумизных, но колосья украли.

И Мальчик раздал начальству обезглавленные пшеничные стебли как памятные сувениры и доказательства того, что девяносто девятый участок в самом деле вырастил пшеницу с колосьями больше чумизных, а осенью вырастит кукурузу с початками больше редек, больше стиральных вальков. Каждый початок будет толщиной с упитанную голень. С худое бедро. И зерна вызреют крупные, словно виноградины или красные финики. И каждый стебель будет как настоящее дерево. Мальчик боялся, что начальство ему не поверит, и в доказательство своих слов раздал начальству пшеничные стебли, чтобы у начальства остались памятные сувениры. И начальство разобрало стебли, понюхало листья, улыбнулось Мальчику, погладило Мальчика по голове, похлопало по плечу и сказало с улыбкой:

– Вырастишь нам кукурузный початок толщиною с ногу, мы завернем его в десять слоев красного шелка и на паланкине отправим в столицу.

И уехало.

Машина и грузовик отгромыхали, удаляясь; дорогу затянуло дымом и пылью. Солнце светило красным, земная твердь уносила вращающиеся колеса. Отъехав от участка, начальство выбросило на дорогу пшеничные стебли. Мальчик не видел, как его стебли упали в траву, не знал, что после дождя стебли сделались похожи на гнилые сенинки с бледным запахом пшеницы и крови.

Начальство уехало, но один заключенный неподвижно сидел у амбара. Ученый. Он долго смотрел на забытую бамбуковую трубочку, потом поднял ее с земли, проткнул мешок за дверью, и наружу посыпался красный песок. Ученый мрачно сверлил глазами горку песка и вдруг хлестнул себя по щеке. Он вместе со всеми насыпал песок в мешки. Вместе со всеми хлопал начальству. Вместе со всеми кричал, что осенью участок соберет пятьдесят тысяч цзиней кукурузы с одного му и каждый початок будет толще валька для стирки, толщиной с ногу.

Он хлестнул себя по щеке. И выругался:

– Твою налево, а еще ученый!

А потом прошептал сам себе, потерянно глядя в небо над амбаром:

– На землю нашу идет беда. Великое бедствие.

Вокруг Ученого собрались люди, и Богослов, и Пианистка, и Докторша, одни сидели, другие стояли, потерянные, притихшие, смотрели на Ученого, и никто не говорил ни слова. Помолчали, потом один хмыкнул, другой вздохнул, третий пошел восвояси, насвистывая.

Мальчика не было с ними. Мальчик ушел в дом вешать на стену грамоту и большой красный цветок.

2. «Мальчик небесный», с. 391–396

Осенью участок не вырастил кукурузных початков ни толщиной со стиральные вальки, ни толщиной с ногу. Редкие кукурузные стебли не дали зерен величиной с виноградины и красные финики. Люди вскопали землю неподалеку от казарм, засеяли кукурузой – разбили опытное поле. Когда кукурузные побеги выросли размером со столовые палочки, возле каждого побега в землю воткнули табличку, на табличке написали имя человека, и каждый выращивал свой росток, раз в несколько дней рассекал пальцы или запястье и поливал кукурузные корни свежей кровью.

Договорились, кто по осени вырастит початок величиной со стиральный валек, чтобы каждое зернышко было как виноградина или красный финик, тот получит пять больших звезд и поедет домой. И люди стали пускать кровь. И всходы быстро превратились в кукурузные деревца. Все видели: пшеничные зерна, которые Писатель кормил своей кровью, выросли больше кукурузных, больше соевых. Выросли размером с арахисовые семена. И стебли подобны были бамбуковым жердинам. Все поверили, что кровь чудесно питает землю. И до самого конца осени над лагерем висел соленый запах крови. Опытное кукурузное поле было разбито на грядки и вытянуто в длину, как старый дом на пять комнат, а места занимало не больше половины му. Землю на поле щедро удобрили испражнениями из нужника, а когда проклюнулись ростки, их еще подкормили золой. Едва показавшись над землей, ростки принялись денно и нощно скрипеть, как младенцы плачут и кричат, выращивая из себя взрослых. И вот, к восьмому месяцу, когда на других полях кукуруза была ростом со столовые палочки, на опытном поле она вытянулась по колено. К девятому месяцу, когда на других полях кукуруза была по пояс высотой, на опытном поле она выросла почти в человеческий рост. Кукурузные стебли густо зеленели, самые большие стебли выросли толщиной с детскую руку. Изумрудные листья отливали черным и так блестели, что в них можно было увидеть свое отражение. Бог заботился о кукурузе. Бог превратил кукурузное поле в рощу. Бог прогневался на людей за безумие, превратил кукурузное поле в рощу, но не дал кукурузе завязать початков. На других полях в девятом месяце у кукурузы появились рыльца, а на опытном поле стебли шли в рост, а рылец не давали. Каждый стебель был точно раскидистый куст прутняка. И сказал Бог: «С людьми хорошо». Не все люди поливали кровью кукурузные стебли – Ученый и Писатель не поливали. Писателю Мальчик разрешил больше не резать пальцы, не кормить кукурузу кровью. Писатель отдал свою кровь пшенице, в лице его до сих пор не было ни кровинки. А Ученый после инспекции с амбаром, забитым песком, сделался совсем молчаливым. За обедом молчал. Бродил по лагерю – молчал; даже когда Пианистка его окликала, все равно молчал. Только если Мальчик вызывал его к себе, Ученый изредка бросал пару коротких фраз, а чаще кивал или качал головой в ответ на вопросы.

– Отказываешься повиноваться? – спрашивал Мальчик.

Ученый качал головой.

– Почему не поливаешь кукурузу кровью? – спрашивал Мальчик.

Ученый молчал.

– Почему? – спрашивал Мальчик. – Ты что, до самой смерти здесь хочешь проторчать?

– Правитель небесный все видит, – усмехался Ученый.

Богослов больше не говорил про правителя небесного. Зато Ученый заговорил. Бог все разумеет. И сказал Бог: «Люди обезумели, пусть будут они трудиться и проливать кровь понапрасну». В западной части лагеря, где много солнца, где добрая земля, люди день за днем рассекали пальцы и поили кукурузу кровью. Ночь за ночью приходили на поле облегчиться и удобрить землю. Вскрывали вены, поили кукурузу кровью, и кукурузное поле превратилось в кукурузную рощу, но осенью, когда кукурузе пришла пора выметывать рыльца, рыльца не появились, вместо рылец на поясе у стеблей набухли сизые наросты величиной с палец.

Несколько месяцев человечьи руки не знали покоя от ножей, тряпок и пластырей. Солнце светило как прежде, ветер дул как прежде, дождь шел как прежде. Но к концу девятого месяца силы небесные переменились. Начался дождь, и лил день за днем, день за днем. Мир ушел под воду. Вода из верховьев Хуанхэ бурными волнами затапливала пустошь.

Мальчик тоже поливал кровью свою кукурузу, посаженную за воротами лагеря, где стояли плавильные печи. Выплавку стали свернули. Писатель перебрался к печам, чтобы смотреть за печами, и Мальчик выращивал у печей кукурузу на крови своей. Раз в несколько дней приходил и резал пальцы на руке, как резал в свое время Писатель, поил кукурузу кровью – вдруг початки на опытном поле вырастут больше стиральных вальков, а их снова погубят. Тогда все равно останется один початок толщиною с ногу, его можно будет завернуть в красный шелк и со всеми почестями отправить в столицу. Писатель присматривал за пустыми печами, чтобы все было готово, если зимой наверху снова велят плавить сталь. Само собой, присматривал и за кукурузой Мальчика, выпалывал сорняки. Иногда замечал желтизну на листьях и скрепя сердце пускал себе кровь, поливал кукурузные корни. И кукуруза у печей росла вровень с кукурузой на опытном поле, и стебель был таким же крепким, и глянцевые листья так же отливали в черноту. И точно так же осенью, когда кукурузе пришло время давать початок, вместо початка на стебле вспух небольшой нарост, подобный гусенице.

Когда Писатель пришел в лагерь за пайком, люди спросили, тряся израненными пальцами, обмотанными белыми тряпицами:

– Где початки?

Писатель пошел на поле – комары, раздобревшие на запахе крови, выросли размером с мух. А мухи – размером с небольших пичуг. Люди тыкали в Писателя изрезанными пальцами, кричали:

– Ifce?

Плевали в Писателя:

– Где?

Один харкнул Писателю мокротой в лицо, другой швырнул камень ему в спину.

Видя это, Мальчик спросил Писателя:

– Растолкуй нам: почему кукуруза напилась человеческой крови, стебли выросли вровень с деревьями, а початков не завязывают, даже в палец толщиной?

Писатель не мог ответить. И люди плевали Писателю в лицо.

Бог посмотрел и решил наказать людей за безумие. Послал ливень, наводнение. Дождь лил всю ночь, и наутро, проснувшись, люди побежали на кукурузное поле и увидели, что могучие кукурузные деревья лежат поваленные в лужах с водой. Плавают в воде. И картонные таблички с именами, висевшие на кукурузных деревьях, качаются на воде, словно лодочки. Люди почти не горевали, все давно поняли, что кукурузных початков толщиною с ногу им не вырастить. Жаль только, что несколько месяцев они напрасно резали пальцы, напрасно проливали кровь. Один Мальчик плакал. Убивался, рыдал, сердце его заволокло черной тучей. И возопил Мальчик:

– Как я теперь поеду в Пекин?

– Как я поеду в Пекин?

Кто сидел в казармах, сидел себе дальше в казармах. Кто вышел во двор, стоял на площадке у ворот, смотрел, как рыдает Мальчик. Мальчик горевал, Мальчик скорбел, Мальчик плакал целую вечность и вдруг перестал плакать. Мальчик встрепенулся и помчался по лужам за ворота. Помчался к печам, что стояли к югу от лагеря, хотел проверить свою кукурузу на крови. Его кукуруза тоже сломалась. Тоже выросла толщиною с руку. И листья были широкими, как у банана. А ствол вырос больше трех метров высотой. Настоящее кукурузное дерево, и тоже без початка. Толстый иссиза-черный стебель плавал в воде. Писатель стоял под дождем, дождь колотил Писателя по макушке, по лицу и плечам. Писатель выловил из лужи поверженный кукурузный стебель, прислонил к печи, обернулся и увидел Мальчика – Мальчик подбежал, хотел что-то сказать, но упал на корточки и разрыдался.

И восскорбел Мальчик, и плакал, и рыдал целую вечность.

– Я знаю, почему кукуруза выросла большая, но не дала початков: потому что здесь простая земля, а там гробница, – сказал Писатель. – И не обычная гробница, а императорская. Будь спокоен, в конце осени придет пора сажать редьку, капусту и батат. Я уйду на холм и выращу тебе такую редьку, что она будет толще человеческого бедра. И батат выращу – не знаю, сколько клубней выращу на одном корне, но один клубень будет никак не меньше баскетбольного мяча. И нести такой батат придется, обхватив руками, словно тяжеленный валун.

Мальчик утер слезы. Молча посмотрел на Писателя, и глаза у Мальчика просияли.

– К зиме я выращу тебе небывалый урожай, а ты выдай мне пять больших звезд, – говорил Писатель. – Я поеду домой, а ты повезешь урожай в столицу. Только пообещай, что проводишь меня в поселок и посадишь там на автобус.

Глаза Мальчика просияли, словно стеклышки, омытые дождем. А дождь лился на землю много дней подряд, пока оба берега Хуанхэ и вся Поднебесная не ушли под воду.

3. «Мальчик небесный», с. 397–406

И лился на землю дождь сорок дней, и Поднебесная ушла под воду.

И Ной построил ковчег, дабы спастись зверям и человекам.

Хуанхэ вышла из берегов. Все канавы и ямы, вырытые вдоль дамбы для сбора черного песка, заполнились водой. И Хуанхэ разлилась. И старое русло со всеми солончаками и наносами ушло под воду. И посевы затопило. И кукуруза лежала в воде. Овощи, тыквы и бобовые плети плавали в воде. Все казармы зоны перевоспитания оказались затоплены. Обувь плавала в воде. Книги плавали в воде. Люди сидели у воды в заточении. После дождь утих, солнце бросило на землю косые лучи, и вода засияла золотом, и стога, и балки, и палая скотина качались на воде, подобно лодкам.

Спустя еще семь дней вода упала, и солнце раскалило землю.

За семь дней и семь ночей вода отступила с песков старого русла. Люди снова могли ходить по земле. Еще семь дней палило нещадное солнце, и укрывший землю ил вздыбился над землей сухою коркой. С трещинами в палец толщиной. В два пальца толщиной. Толщиною в цунь. У людей закончилась пища. Раньше дневной паек состоял из шести лянов пшеничной муки и шести лянов кукурузной, в месяц получалось тридцать шесть цзиней. Но пришло бедствие. И наверху сократили дневной паек сначала до восьми, а потом и до шести лянов цветной муки и двух лянов муки пшеничной. Лагерная столовая перевела людей на двухразовое питание.

А спустя три месяца дела пошли и того хуже. С началом зимы пшеничной муки вовсе не стало, вместо нее отпускали один сушеный батат. Или кукурузную муку.

Пищи не хватало, небо с землей стояли вверх тормашками, наступил голод.

Наверху сказали, надо беречь зерно, пусть зимой люди сидят по домам, пусть не работают и пищу принимают единожды в день. Пусть едят одну пампушку из ляна кукурузной или бататной муки и запивают кукурузной похлебкой, такой жидкой, чтобы можно было смотреться в нее, как в зеркало. И скоро люди начали ходить держась за стены. Лица и ноги распухли от голода. Блестели под зимним солнцем. Люди выходили из казармы посидеть на пригреве, и лица их сияли, словно политые водой.

И вот однажды, когда люди вышли посидеть на пригреве, когда люди подставили солнцу опухшие блестящие лица, во дворе появился Мальчик. Его лицо не опухло, только посерело немного, и глаза запали.

– Наверху сообщили, – сказал Мальчик, – что со следующего месяца дневной паек сокращается до двух лянов на человека. Паек забирать у меня, столовая закрывается, отныне каждый готовит себе сам.

Люди сидели на солнце, смотрели перед собой тусклыми и безнадежными глазами. Ученый на пригреве не сидел, он раздобыл где-то карту. Карта была размером с два книжных разворота, бумага пестрела красным, зеленым и желтым. Ученый долго разглядывал карту, затем подошел к Мальчику, встал перед ним и произнес:

Скажи нам правду – только берега Хуанхэ голодают? Или вся страна?

Мальчик покачал головой:

– Какая разница. Наверху сказали, все должны оставаться на месте, хоть помирать будете с голоду, уходить никуда нельзя. Попытка сбежать будет приравнена к измене Родине.

И вот, Богослов, Писатель и прочие люди собрались вокруг Мальчика и Писателя. Они давно не видели Мальчика, понимали, что Мальчик был на собрании в поселке и много всего узнал.

И спросили его:

– Сколько округов пострадало от наводнения? Сколько округов охватила засуха?

Мальчик покачал головой.

– Скажи хотя бы, в каких провинциях прошлой зимой плавили сталь?

– Вся страна плавила сталь. Все плавили. Говорят, даже в Чжуннаньхае стояла плавильная печь, даже на площади Тяньаньмэнь печи стояли.

Ученый свернул карту:

– Сталь выплавляли по всей стране. Общими силами. Где развернулась массовая выплавка стали, там по берегам рек, в горах и вдоль околиц начисто вырубили все деревья. Где не осталось деревьев, случилось наводнение, следом – засуха. А потом голод. Сейчас начальство отпускает по два ляна муки на человека, но зимой мы и этих крошек можем лишиться. Никому больше нет дела, живы мы или померли. Покуда муку еще выдают, сами решайте, как ею распорядиться. – Говоря свою речь, Ученый обводил глазами толпу солагерников. Но никто из солагерников ему не верил. Все верили Мальчику. И снова все взоры обратились на лицо Мальчика. И увидели люди, что Мальчик повзрослел, над верхней губой его чернел пушок, отросшие волосы пожухли, как у молодого парня, который вернулся из города в деревню, спасаясь от голода. И увидели люди, как Мальчик скользнул взглядом по толпе.

– Копайте коренья, – сказал Мальчик. – Раньше в голодные зимы мы всегда спасались кореньями.

И стало так.

Стало и перестало.

Люди сидели по казармам, никуда не ходили. Не сеяли. Не работали. Лежали на койках, берегли силы. Столовую закрыли, люди получали у Мальчика паек и сами варили себе еду. Собирались вместе, готовили сообща в котелке. Или каждый варил себе похлебку в эмалированной кружке. В керамическом стаканчике из-под зубной щетки. Откуда только взялось у них столько эмалированных кружек и керамических стаканчиков.

Люди давно бросили чистить зубы. Бросили и бросили.

Давно бросили стирать одежду. Бросили и бросили.

За зиму ни разу не помыли ноги, не постирали носки. Не помыли и не помыли.

Когда выглядывало солнце, люди один за другим уходили в поле искать травы и коренья. Никто не умер. Заговаривали друг с другом редко. Одни люди ели раз в день, другие раз в два дня. Собирали семена и коренья, ставили свою кружку или стаканчик на очаг из камней, разводили огонь, наливали воду, брали горсточку черной бататной муки, сыпали в кружку, отмывали накопанные коренья, бросали в воду, варили и ели.

Никто не умер.

Так проходила зима.

Но зимний холод страшнее голода. Прошлой зимой, когда выплавляли сталь, в мире сожгли все деревья, еду варить стало не на чем. Топили очажки ветками и сухой травой. Зима была холодной, но люди не разводили костров, чтобы согреться. Берегли хворост, складывали хворост под койками. Или в ногах, грелись ночами о сухие ветки. Люди не знали, где другие прячут пайковую муку, как не знали, где они прячут красные цветки и пятиконечные звезды.

И день проходил за днем.

Встретятся во дворе заключенные из разных казарм, один удивленно остановится, наставит палец другому в лицо:

– Ох, ты весь желтый, как свечка. Не прятал бы паек на черный день.

Тот ему отвечает:

– Ты сам и прячешь, посмотри на себя – отчего иначе ноги так распухли?

Никто не умер от голода, великое счастье. Иные заключенные, пока ходили за хворостом и кореньями, видели, что на других участках и в соседних деревнях люди умирали от голода, их выносили за околицу на дверных створках и наспех хоронили, но волки и бродячие собаки разрывали ямы и сжирали трупы.

На девяносто девятом участке никто не умер, великое счастье.

Но наверху сказали, что в стране наступили тяжелые времена – иностранцы, западные державы накинули стране удавку на шею, и потому случился неурожай, случился голод. Граждане и товарищи должны возненавидеть иностранцев – длинноносых европейцев с голубыми глазами. Во имя отечества должны пережить трудную пору, затянуть пояса потуже. В зоне перевоспитания сократили дневной паек с двух лянов муки до одного. Мальчик заведовал раздачей, выдавал муку раз в неделю, каждому человеку насыпал стаканчик бататной муки – шесть или семь лянов. С ляном муки в день от голода не помрешь. От голода не помрешь, но и прожить не проживешь. И холодно – в казарме холод, будто в чистом поле. Ветер пробирает до самых костей. Пробирает до самого сердца. Измученные голодом и холодом, люди выходят на двор, смотрят в померкшее небо. Небо укрыто холодными облаками, и люди натягивают всю одежду, что у них есть. Некоторые кутаются в одеяла и с одеялами на плечах идут копать коренья. От голода еще холоднее. От холода еще сильнее хочется есть. И когда холод с голодом хватают человека за горло, он больше не думает о завтрашнем дне. Завтра умру, но сегодня наемся и согреюсь. И вот, один человек нашел укромный уголок, ссыпал в кружку весь запас бататной муки, развел огонь и сварил густую похлебку. Выпил похлебку, стряхнул в рот последние капли, пальцем подчистил остатки в кружке. Вылизал кружку языком. По телу разлилось тепло, но на другой день сосед пошел варить себе похлебку, а он смотрит на него голодными глазами, едва не плачет:

– Профессор, можно мне глоточек?

Профессор поглядел на него через плечо, отвернулся, спрятал глаза, ничего не ответил, словно не расслышал, но сам поскорее проглотил свою похлебку – чего доброго, отнимут вместе с кружкой.

Так прошел день.

И еще один день.

На третий или четвертый голодный день человек вышел во двор, оглянулся по сторонам и побрел к дому Мальчика. У Мальчика горела жаровня, пахло мучной болтушкой. Человек бухнулся перед Мальчиком на колени, отбил Мальчику земной поклон:

– Я принес книгу, дай мне за нее лян черной муки? – И вынул из-за пазухи старинную книгу с ломкими желтыми страницами. – Том из «Энциклопедии Юнлэ»[14]14
  «Энциклопедия Юнлэ» – самая объемная энциклопедия за всю историю Китая, создавалась в 1403–1408 годах и насчитывала почти 23 тысячи томов.


[Закрыть], он пятьсот пятьдесят лет передавался в нашем роду из поколения в поколение, и я всюду возил его с собой, куда бы меня ни забросило.

Сказав так, человек протянул Мальчику книгу, и Мальчик увидел мягкие невесомые страницы, исписанные от руки мелким уставным почерком. Мальчик не знал, что такое «Энциклопедия Юнлэ», но понимал, что вещь перед ним хорошая. Взял книгу, набрал полстаканчика бататной муки. Не один лян и не два, а целых три. Шестидесятилетний владелец книги прежде служил в государственном институте истории. Он осторожно принял из рук Мальчика кулек, словно туда насыпана не мука, а сама история со всей ее тяжестью, отбил Мальчику земной поклон, спрятал кулек за пазухой и выпятился за дверь.

До вечера к Мальчику пришло еще несколько человек. Луна ледышкой застыла посреди неба, сухой ветер свистел за окном. У Мальчика были дрова, была жаровня, чтобы греться. Пять или шесть человек стояли на коленях в комнате Мальчика и видели, что Мальчик вырвал для растопки половину страниц из «Божественной комедии», а остальное бросил под стол. Люди подносили Мальчику книги, оправдывались, что не сдали книги вовремя, ведь там ни одного иероглифа против революции, но документ сверху постанавливал, что читать такие книги все равно нельзя. Книгу под названием «Физика» пятьдесят лет назад купили за границей, другую книгу – «О небе» – еще раньше привезли из Англии. И было еще несколько книг, доставшихся людям от предков. Старинные, прошитые нитками издания «Исторических записок» и «Троецарствия». Люди говорили, что принесли Мальчику редчайшие издания, таких книг на всю страну – по пальцам пересчитать. Мальчик не знал, сколько стоят старые книги. Мальчик взял книги и выдал каждому просителю по два ляна бататной муки.

И Мальчику понесли другие книги. Сначала он отсыпал лян или два ляна муки за книгу, после стал отсыпать пригоршню или половину пригоршни. А спустя две недели книги носить перестали. Книги закончились, совсем. Зато у Мальчика снова появилось много книг, он снес их во внутреннюю комнату, куда никого не пускал. Если приходила пора растопить жаровню, брал из комнаты несколько книг. И вот, Мальчик растапливал жаровню книгами, когда вошел Богослов. Весь день валил снег, люди сидели по казармам, грелись под одеялами, а Богослов выполз во двор и отправился к Мальчику. Ничего с собою не взял и на колени падать не стал, а замер истуканом посреди комнаты. Комната сияла алым светом. Мальчик сидел на свету и одной рукой листал книжку с картинками. А в другой держал жареную лепешку. Лепешка крошилась на зубах, хрупкая и тонкая, словно листок бумаги. Лепешка была из черной бататной муки, но мучное благоухание заполняло весь дом до самого потолка.

Сверля глазами лепешку, Богослов сглотнул слюну. От снега за окном свет казался тусклым и серым, но ясным. Мальчик положил лепешку на страницы книги, которыми растапливал жаровню, посмотрел на гостя – лицо Богослова светилось, будто вода под солнцем. Богослов засучил штанину. И Мальчик увидел толстую и блестящую щиколотку, похожую на водяной столб.